Вече и город

В летописях есть более определенные и конкретные данные, характеризующие недружинные слои населения, принимавшие участие в социально-политической жизни Древней Руси.

Под 968 г.

232 Пашуто В. Т. Помезания. «Помезанская Правда» как исторический источник изу­чения общественного и политического строя Помезании XIII-XIV вв. М., 1955. С. 73.

233 Там же. С. 73,124-125,132-133,138-139.

234 ПСРЛ. Т. III. С. 118; ПСРЛ. Т. I. Стб. 65-66. См. подробнее: Лукин П. В. Вече. С. 88-90.

Я. В. Лукин

лучного исхода осады «послаша Кияне к Святославу, глаголюще: „Ты, княже чю-жея земли ищеши и блюдеши, а своея ся охабивъ..."» 235.

Хотя вече здесь прямо не упоминается, совершенно очевидна здесь политиче­ская активность «киян». Они коллективно принимают решение об обороне города и после ее успешного окончания подвергают решительной критике не заботящего­ся о своей земле князя Святослава. «Кияне», или, как они еще называются в тек­сте, «люди в граде», и «люди оноя страны Днепра», по всей видимости, отличают­ся летописцем от бояр и дружины. Под 969 г. отразившийся в НПЛ мл. «Начальный свод» и ПВЛ рассказывают о том, как Святослав уже в спокойной обстановке объявляет о своем желании вновь отправиться из Киева в Переяславец матери и боярам, а не «киянам» или «людям». Отсюда можно сделать вывод, что летописец четко различал дружинную элиту и иные слои общества, называя их тут «киянами» или «людьми» 236.

Можно предположить, что под «киянами» (= «люди из града») имеются в ви­ду киевские горожане. Принимало ли участие в событиях 968 г. население киев­ской округи, сказать сложно.

Именно с горожанами отождествляются активно и самостоятельно дейст­вующие в политическом отношении «кияне» в упоминавшемся выше известии на­чального летописания под 980 г. о войне между Владимиром и Ярополком Свято­славичами. В связи со стремлением воеводы Ярополка Блуда погубить своего князя, летописец замечает, что, пока тот находился в Киеве, это было сделать не­возможно из-за горожан: «...гражены же не 6Ъ льз'Ъ оубити его» 237.

В рассказе ПВЛ под 997 Гг о белгородском киселе белгородцы, участники веча, прямо называются горожанами 238.

Также о «гражанах» идет речь и в упоминавшихся выше известиях начального летописания о событиях в Новгороде в 1016 г. по НПЛ или в 1015 г. по ПВЛ, свя­занных с конфликтом между новгородцами и нанятыми князем Ярославом Вла­димировичем варягами. Еще Л. В. Черепнин указывал: «По тону рассказа видно,

235 ПСРЛ. Т. I. Стб. 67.

236 X. Ловмяньский считает, что требования киевлян по отношению к Святославу «были сформулированы на том самом вечевом форуме, что и в прошлый раз» (т. е. во вре­мя печенежской осады), и предполагает, что ключевую роль на этом форуме играл «глас киевского народа» (Lowmianski Я. Poczqtki. Т. IV. S. 106-107). Ниже он отмечает, что «по крайней мере, с 968 г. в вечах не принимает участие сельское население, включают они только жителей города...» (Ibidem. S. 108). Несколько забегая вперед, отмечу, что польский историк совершенно справедливо, на мой взгляд, понимал вече эпохи Киевской Руси и раз­дробленности как явление чисто городское.

23? ПСРЛ. Т. I. Стб. 77; Ср.: ПСРЛ. Т. III. С. 126.

238 ПСРЛ. Т. I. Стб. 128.

Вече: социальный состав

83

что это не просто совещание с командным составом, а более широкое собрание новгородских „гражан"»239. Действительно, в самом начале указывается, что Яро­слав «разгн^вася на гражаны» 24°, т. е., по-видимому, речь шла о конфликте князя со всеми новгородцами, а не только с перебитыми им «славными воями». Логично допустить, что в вече принимали участие и согласились помочь Ярославу именно новгородские горожане (возможно, вместе с оставшимися в живых «славными воинами») 241.

Выше уже рассматривалось известие ПВЛ под 1096 г., где идет речь о попытке русских князей заключить мирное соглашение242. Среди групп населения, имею­щих право принимать участие в политической жизни, представлены и «люди град­ские».

В этом перечислении отсутствует всякое упоминание сельских жителей или некоей совместной общности свободных городских и сельских жителей — «воло-щан». Напротив, Олег Святославич, явно желающий в оскорбительном тоне отве­тить на предложение князей, заявляет, что ему негоже приносить присягу перед лицом епископов и смердов. Конечно, в данном контексте «смерды» — просто ру­гательство. Но иногда и брань может быть красноречивой. Из слов Олега понятно, что он считал смердов людьми низкого положения, об этом же говорит и реплика летописца о том, что Олег «въсприим смысл буи и словеса величава». Как бы ни оценивать социальный статус смердов, ясно, что это негородские жители, зани­мающиеся сельским хозяйством. Иными словами, летописец как бы подчеркивает абсурдность сопоставления боярско-дружинной элиты и «людей градских» со смердами243. Одновременно он очевидным образом одобряет предложение Свя-тополка Изяславича и Владимира Мономаха, признавая тем самым заключение княжеского союза при гарантии со стороны духовенства, дружины и горожан де­лом совершенно естественным и осуждая Олега «Гориславича» за неуместную брань. Это означает, что летописец считал участие «людей градских» как опреде­ленной группы населения в социально-политической жизни нормальным явлени­ем244.

239 Черепнин Л. В. Пути и формы. С. 44. 24° ПСРЛ. Т. III. С. 174. 241 См. подробнее в разделе о «воях». '242 См.: ПСРЛ. Т. 1.0гб. 229-230.

243 Только как курьез можно расценить замечание И. Я. Фроянова о том, что это лето­писное сообщение якобы «намекает на то, что за „людьми градскими" скрывались демокра­тические элементы Киева», так как «недаром Олег уподобил их смердам» (Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки. С. 130). Если буквально придерживаться логики И. Я. Фроянова, можно прийти к выводу, что княжеские бояре и дружинники — это тоже «демократические элементы», ведь, вполне возможно, бранное «смерды» относится и к ним. Все это, разуме­ется, вовсе не означает, что те слои киевского общества, которые историк называет «демо­кратическими элементами», не принимали участия в социально-политической жизни, речь идет о том, что сделанный им вывод не следует из цитированного им источника.

244 Л. В. Черепнин полагал, что в этом рассказе выступает киевский городской совет, в который входили «и бояре, и городской патрициат, и представители духовенства» (Череп-

Я. В. Лукин

социально-политической жизни горожан, не принадлежащих к дружинной элите, что сторонники идеи о чисто феодальном составе веча (С. В. Юшков, П. П. Толоч-ко и др.) не обратили на него никакого внимания.

В «Повести об ослеплении Василька Теребовльского», находящейся в составе ПВЛ под 1097 г., сообщается, что после того, как братья Василько и Володарь Рос-тиславичи осадили Владимир Волынский, где «затворился» Давыд Игоревич, они «...послаша к Володимерцем, глаголя: „Не вЬ ли придохом на град вашь, а не на вас, но на врагы своя, (на — Ип, X) Туряка, и на Лазаря, и на Василя, ти бо суть намолвили Давыда, и тех есть послушалъ Давыдъ и створилъ се зло. Да аще хоще-те за сих битися, да се мы готови, а любо дайте врагы наша". Гражане же, се слы-шавъ, созваша в^че, и pkina Давыдови людье: „Выдай мужи сия, не бьемъся за сихъ, а за тя битися можем.

пин Л. В. Пути и формы. С. 30). Однако в летописном известии ни совет как «институт», ни само это слово не упоминается. Неясно и что понимает исследователь под «городским пат­рициатом». В недавно вышедшей работе на это известие обратил внимание В. Я. Петрухин. По его мнению, «для восстановления поряда — ряда Ярослава — братья (т. е. Владимир и Святополк. — П. Л.) готовы собрать собор из представителей разных слоев населения Руси, включая горожан... Общерусский собор должен был собраться впервые...» (Петрухин В. Я. Древняя Русь. Народ, князья, религия // Из истории русской культуры. М., 2000. Т. I. Древняя Русь. С. 197). Почему авЧгор так настойчиво употребляет термин «собор» (а не, например, «совет» или «вече», которые равно подходили бы сюда), остается непонятным.

245 ПСРЛ. Т. I. Стб. 268.

246 В монографии 1995 г. И. Я. Фроянов почему-то называет Туряка, Василя и Лазаря «представителями владимирской общины». Единственным «доказательством» этого явля­ется то, что «пребывание в тот момент Туряка, Лазаря и Василя в Луческе, попытки Лазаря и Василя укрыться в Турийске намекают на связь этих людей с владимирской земщиной» (Фроянов И. Я. Древняя Русь. Опыт исследования... С. 542). Не говоря уже об использова­нии ученым явно анахронистичной терминологии («земщина»), непонятно, какую связь он усматривает между пребыванием недругов Василька Теребовльского в Луческе и Турийске и их принадлежностью к владимирской «общине».

Вече: социальный состав

85

Вряд ли был другим состав участников еще одного веча во Владимире Волын­ском, о котором говорится в том же источнике 247.

В упоминавшемся выше известии Ип. под 1123/1124 г. об осаде Владимира Волынского Ярославом Святополчичем также идет речь о именно о горожанах. Летопись описывает, как в ходе осады Ярослав «...молвяше тако АндрЪеви и горо-жаномъ: „То есть градъ мои, оже ся не отворите, ни выйдете с поклономъ, то оуз-рите — завътра приступлю къ граду и възму городъ"» 248. Горожане здесь занима­ют активную позицию, выражающуюся в поддержке Андрея и Владимира Мономаха, и участвуют в обороне Владимира Волынского. Ярослав же грозит по­этому не только Андрею, но и горожанам. При этом, как бесспорно следует из ци­тировавшегося выше параллельного известия МЛС, эти горожане (по версии МЛС„ — «люди градские») отделяются от княжеской дружины 249. В Ип. «дружи­на» и «люди градские» объединяются общим наименованием; там говорится о со­вете князя «съ всими людми своими».

Под 1145 г. в Ип. читается повествование о приглашении галичанами Ивана Ростиславича Берладника и об изгнании его Володимирком Володаревичем 25°: «...послашася Галичане по Ивана по Ростиславича въ Звенигородъ и въведоша к co6t в Галичь. Володимиръ же слышавъ, съвкоупи дроужиноу и прииде на нь к Галичю, и ста около города, и, выЪздяче из города, бьяхоуся крепко, и мнози па-дахоу от обоихъ. И бишася оль 3 неделЬ. В неделю же мясопоусноую на ночь вы-стоупи на Hi Иванъ с Галичаны и много бишася, и побиша оу Ивана дроужины много, и застоупиша и от града, и нелзЬ бяше възъвратитися емоу оу градъ. И пробЬже сквозЪ полкъ к Доунаю, и оттоуда полемъ приб'Ьже ко Всеволодоу Кие-воу. Галичане же всю неделю бишася по ИванЪ с Володимиром и ноужею отвори-шася...»251. Выявляется высокая степень социально-политической активности, самостоятельности галичан: они сами призывают Ивана Берладника и доброволь­но воюют за него, продолжая оказывать сопротивление даже после его бегства. При этом галичане, во-первых, судя-по тексту летописи, отделяются как от дружи-

выдовыми мужами». Но это само по себе ни о чем не свидетельствует, ведь из летописного текста ясно видно, что речь идет о лицах, дорогих для князя и чужих для «гражан» Влади­мира-Волынского; именно князь пытается их спасти, а владимирцы относятся к их судьбе совершенно равнодушно.

247 См.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 271-272. Ср. неосновательное мнение В. Т. Пашуто о чисто «простонародном» составе этого веча (Пашуто В. Т. Черты политического строя. С. 27). См. подробнее: Лукин П. В. Вече. С. 124-125.

24« ПСРЛ. Т. II. Стб. 287.

249 См.: ПСРЛ. Т. XXV. С. 28-29.

250 В литературе до сих пор встречается ошибочная дата событий в Галиче — 1144 г. (см., например: БугановВ. И. Очерки истории классовой борьбы в России. М., 1986. С. 34; Фроянов И. Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995. С. 547). Между тем 6652 г. в Ип. — мартовский, а противостояние Ивана Берладника и Владимирка имело место в январе-феврале, что дает 1145 г. от Р. X. (см.: Бережков Я. Г. Хронология. С. 146).

251 ПСРЛ. Т. II. Стб. 316-317.

г

86

Я. В. Лукин

ны Берладника, так, естественно, и от дружины Владимирка; с другой стороны, они четко связываются именно с «градом». Никаких сведений об участии в этих событиях сельских жителей или «волощан» нет.

Под 1146г. Ип. сообщает о вече в Звенигороде Галицком, собравшемся во время осады города киевским князем Всеволодом Ольговичем: «...въторыи день створиша втэче Звенигородьчи, хотяче ся передати. И 6k oy нихъ воевода Володи-мирь моужь Иванъ Халд'Ьевичь, изома оу нихъ моужи 3, и оуби я, и когождо ихъ, перетенъ наполъ, поверже я исъ града — гЬмь и загрози имъ. И начата ся Звени-городьци оттол-Ь бити безъ льсти. Видивъ же то Всеволодъ, нача досп'Ьвати, яко взяти городъ. Въ 3 же день пристоупиша вси ко градоу, по зорямъ бишася до по-здьноЪ вечернЪ, и зажгоша городъ въ трехъ мЪстехъ, гражане же Божиею помо­щью оугасиша» 252. Обращает на себя внимание следующее: в вече, несомненно, участвуют горожане (о сельских жителях никаких упоминаний нет); с другой сто­роны, в вече не участвует Иван Халдеевич — воевода Владимирка Галицкого — и не соглашается с его решениями. В. Т. Пашуто замечает по поводу этого известия: «Состав веча не раскрыт, но упомянуты три городских „мужа", пытавшиеся его собрать. Мужи — это не простолюдины»253. Это замечание основано на недора­зумении. Источник упоминает не «городских мужей», а просто «мужей». Однако, как отмечалось выше, вопреки часто встречающемуся в историографии мне­нию254, которого придерживался и В. Т. Пашуто, слово «муж» было не социаль­ным термином, а понятием общего характера с очень широким значением. Кроме того, даже если допустить, что эти «мужи» относились к общественной элите, яс­но, что вече состояло не только из них; их участие в собрании 255 никак не ограни-

252 ПСРЛ. Т. И. Стб. 320.

253 Пашуто В. Т. Черты. С. 28. Похожее мнение, правда, без ссылки на В. Т. Пашуто, высказал и Ю. Гранберг: «По-видимому, несколько, вероятно, выдающихся горожан орга­низовали вече (собрание), на котором желание сдаться было публично выражено. Но вое­вода князя действовал быстро и казнил трех лидеров — т. е. вероятнее всего, организаторов веча. Решение сдаться было, видимо, принято не на вече собравшимся населением, но ско­рее было инициировано небольшой группой людей, которые с помощью созыва веча на­деялись завоевать поддержку всего населения» (GranbergJ. Veche in the Chronicles. P. 76).

254 Комментируя это летописное известие, К. Цернак подчеркивает, что во время оса­ды «Звенигородом управлял воевода Владимирка, муж Иван Халдеевич» (Zernack К. Die burgstadtischen Volksversammlungen. S. 109). Немецкий исследователь расставляет акценты, представляется, не вполне верно. Фразу «и бЪ оу нихъ воевода Володимирь моужь Иванъ ХалдЪевичь» нужно переводить: «И был у них воеводой Владимиров муж Иван Халдее­вич», ударение здесь делается не на том, что последний был «мужем», а на том, что он был «мужем Владимира» — т. е. дружинником галицкого князя.

255 Возможно, они даже руководили вечем (или были его зачинщиками, инициатора­ми), на что намекает фраза в Московском летописном своде конца XV в., уточняющая, что эти 3 мужа «б-вша началницы в-бчю тому» (ПСРЛ. Т. XXV. С. 36; о значении слова «началь-никъ» см: СДРЯ. М., 2002. Т. V. С. 213-214). Эти слова, вероятно, заслуживают доверия, так как данная статья МЛС относится, как установил А. Н. Насонов, к «очищенному тексту южнорусского источника», близкому к Ип., но сохранившему в ряде случаев лучшие чтения (Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII в. М., 1969. С. 288).

Вече: социальный состав 87

чивает круг его участников. Ближе к истине (если считать «мужей» частью элиты) был К. Цернак, когда писал о подавлении «путем кровавой расправы с тремя знат­ными людьми попытки городских жителей ... в соответствии с решением веча сдать город киевской партии» 256. Итак, вече определенно в этом сообщении вы­ступает в качестве формы коллективной политической деятельности горожан 257.

Ниже в той же летописи рассказывается о войне между Мономашичами и Ольговичами, последовавшей после убийства киевлянами Игоря Ольговича. В ча­стности, сообщается о разорении Изяславом и Ростиславом Мстиславичами горо­дов Черниговской земли: «Изяславъ же Мьстиславич с братомъ своимъ Ростисла­вом ... пришедше ко Всеволожю полкы своими и взяшя Всеволожь градъ на щитъ, и ина в нЪмъ бяста два города вошла. Слышавше инии гради Оунен'Ьжь, БЪлавежа, Бохмачь, оже Всеволожь взять, и поб^гоша Черниговоу, и инии гради мнози бЪжаша. Слышавше Изяславъ и Ростиславъ, посласта по них, и пост/иг/оша на поли. И тоу взяша ты три городы, а инии оу/и/доша. Изяславъ же повелЪ зажечи грады ты»258. Здесь собственно о социально-политической активности населения никаких сведений не содержится, но это известие важно для нас тем, что в нем «город» выступает в качестве единой общности, как синоним слова «горожане» («гражане»)259. «Города» (разумеется, в смысле «горожане») входят здесь в дру­гой город; затем другие «города» узнают о взятии Всеволожа и т. д. Такое значе­ние понятия «город» — весомый аргумент против теорий об исконной общинно-сти Древней Руси, отсутствии в ней четкого разделения между городом и селом.

Сообщение Ип. под 1154/1155 г. о том, как вокняжившийся в Киеве Рости­слав Мстиславич после смерти своего брата Изяслава и дяди Вячеслава планиро­вал поход против другого претендента на киевский стол Изяслава Давыдовича черниговского, также свидетельствует о политической значимости горожан. Рос­тислав советовался с другими князьями и со своими «мужами», стоит ли ему «пойти Чернигову». «Мужи же бороняхуть ему, — по словам летописца — пойти Чернигову, рекучи ему: „Се Богъ поялъ строя твоего Вячеслава, а ты ся еси с люд-ми Киев^ не оутвердилъ, а по^ди л'Ьпле в Киевъ, же с людми оутвердися. Да аче стрыи придеть на тя Дюрги, пон-fe ты ся съ людми оутвердилъ будеши, годно ти ся с ним оумирити, оумиришися, пакы ли а рать зачнеши"» 2^о.

Таким образом, по благоразумному совету своей дружины (М. С. Грушевский даже предполагал, что это могли быть киевские бояре, «хорошо знавшие настрое­ние населения» 261) Ростислав Мстиславич должен был «утвердиться» с «людьми в

256 Zernack К. Die burgstadtischen Volksversammlungen. S. 109-110.

257 Характерно, что И. Я. Фроянов, правильно отмечая участие в звенигородском вече именно горожан, не делает отсюда никаких выводов и даже не ставит вопроса о проверке своей идеи об участии в вече «волостного населения» (см.: Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки. С. 165,183).

2*8 ПСРЛ. Т. П. Стб. 358.

259 Интересно, что этого значения слова «город» («град») нет в «Словаре древнерус­ского языка XI-XIV вв.» (см.: СДРЯ. М., 1990. Т. И. С. 357-358, 378-379).

260 ПСРЛ. Т. II. Стб. 473-474.

261 Грушевский М. С. Очерк истории. С. 195.

Я. Б. Лукин

Киеве» и только после этого начинать какие-либо серьезные военные предпри­ятия. «Люди в Киеве» — очевидно, уже не раз встречавшиеся нам киевские «лю­ди градские». В этом описании раскрывается механизм принятия важнейших политических решений киевскими князьями того времени: решения принимает княжеско-дружинная элита, но горожане могут им не подчиниться и повлиять на них.

Под 1156/1157 г. НПЛ излагает обстоятельства избрания нового новгород­ского епископа, в котором принимает участие «всь град людии», т. е., если бук­вально понимать текст, с одной стороны, не только новгородские бояре, но, с дру­гой стороны, только горожане. Характерно при этом, что в торжественной церемонии участвовали исключительно городские священники («вси попове го-родьстии») и не было сельских262.

В междоусобице в Новгороде, описанной в НПЛ под 1157 г., также, очевидно, участвовало лишь городское население. Причиной столкновений стало, по лето­писи, желание части новгородцев изгнать князя Мстислава Юрьевича: «Бысть ко-тора зла въ людьхъ, и въсташа на князя Мьстислава на Гюргевиця, и начяша изго-нити из Новагорода, търговыи же полъ сташа въ оружии по немь; и съвадишася братья, и мостъ переимаша на Вълхове, и сташа сторожи у городьныхъ воротъ, а друзии на ономь полу, малы же и кръви на прольяша межи собою» 263. Расслоение тут носит не социальный, а территориальный характер: противостоят друг другу Софийская и Торговые стороны Новгорода. Ясно, однако, что сельское население Новгородской земли никакого участия в борьбе вокруг княжеского стола не при­нимало.

Выше уже упоминалось известие Ип. под 1158 г., в котором идет речь о про­тивостоянии в Полоцкой земле между Рогволодом Борисовичем и Ростиславом Глебовичем, начавшейся с борьбы за Друцк, где княжил сын Ростислава Глеб. Дрючане, проявляющие заметную политическую активность (они изгоняют одно­го князя и приглашают другого), прямо называются в тексте летописи «горожана­ми» 264.

То же самое относится и к вечу в Полоцке, обсуждавшему в том же году во­прос об изгнании одного князя и приглашении другого. В Ип. рассказывается, как полочане пытались обманом заманить к себе на вече тогдашнего князя Ростислава Глебовича265. Ясно, что приглашать князя к себе в город могли только горожане, а не «широкие народные массы» Полоцкой земли.

Под 1166/1167 г. в Ип. читается известие о борьбе за Стародуб между двумя представителями черниговских Ольговичей: Олегом Святославичем и Ярославом Всеволодичем. При этом инициативу в данном случае проявили не князья, а сами стародубцы: «Олегъ ... notxa къ Стародубу. Стародубци бо прислалися бяху ко Олгови. Оупереди помочь Ярославля в городъ, и горожаномъ нЪлз'Ь бЪ мысли

262 ПСРЛ. Т. III. С. 29-30.

263 ПСРЛ. Т. III. С. 30.

264 ПСРЛ. Т. П. Стб. 493-494.

265 См.: ПСРЛ. Т. П. Стб. 495.

Вече: социальный состав 89

своея створити. Олегъ же воротяся опять гнЪвы, много (людей266) взя в по-лонъ»267. И вновь в политическую борьбу вмешиваются именно горожане.

Ниже в Ип. рассказывается о поездке Ростислава Мстиславича в Новгород и Смоленск: «...иде (Ростислав. — П. Л.) Смоленьску. И начаша и срЪтати лутшии мужи Смолняны за 300 верстъ, и за тЪмъ оусрЪте и сынъ Романъ, и епископъ Ма-нуилъ, и ВнЬздъ, и малЪ не весь градъ изиде противу ему»268. Первыми встречали князя «лучшие мужи Смоляне», но затем в торжественной церемонии участвовал весь «град», т. е. смоленские горожане. Сельские жители вообще не упоминаются. Вполне возможно, конечно, что они выходили «за 300 верст» от Смоленска на­встречу князю, существенно, однако, что с точки зрения летописца, они оказыва­ются не только вне реальных договорных отношений с князем, о чем говорилось выше, но и не принадлежат к социальным группам, имеющим право на участие в политической жизни даже на символическом, ритуальном уровне.

Под 1167 г. в Ип. содержится уже цитировавшееся известие о тайном вече «по двором» в Новгороде, в ходе которого было решено изгнать из Новгорода князя Святослава Ростиславича269. Конечно, у себя на дворах могли собираться лишь новгородские горожане. Вряд ли на этом вече могла быть представлена «масса волощан», чье пришествие в город обессмыслило бы всякую тайну.

Еще одним свидетельством, подтверждающим распространенность в древне­русском языке понятия «город» в значении «горожане», может служить сообще­ние Ип. под 1169г. о вторжении изгнанного из Киева Мстислава Изяславича во владения Владимира Андреевича дорогобужского: «Мьстиславу же городы прЪдаяхуся. И възведе городъ Шюмескъ, и посла Володимирю посадника Паоука, кормилця Володимиря. Тамо же посла и ины городы, многы повоевовавъ (sic! — П. Л.) и пожегъ, воротися въ свояси» 27°. Здесь «город» — не только населенный пункт, но и общность горожан. Мстислав Изяславич выводит («възведе» 271) город Шумск, «посылает» захваченные города — естественно, это относится к людям, а не к стенам и зданиям. Горожане проявляют определенную политическую само­стоятельность: они сами «предаются» князю.

Обратный пример как будто можно увидеть в летописных рассказах (1169 г.) об изгнании из Владимира-на-Клязьме епископа Федорца: «...вся земля Ростов­ская не въсхотЬ благословения, оудалися от него. И тако и сьи нечьтивыи нЪ въсхотЪ послушати хр/ис/толюбиваго князя Андр-Ья (Боголюбского. — Я. Л.), ве-лящю ему ити ставиться къ митрополиту Киеву. Hi въсхогЬ, паче же Богу не хо-тящю его и святой Богородици, извьрже его изъ земли РостовьскоЪ» 272. Здесь фи­гурируют не ростовские или владимирские горожане, а вся Ростовская земля. Но в

266 Конъектура по МЛС (см.: ПСРЛ. Т. XXV. С. 74).

26? ПСРЛ. Т. И. Стб. 525-526.

26» ПСРЛ. Т. И. Стб. 528.

269 См.: ПСРЛ. Т. И. Стб. 537.

2?0 ПСРЛ. Т. И. Стб. 546.

2?1 См.: СДРЯ. Т. II. С. 17.

2?2 ПСРЛ. Т. И. Стб. 551; ср.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 355.

90

Я. В. Лукин

этом отрывке говорится не о принятии политического решения как такового, с чем мы встречались много раз выше, а о нравственно-религиозном отторжении паствы от своего пастыря, которая, разумеется, состояла как из городских, так и из сельских жителей. Собственно «организационный» вопрос решается самим кня­зем 273.

В благочестивых летописных рассуждениях под 1169/1170 г. о «грехах» нов­городцев, осмелившихся противиться Андрею Боголюбскому: «Тако и сия люди Новьгородьскыя наказа Богъ и смЪри я дозЪла за преступленье крестное, и за гордость ихъ наведи на ня, и милостью своею избави град ихъ» 274, объектом об­винения являются не все жители Новгородской земли, а жители «града», новго­родцы-горожане. Именно они ответственны за преступление крестного целования в отношении князей.

Под 1174г. в Ип. и Лавр, рассказывается о грабежах в Боголюбове после ги­бели Андрея Боголюбского: «ГорожанЪ же Боголюбьци розграбиша домъ княжь; и делатели, иже бяху пришли к д'Ьлу: золото и серебро, порты и паволокы, имЪ-ние, емуже не 6i числа. И много зла створися вь волости его: посадниковъ и тиву-новъ домы пограбиша, а самЪхъ и дЪтскиЪ его, и мечникы избиша, а домы ихъ пограбиша ... грабители же и ись селъ приходяче грябяху, тако же и Воло-димЪри» 275. Существенно, что, хотя среди грабителей были как городские, так и

273 Ю. А. Лимонов на основании предшествующих слов летописца: «...чюдо сътвори Богъ и святая Богородица новое Володимири городЪ. Изъгна Богъ и святая Богородица Володимирьская злаго и пронырливаго и гордаго лестьця лживаго владыку Федорьца из Володимиря от святой Богородици церкви Златоверхой» (ПСРЛ. Т. П. Стб. 551), пришел к выводу о том, что здесь зафиксировано первое проявление стремления владимирцев к го­родским вольностям, поскольку, по его мнению, «чудо, которое „створи Бог и святая Бого­родица", заключалось в изгнании Феодора из Владимира, а только уж потом из „всея земли Ростовьская"» (Лимонов Ю. А. Владимиро-Суздальская Русь. С. 125-126). Действительно, из дальнейшего перечисления в летописи «вин» Федорца следует, что больше всего постра­дали от него владимирские горожане (см.: ПСРЛ. Т. П. Стб. 551-552), но в то же время, как мы видели, в тексте прямо говорится о том, что им недовольна была вся Ростовская земля, специально же о владимирцах ничего не сказано.

274 ПСРЛ. Т. I. Стб. 362; ср.: ПСРЛ. Т. И. Стб. 561.

275 ПСРЛ. Т. II. Стб. 592; ср.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 369-370. В Лавр, в числе грабителей на­званы также «дворане», отделяющиеся от боголюбских горожан. Вообще, в литературе во­прос о том, кто кого грабил в Боголюбове, решался неоднозначно. Н. М. Карамзин, напри­мер, изящно обошел все сложные места: «Народ, как бы обрадованный убиением Государя, везде грабил домы Посадников и Тиунов, Отроков и Мечников Княжеских; умертвил множество чиновников, предавался всякого рода неистовству...» (Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. III. С. 370). То есть историк там, где в одной летописи говорит­ся о горожанах и сельских жителях, а в другой — еще и о дворянах, воспользовался рас­плывчатым и неопределенным понятием «народ»; «делателей» он вообще не упомянул. С. М. Соловьев передал это место так: «...явились на княжий двор жители Боголюбова и остальные дворяне, пограбили, что осталось от заговорщиков, потом бросились на церков­ных и палатных строителей, призванных Андреем в Боголюбов, пограбили их» (Соловь­ев С. М. История. Кн. 1. С. 543). Из слов С. М. Соловьева непонятно, по отношению к кому

Вече: социальный состав

91

сельские жители, с точки зрения летописца, это не были представители единого «людства», но две различные категории населения. Конечно, грабежи в Боголю­бове, вне зависимости от того, видеть ли в них чисто уголовные преступления 276 или проявления социального протеста 277, не могут быть отнесены к «легитимной» социально-политической деятельности. Для нас этот фрагмент важен прежде все­го тем, что в нем проводится четкое разделение между горожанами и сельскими жителями.

Ниже в Лавр, излагаются события, связанные с началом войны в Северо-Восточной Руси между Юрьевичами и Ростиславичами 278. Выше уже говорилось, что в этом сообщении действуют две категории владимирцев. Первая — это вла­димирская дружина, о которой сказано, что, когда в городе «затворился» Михалко Юрьевич, ее там не было. Ниже упоминаются другие «володимерци», не принад­лежащие к боярско-дружинной элите Северо-Восточной Руси; они активно высту­пают на стороне Юрьевичей, но в конечном счете их сопротивление было сломле­но. Эти «владимирцы», которых ростовцы именовали «холопами-каменщика­ми» 279, несомненно, — горожане. Никаких свидетельств об участии в указанных

дворяне-грабители «остальные» — к горожанам или заговорщикам (видимо, верно второе, но изложение является весьма туманным). С другой стороны, исследователь ясно и четко (и, представляется, совершенно правильно) определил в «делателях» жертв грабежей. М. Н. Тихомирову казалось, что «конструкция фразы не очень ясна. Кто грабил, — спра­шивал ученый, — горожане и дворяне, ограбившие „делателей", или сами „делатели"?» (Ти­хомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания. С. 230, примеч.). По мнению Л. В. Че-репнина, «основным участником восстания было городское население, прежде всего ремесленники. Лаврентьевская летопись указывает, что в разгроме княжеского двора при­няли участие и дворяне. Поднялись также окрестные сельские жители» (Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения. С. 268). Историк, очевидно, полагал, что «делате­ли» — участники грабежей, иначе откуда он взял ремесленников, ведь они в летописном тексте не упоминаются? На самом же деле текст статьи Ип. кажется совершенно прозрач­ным: горожане, а потом сельские жители разграбили княжеский двор, мастеров-строителей (слово «делатели» употреблено, конечно, в винительном падеже, так как оно находится в ряду других существительных в винительном падеже) и т. д.

276 См.: Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. III. С. 369; Соловьев С. М. История. Кн. 1. С. 543; Ключевский В. О. Сочинения. М., 1989. Т. 1. С. 325.

277 Так, М. Н. Тихомиров оценивал эти грабежи как «стихийные выступления горожан и смердов» (Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания. С. 232), имея в виду под последними грабителей, приходивших из сел, однако эти последние в летописи «смердами» не называются. Л. В. Черепнин, что правильнее, писал просто о сельских жителях (см.: Че­репнин Л. В. Общественно-политические отношения. С. 268).

27« См.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 372-374; ср.: ПСРЛ. Т. П. Стб. 596-598.

279 Наименование ростовцами владимирцев «холопами-каменщиками» обсуждалось в историографии. А. Н. Насонов полагал, что это выражение «ростовцы употребляют как эпитет, долженствующий подчеркнуть их презрительное отношение к подчиненному им пригороду ... и, конечно, не челядь во Владимире выступала с ... независимыми политичес­кими притязаниями» (Насонов А. Н. Князь и город. С. 14-15; см. также: Лимонов Ю. А. Вла-димиро-Суздальская Русь. С. 136). Социальную реальность видел в этом наименовании

92

Я. В. Лукин

событиях сельских жителей нет, кроме того, эти «владимирцы» требуют от Рости-славичей, чтобы они не сотворили зла именно в городе, а не, например, в волос­ти—а это было бы логично, если бы владимирцы представляли собой единую бессословную общность «волощан». Обращает на себя внимание и договорный характер отношений между князем и горожанами: хотя владимирцы потерпели поражение, Ростиславичи их «оут-Ьшиста» (т. е. «принесли утешение», «успокои­ли»280), после чего Ярополка Ростиславича владимирцы «посадиша ... в городЪ Володимери на столтэ въ свягЬи Богородиц^, весь порядъ положше» 281. При этом, правда, социально-политические запросы (и, очевидно, возможности) горожан за­трагивают только то, что касается их непосредственных интересов (князья не должны «творить зла» в их городе, должно быть обеспечено равенство с другими городами и т. д.). Характерно в этом отношении, что князья делят «волость Рос­товскую» без согласия горожан. Впрочем, конкретное содержание отношений ме­жду князьями и городами в Древней Руси — задача для отдельного исследования.

В этом же контексте нужно, видимо, рассматривать и цитировавшуюся уже сентенцию Лавр, под 1175 г. о вечевом строе, которую в силу ее принципиальной значимости стоит привести целиком. После поражения Ростиславичей произошло следующее: «Мьстислав же бЪжа Новугороду, а Ярополкъ Рязаню, а Ростислав-люю матерь их с снохома прияша Володимерци. Михалко же npntxa Володимерю (со братомъ своимъ Всеволодомъ — РА), да городы святое Богородици, яже 6t отъялъ Ярополкъ. И бысть радость велика в Володимери градЪ, видяще оу собе великого князя всея Ростовьскыя земли. Мы же да подивимся чюдному (чюду но­вому — РА) и великому, и преславному матере Божья, како заступи град свои от великих бЪдъ, и гражаны своя оукрЪпляеть, не вложи бо имъ Богъ страха, и не оубояшася, князя два имуще въ власти сей, и боляръ ихъ прощенья ни во чтоже положиша. За 7 недель безо князя будуще в Володимери градЬ, толико възложьше всю свою надежю и оупованье к святки Богородиц^ и на свою правду. Новгородци бо изначала, и Смолняне, и Кыяне, (и Полочане — РА), и вся власти якоже на до­му (думу — Р) на вЪча сходятся, на что же старейшин сдумають, на томь же при­городи стануть 282. А здЬ городъ старый Ростовъ, и Суждаль, и вси боляре хотяще свою правду поставити, не хотяху створити правды Божья, но „како нам любо, — рекоша, — тако створим. Володимерь е пригородъ нашь", противящеся Богу и святки Богородиц^, и правдЪ Божьт>, слушающе злых человекъ развратниковъ, не хотящих намъ добра завистью: граду сему и живущим в немь. Постави бо преже

Н. Н. Воронин. По его мнению, оно свидетельствует о том, что среди владимирцев главную роль играли простые горожане, «народ» (см.: Воронин Я. Я. К характеристике владимир­ского летописания 1158-1177 гг. // Летописи и хроники. 1976 г. М., 1976. С. 28, 33).

280 См.: Срезневский И. И. Материалы. Т. III для словаря древнерусского языка. Стб. 1324.

281 ПСРЛ. Т. I. Стб. 374.

282 Ср. в «Летописце Переяславля Суздальского»: «Новгородци бо изначяла, и смол-няне, и кыяне, и полочяне, и вся власти на думу на вЪчя сходятся, на что ж стар-вишии сду­мають, на том же пригороди стануть» (ПСРЛ. Т. XLI. С. 104).

Вече: социальный состав 93

градо-сь великий Володимерь, и потомъ князь Андреи, сего же Михаила (и брата его Всеволода — РА) избра (Богъ и — РА) святая Богородица... Не разум-Ьша правды Божья исправити Ростовци и Суждалци, давний творящеся старейшин. Новии же людье мЪзинии Володимерьстии283. оуразум-Ьвше, яшася по правъду крЪпко, и рекоша вси собЬ: „Любо Михалка князя co6t налЪземъ (и брата его Все­волода — РА), а любо головы своЪ положим за святую Богородицю и за Михалка". И оутЬши и (ихъ — РА) Богъ и святая Богородица чюдотворная Володимерьская, егоже бо человекъ просить у Бога всЬм сердцмь, то Богъ его не лишить. Се бо Во-лодимерци прославлени Богомь по всей земьли, за ихъ правду Богови имъ пома-гающю»284.

В историографии, начиная с В. И. Сергеевича, господствовало мнение о том, что это сообщение рисует изначальность и всеобщность вечевого строя на Руси. Однако и сам В. И. Сергеевич, и многие последующие исследователи весьма неоп­ределенно писали о его социальной сущности. С одной стороны, ученый отмечал в связи с этим известием: «Веча собираются во всех волостях. Они составляют ду­му волости. Решения, принятые на вече главными представителями волости, старшими городами, по общему правилу, принимаются к исполнению пригорода­ми» 285. Таким образом, он вроде бы считал, что в вече участвует только население «старшего» города, чьи решения обязательны для всех остальных жителей волос­ти. Но в другом месте В. И. Сергеевич, словно забывая о собственном постулате, пишет: «...волость, с точки зрения вечевой жизни, составляет одно целое. На вече­вых собраниях имеет право участвовать все свободное население волости»286 (т. е., получается, и пригорожане, и сельские жители). При этом, как это ни пара­доксально, В. И. Сергеевич ссылается на те же самые слова владимирского лето­писца: «...и вся власти на вече, как на думу сходятся». Такое же противоречие, но в несколько смягченном виде обнаруживается и у М. Ф. Владимирского-Буданова. «Вече, как власть государственная, состоит из граждан старшего города: классическое место летописи .„ означает не собрание всей волости (власти), а старших городов», — пишет он. При этом ниже утверждается нечто совсем иное: «Участие пригорожан на.вече старшего города возможно; всякий свободный чеЛо-век, где бы он ни жил, может (имеет право) быть членом веча старшего города, ибо идея всенародного участия во власти сохраняется». Правда, М. Ф. Влади-мирский-Буданов оговаривается, что «так как фактически собрание всех жителей государства, при обширности территории, становится невозможным, то действи­тельное участие пригорожан бывает лишь случайно и не необходимо»287. Но ведь это касается только жителей отдаленных пригородов (например, Пскова и Ладоги для Новгорода). А как же селяне? Ведь среди них могли быть тоже свободные лю-

283 ЛПС всюду добавляет к владимирцам переяславцев (см.: ПСРЛ. Т. 41. С. 105).

284 ПСРЛ. Т. I. Стб. 377-378.

285 Сергеевич В. И. Русские юридические древности. Т. П. С. 1.

286 Там же. С. 55.

287 Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. Пг.; Киев, 1915. С. 53, 54.

94

Я. В. Лукин

ди, и теоретически жители близлежащих сел вполне могли собираться на город­ское вече (как, к примеру, в Древней Греции жители Аттики участвовали в афин­ском народном собрании). М. Ф. Владимирский-Буданов этот вопрос не ставит. Именно к рассматриваемой фразе Лавр, относится уже цитировавшееся замечание А. Е. Преснякова: «Главный город стал представителем земли; его вече — верхов­ной властью волости. В идее — это народное собрание всей волости; и пригорожа-не, на что имеются прямые указания, и, вероятно, хотя указаний нет, вообще сво­бодные жители земли могли участвовать на вече: под „кыянами" надо разуметь часто не жителей только Киева, а Киевской земли» 288. Иными словами, об уча­стии сельских жителей в вече указаний нет, но тем не менее они в вече, «вероят­но», участвовали, так как это следует из априорной «идеи». Почему под «кыяна­ми» надо понимать жителей Киевской земли и, главное, насколько часто, А. Е. Пресняков также не пояснил.

В советское время эта летописная статья трактовалась по-разному, но также весьма неопределенно. С. В. Юшков предположил, что она является не «доказа­тельством изначального и повсеместного существования веча», а доказательством «зависимости пригородов от главного города» 289. К этому мнению присоединился и Б. Д. Греков, писавший, что слово «изначала» якобы «относится не столько к существованию вечевого строя ... сколько к обычной обязанности пригородов подчиняться городам, к господству ростовской и суздальской знати над влади-мирцами — людьми „мезинными"»29^. На самом деле слово «изначала» относится и к древности веча (отдельный вопрос, конечно, сколь далеко простиралась па­мять летописца), и к подчинению пригородов старшим городам. Ни тот, ни другой исследователь не пытались применить данное известие к рассмотрению проблемы социального состава веча.

В. Т. Пашуто называл этот текст «интересным», но «недостаточно понятым», при этом, по существу, присоединяясь к концепции Грекова — Юшкова291. Прав­да, ниже В. Т. Пашуто замечает: «...-известие о вечевых порядках как таковое не может быть поставлено под сомнение, другое дело, какова их классовая приро­да»292, но далее о «классовой природе» вечевых порядков, зафиксированных в данной летописной статье, нигде не пишет. По мнению Л. В. Черепнина, здесь «рисуется картина уже уходящих в прошлое порядков, при которых вече главного города выносит решения, обязательные для населения пригородов... Это — стари-

288 Пресняков А. Е. Лекции. С. 401.

289 Юшков С. В. Очерки по истории феодализма. С. 198. Этот же исследователь выдви­нул предположение, которое очень бы помогло доказательству «феодальной» природы веча, если бы соответствовало источникам. По его мнению, «власти» этой статьи — не во­лости, а собственно власти, т. е. «власти старших городов» (см.: Там же. С. 199). Но в той же статье уже упоминается «власть» — именно в значении «волость». См. убедительную критику гипотезы С. В. Юшкова: Zernack К. Die burgstadtischen Volksversammlungen. S. 96; Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки. С. 156-157.

290 Греков Б. Д. Киевская Русь. С. 362.

291 Пашуто В. Т. Черты политического строя... С. 45.

292 Там же. С. 46.

Вече: социальный состав

95

на. В новых условиях ... решающим для пригородов являются не вечевые поста­новления старейшего города; теперь бояре навязывают им свою волю... Такова боярская „правда". Ей противостоит „правда" городская. Ссылаясь на старину, владимирские посадские люди пытаются не просто возродить патриархальные порядки, а в новых условиях укрепить вече...» 293. И. Я. Фроянов присоединяется к В. И. Сергеевичу, никак не отмечая противоречивости его позиции294. В новейшей монографии эту летописную статью подверг подробному анализу М. Б. Свердлов. Прежде всего, он обнаруживает в ней контаминацию: сначала в рассказе идет речь о «правде» владимирцев, а затем летописец «излагает политическую ситуацию на Руси 70-х годов XII в. как политическую программу - правду ростовских и суз­дальских бояр, смешивая косвенную и прямую речь этих бояр...». В итоге историк приходит к выводу о том, что сентенция об изначальности вечевых порядков при­надлежит ростовским и суздальским боярам, а не владимирскому летописцу: «Ростовские и суздальские бояре указывают на новгородцев, которые „изначала" сходятся на вече как на „думу"-совет, а то, что они решат, другие города их волос­ти исполняют. Для доказательства этой мысли, которая должна идеологически с историческими свидетельствами обосновать подчинение Владимира боярам Рос­това и Суздаля, современная для второй половины XII в. практика Новгородской боярской республики распространяется на весь период существования Новгорода. Добавляются к ней также известные тогда случаи вечевых собраний в Смоленске, Киеве, Полоцке середины XII в. В таком обобщении вече распространяется на все русские волости. Это, по словам летописца, — правда бояр, „злых развратников", которые противятся Божьей правде». С другой стороны, М. Б. Свердлов не сомне­вается в активном участии в политических коллизиях после гибели Андрея Бого-любского во Владимире «городского торгово-ремесленного населения», но не свя­зывает его с понятием «вече»295.

Лишь Н. Н. Воронин пришел к однозначному выводу: «Это прославление вла­димирских горожан и утверждение справедливости их борьбы за новые порядки, за свою „правду", т. е. права...». При этом исследователь полагал, что критику ле­тописца вызвали именно «вечевые порядки», «так как, руководимые боярством „старшего города", они стали орудием интересов боярства...»296. О вече именно городов писали Г. В. Штыхов и Ю. А. Лимонов297. Однако эти исследователи не рассматривали вопроса, имеется ли в виду в данной статье, как предполагалось в историографии ранее, и участие в вече негородского населения.

Известие рассматривалось и в зарубежной историографии. К. Цернак, считая, что оно принадлежит перу «сторонника старых городов, которые руководили «всеми волостями» и в том числе Суздальской волостью через принятие осново-

293 Черепнин Л. В. Пути и формы. С. 38.

294 фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки. С. 158.

295 Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. С. 624-626.

296 Воронин Н. Н. К характеристике. С. 35.

297 См.: Штыхов Г. В. Города Полоцкой земли (IX-XIII вв.). Минск, 1978. С. 29; Лимо­нов Ю. А. Владимиро-Суздальская Русь. С. 129.

П. В. Лукин

полагающих решений на вече», полагает, что он «вступается прежде всего за пар­тию знати, так как он подчеркивает, что все бояре в Суздале и в Ростове хотели обеспечить свои права, не упоминая при этом также горожан, которые ведь в пе­речисленных летописцем вечевых волостях ... несомненно имели отношение к ве­чу» 298. X. Ловмяньский, развивая мысли В. И. Сергеевича, высказался более опре­деленно по поводу состава веча: «Очевидно, источник говорит о собрании на вече волости, или земель, хотя решение принадлежало главному городу, который пользовался авторитетом у „пригородов". De facto население всей земли не прихо­дило на вече, самое большее, присылало своих представителей: участвовали, та­ким образом, в собраниях жители главного города и, предположительно, его окру­ги. Тем не менее и в этом составе вече представляло всю землю, было ее органом»2". Ю. Гранберг предположил, что исходным является чтение «и вся власти якоже на дому на вЪча сходятся», а появление «думы» стало следствием редактирования позднейшими летописцами, «которые не полностью понимали этот пассаж». Более того, шведский историк выдвигает гипотезу о том, что весь этот фрагмент может быть интерполяцией, и из-за этого, по его мнению, понять, что значит в данном случае «вече», очень трудно300. В обоснование данного тезиса Ю. Гранберг приводит два довода: весь рассказ носит провладимирский характер, а фрагмент с упоминанием веча принадлежит стороннику Ростова и Суздаля; во всем тексте употребляется плюсквамперфект, здесь же — настоящее время. Оба аргумента, думается, неубедительны. О смысле фразы будет сказано ниже, а что касается времени, то ничего удивительного в употреблении Praesens нет: ведь опи­сывается ситуация, продолжающаяся (в глазах летописца) с давних пор до совре­менной ему эпохи. Чтения же «на дому/на думу» с формальной точки зрения рав­ноправны: первое фиксируется в Лавр, и А, второе в Р и Летописце Переяславля Суздальского (в ЛПС: «Новгородци бо изначяла, и смолняне, и кыяне, и полочяне, и вся власти на думу на вЪчя сходятся, на что ж стар-Ьишии сдумають, на том же пригороди стануть»301). Однако смысл фраза при чтении «на дому» утрачивает (не объясняет его, между прочим, и сам Ю. Гранберг), поэтому принять следует все же чтение «на думу».

Это важнейшее свидетельство заслуживает подробного анализа. Очевидно, что на судьбу княжения в волости и земле значительное влияние оказывают го­рожане. Владимирцы прямо именуются в тексте «гражанами», они противопос­тавляются «всем боярам», т. е. знати Северо-Восточной Руси, в том числе, как мы видели выше, и владимирской. В основе социально-политических прав «влади-мирцев» лежит городская «правда», связанная с правом на вече, т. е. на коллек­тивное обсуждение и принятие решений по вопросам, непосредственно затраги­вающим городские интересы. В вече теоретически участвуют волости («власти»), практически же, как прямо следует из летописного текста, все решается в городе и

298 Zernack К. Die burgstadtischen Volksversammlungen. S. 96-97.

299 Lowmianski Я. Pocz^tki Polski. T. IV. S. 78.

300 GranbergJ. Veche in the Chronicles. P. 93, 94. 3°i ПСРЛ. T. XLI. C. 104.

Вече: социальный состав

97

горожанами. Само классическое упоминание веча появляется в связи с характери­стикой прав именно горожан. Кроме того, кто принимает решения на вече? «На что старейший еду мают», — пишет владимирский книжник. Что подразумевается под словом «старейшие»? «Старейшие» города (т. е. главные, в противополож­ность «пригородам»), а не волости! Владимирский летописец возмущается тем, что ростовцы и суздальцы покушаются на права «града» и «гражан», а не «воло-щан» или «людства». Сельские жители не являются субъектом принятия полити­ческих решений. Рассуждение летописца о вечевом строе логичным образом выте­кает из описания им вполне реальной социально-политической деятельности древнерусских горожан, и прежде всего жителей городов Ростовской земли; это отнюдь не «политическая конструкция» или «неправомерное распространение новгородской вечевой практики» (по М. Б. Свердлову). Летописец спорит не с правилом о подчинении пригородов городам (в том числе городскому вечу) и тем более не с идеей вечевого строя, а с тем, что Владимир — пригород по отношению к Ростову и Суздалю. С другой стороны, «боярская правда» (т. е. претензии рос­товцев и суздальцев), вопреки Л. В. Черепнину, состоит не в том, чтобы отменить старинные вечевые традиции, а в том, чтобы истолковать их в свою пользу: объя­вив свои города «старыми», а Владимир — пригородом. Именно поэтому летопи­сец и ссылается на общерусскую вечевую практику, отмечая, что ее неправомерно, в своих корыстных целях используют ростовцы и суздальцы, забывая, что Влади­мир — не пригород, а полноправный «град», основанный еще «великим Владими­ром». Вопреки Ю. Гранбергу, утверждение летописца о том, что вече старших го­родов имеет право принимать решения за пригороды, не значит, что он был сторонником Ростова и Суздаля: недаром, по-видимому, эти города не фигуриру­ют в «вечевом» перечне. Летописец стремится доказать, что Владимир-на-Клязьме — не пригород Ростова и Суздаля, а самостоятельный вечевой город, та­кой же, как Киев, Смоленск, Новгород,.Полоцк.

В смысле противопоставления пригорода старшим городам надо, видимо, по­нимать и такие пейоративные эпитеты владимирцев, как «холопы-каменщики» и «люди мезинные»; собственно социального значения они не имели (хотя это не означает, что состав населения Владимира и Переяславля Залесского, с одной сто­роны, и Ростова с Суздалем, с другой, был однороден в социальном отноше­нии) 302.

302 Так оценивал это выражение А. Н. Насонов; его, по словам историка, «владимир­ский автор, противополагая ростовцам ... употребляет в том смысле, что они (Владимир-цы. — Я. Л.) являются новыми в их самостоятельном политическом бытии...» (Насонов А. Н. Князь и город. С. 14). Другого мнения придерживался Н. Н. Воронин, полагавший, что суть обсуждаемого текста состоит в противостоянии ростовского боярства и «нового торгово-ремесленного населения» новых «пригородов» (Воронин Я. Я. К характеристике. С. 35). К мнению Н. Н. Воронина, правда, без ссылки на него присоединился К. Цернак. Летописец, с точки зрения немецкого исследователя, «целиком поглощен своей идеей показать „старую правду" „старых городов" как привилегию знати. Поэтому горожане в этой связи (т. е. в связи с вечем. — Я. Л.) упоминаются только во Владимире, они меньшие люди („мезинные люди"), которые поддерживают новое» (Zernack К. Die burgstadtischen Volksversammlungen.

98

Я. В. Лукин

После разгрома в 1185 г. половцами «Игорева полка» всю Южную Русь охва­тили «скорбь и туга», в Посемье начались волнения. Тогда, по свидетельству Ип., киевский князь Святослав Всеволодич «...посла сына своего Олга и Володимера в Посемье; то бо слышавше, возмятошася городи Посемьские, и бысть скорбь, и то-уга люта, якоже николи же не бывала во всемь Посемьи, и Нов'Ьгород'Ь ОЬверь-скомъ, и по всей волости Черниговьскои: князи изымани, и дроужина, изымана, избита. И мятяхоуться, акы в мутви, городи востовахоуть» зоз. Итак, «скорбь и туга» охватывают все южнорусское население, но восстания поднимают только горожане, узнавшие о гибели и пленении своих князей и дружины. Видимо, горо­жане, которых волновало свое будущее, обладали достаточным уровнем полити­ческого самосознания для того, чтобы стремиться его определить самостоятельно. Для успокоения городов и отправил в Посемье Святослав своих сыновей. Вновь мы сталкиваемся с тем, что реальная, осмысленная политическая жизнь, пусть даже в «нелегитимных» ее формах, происходит именно в городах, и в ней участ­вуют горожане.

Под 1185/1186 г. Лавр, сообщает о междоусобице среди рязанских князей, эпизодом которой была упоминавшаяся выше осада старшими Глебовичами Прон-ска, где сидел Святослав Глебович, в то время как его брат Всеволод отправился во Владимир на совет с Всеволодом Большое Гнездо: «И Святославъ затворися в градтз, и бишася кртшко. И переяша воду оу них. Изнемагаху же людье в градЪ безводьемь. И послаша в градъ к брату Святославу, глаголюще: „Не мори ся голо-домъ с дружиною, и людии не помори, но л^зи сЬмо къ нам. Ты нам брать свои, ци снтэмы тя, толико не приставай к брату Всеволоду"»304. Осажденные «люди» Пронска отделяются от дружины и бояр, но решение о сдаче города принимают князь с боярами. Можно предполагать, что в данном случае горожане были со­гласны с боярами, так как «изнемогли безводьем» (эта история напоминает си­туацию в Белгороде, описанную в ПВЛ под 997 г., разница лишь в том, что в Прон-ске не нашлось старца, который предложил бы остроумный выход, вроде хитрости с киселем). Таким образом, решение в принципе принимают князь и дружина, го­рожане вмешиваются только в случае несогласия.

S. 97). Внутренне противоречива позиция Ю. А. Лимонова: «Выражение „новии же людье мезиннии" надо понимать не как люди бедные, неимущие, малосостоятельные, а как не знатные, не родовитые, молодые ... в смысле новые» (Лимонов Ю. А. Владимиро-Суздаль-ская Русь. С. 135). Из слов Ю. А. Лимонова непонятно, что же конкретно означает «мезин-ность» владимирцев: статус жителей пригорода по отношению к ростовцам и суздальцам или их незнатность, неродовитость по сравнению со знатными и родовитыми ростово-суздальскими боярами. Между тем еще А. Н. Насонов, отметивший фиксировавшееся выше отделение «ростовцев» и «суздальцев» от бояр, убедительно доказал, что смысл этого про­тивостояния заключался именно в борьбе между старшими городами и пригородами, на которую, разумеется, наслаивались и социальные противоречия, поскольку Суздаль был главным местом сосредоточения боярства Северо-Восточной Руси, а во Владимире бояр было немного (см.: Насонов А. Я. Князь и город. С. 14-15, 21-22).

303 ПСРЛ. Т. II. Стб. 645-646.

304 ПСРЛ. Т. I. Стб. 402.

Вече: социальный состав

99

Выше уже обращалось внимание на «Повесть о взятии Царьграда фрягами», включенную в НПЛ под 1204 г. (хотя события, в ней описываемые, относятся от­части к концу 1203 г.305). В ней, в частности, говорится: «Цесарь нЪмечьскыи по­сла къ nant въ Римъ, и тако увЪчаста, яко нЪ воевати на Цесарьградъ, нъ якоже рече Исаковиць (сын императора Исаака Ангела, будущий император Алексей IV Ангел. — П.Л.): „всь град Костянтинь хотять моего царства"»306. Для нас несуще­ственно, каковы в действительности были обстоятельства воцарения Алексея IV Ангела. Важно, что, согласно русскому источнику, его «хотела» не вся Византия или «Греческая земля», а именно город Царьград, причем «весь». То есть в пред­ставлении древнерусских книжников подлинное значение в социально-полити­ческих вопросах имела позиция горожан, а не «широких народных масс» как та­ковых.

Под следующим годом в НПЛ сообщается о смене по инициативе Всеволода «Большое Гнездо» князей в Новгороде: оттуда ушел Святослав Всеволодич, а за­менил его старший сын владимирского правителя — Константин. Когда тот при­был в Новгород, «радъ бысть всь градъ своему хотЬнию»307. Решение было при­нято самим владимирским князем, однако подчеркивается, что это происходит по «хотению» новгородцев, причем хотение это — новгородских горожан, а не сель­ских жителей и не всей Новгородской «области».

Под 1210-1211 гг. в Галицко-Волынской летописи идет речь о захвате венг­рами Галича и содержится резкая характеристика правления в Галицкой земле венгерского палатина Бенедикта Бора, который «6t бо томитель бояромъ и гра-жаномъ» 3°8. Население Галича, по летописи, делится на 2 категории: бояр и горо­жан 3°9.

Под 1205 г. в Р и А (в Лавр, это известие не сохранилось) содержится инфор­мация о пострижении в монахини жены Всеволода Большое Гнездо и, в частности, сообщается: «И бысть епископъ Иоанн, и Симонъ игуменъ, отець его духовный, и инии игумени, и черници (чернци — А) вси, и бояре вси, и боярыни, и черници изо всЬх монастыревъ, и горожане вси проводиша ю со слезами многими до мона­стыря...»310. В политически важной церемонии участвуют следующие группы на-

305 См.: Бережков Н. Г. Хронология. С. 247.

306 ПСРЛ. Т. III. С. 46. «Повесть» отмечает участие именно горожан и в политической борьбе в Константинополе накануне захвата его крестоносцами — «фрягами» (см.: ПСРЛ. Т. III. С. 47-48).

3°7 ПСРЛ. Т. III. С. 50.

3°8 ПСРЛ. Т. И. Стб. 722.

309 Любопытно, как А. В. Майоров, сторонник теории «общинности» Древней Руси, толкует это место: «...наместник венгерского короля в Галиче палатин Бенедикт был, по словам летописи, „томителем „бояромъ и гражаномъ", т. е. чинимые им насилия, касавшие­ся в первую очередь бояр, затрагивали и простых граждан, общину в целом» (Майоров А. В. Галицко-Волынская Русь. С. 367). Между тем никакой «всей общины» в источнике нет, а есть отдельно «бояре» и «гражане» (естественно, когда их интересы совпадали, летописец мог применять к ним общее наименование «галичане»).

зю ПСРЛ. Т. I. Стб. 424.

100

П. В. Лукин

селения: князья, духовенство, бояре и горожане. Ни сельские жители, ни «людст-во» (или какие-либо гипотетические представители владимирской волостной об­щины) здесь не фигурируют.

Под 1207 г. в Лавр, говорится о приезде Константина Всеволодича из Новго­рода во Владимир и торжественной встрече его: «...Костянтинъ князь приЪха из Новагорода къ отцю своему, и ср^тоша и на рЬцЪ Шедашц'Ь вся братья его, Геор­гии, Ярославъ, Володимеръ, Святославъ, Иоанн, и вси мужи его, и горожане вси от мала и до велика. И братья его видЪвше, с радостью поклонишася ему, и цЪловаша и любезно вси людье, и въЪхаша в градъ Володимерь, и поклонися отцю своему Костянтинъ» 311. и вновь мы видим, что в церемонии встречи (а широко известна та особая символическая роль, которую играли такого рода ритуалы в эпоху Средневековья) участвуют князья, бояре и все горожане, причем «от мала до вели­ка», т. е. люди самого разного положения.

В 1208/1209 г., согласно Лавр., Всеволод Большое Гнездо учинил расправу над Рязанью, поводом для которой стало выступление рязанцев против его сына Ярослава, отправленного владимирским правителем туда на княжение. Рязанцы отказались покориться и даже «прислаша ... буюю рЪчь по своему обычаю и непо-корьству». Тогда «повел'Ь великыи князь всЬм людем изити из града и с товаром, и яко изидоша вси, повел'Ь зажещи град». Та же участь постигла и Белгород. После этого «възвратися в Володимерь великыи князь Всеволодъ со веЬми своими пол-кы, и с сыномъ своимъ Ярославом, поимъ по собЪ всЬ Рязанци и епископа ихъ Ар-сенья» 312. Вопреки прямому смыслу известия, в историографии иногда выдвига­лось предположение о том, что в плен были уведены не все жители Рязани. Так, А. Л. Монгайт считал, что наказание распространялось только на рязанскую знать, «в состав которой входили и бояре, и мужи»313. Однако описание жестокой акции Всеволода в Лавр, (захват в плен всех рязанцев и сожжение города — столицы од­ной их русских земель) кажется бесспорным подтверждением того, что упоми­нающиеся здесь рязанцы — это, во-первых, горожане, а во-вторых, не только боя­ре и дружинники, а именно все горожане. Особенно примечательно, что «все рязанцы» — это именно рязанские горожане (а не сельские жители, «волощане» или «людство»), которые являются в принципе субъектом политической деятель­ности, вступают в переговоры с князьями; их и наказывает Всеволод Большое Гнездо.

Владимирский летописец, что очень существенно, возмущен не тем, что ря­занские горожане имеют политические права, а тем, что они проявляют непокор­ство. Пользуясь терминологией источника, он недоволен не тем, что рязанцы во­обще «присылают речь» владимирскому князю, а тем, что она «буяя».

В сообщении НПЛ под 1207 г. о вече в Новгороде, после которого новгородцы разгромили дворы посадника Дмитра Мирошкинича и его «братьи», также выяв-

311 ПСРЛ. Т. I. Стб. 428-429. Между прочим, «людьем» здесь называется все населе­ние Владимира, в том числе и князья с боярами, а вовсе не «народные массы». 3*2 ПСРЛ. Т. I. Стб. 434. 313 Монгайт А. Л. Рязанская земля. М., 1961. С. 345.

Вече: социальный состав

101

ляется решающая роль горожан. Вечники «идоша на дворы ихъ грабежьмь, а Ми-рошкинъ дворъ и Дмитровъ зажьгоша, а житие ихъ поимаша, а села ихъ распро-даша и челядь, а скровища ихъ изискаша и поимаша бещисла, а избытъкъ розд'Ь-лиша по зубу, по 3 гривн-b по всему городу, и на щитъ»31! Основу вечников составляли явно горожане, т. к. отобранное у Дмитра и его сторонников добро было разделено по всему городу315. Об участии сельских жителей в вече и после­дующих событиях упоминаний нет, хотя, возможно, их требования учитывались вечниками316. Так, одно из обвинений по адресу Дмитра и его «братьи» состояло в том, что они повелели «по волости куры брати»317, что могло затрагивать интере­сы сельского населения. Правда, не исключено, что в отмене «куриной» подати могли быть заинтересованы сами горожане, имевшие хозяйства в предместьях Новгорода. Как отмечает М. М. Фрейденберг, именно так обстояло дело в далма­тинских средневековых городах-коммунах. Там «очень существенная часть насе­ления (городского! — П. Л.), во всяком случае никак не меньше 50%, — это земле­дельцы или попросту крестьяне, живущие в городских стенах». Причем их земельные владения находились за городской чертой, даже когда крестьяне пере­селялись в город, они сохраняли «и землю, и свои прежние занятия»318.

Итак, очевидно, что решающую роль на этом вече играли именно горожане. А тому, что новгородское летописание в принципе очень четко разделяло понятия «город» и «волость», прекрасной иллюстрацией может служить следующий фраг­мент из сообщения НПЛ под 1215/1216 г. о голоде в Новгородской земле: «О ropt бяше: по търгу трупие, по улицямъ трупие, по полю трупие, не можаху пси изЬда-ти челов'Ькъ; а Вожане помроша, а останъке разидеся; и тако по грЪхомъ нашимъ, разидеся власть наша и градъ нашь»319. Город тут явно отделяется от волости («власти»).

314 ПСРЛ. Т. III. С. 51.

315 Н. М. Карамзин понимал выражение «по зубу» как имеющее отношение к «нового­родскому денежному счету», полагая, что речь в летописи шла о «рыбьих зубах», т. е. мор­жовых клыках, которые наряду с гривнами делили между собой новгородцы (см.: Карам­зин Н. М. История государства Российского. Т. III. С. 564-565, примеч.). Однако, скорее всего, «по зубу» означает здесь просто поровну, как это и понималось впоследствии ис­следователями (так, например, М. Н. Тихомиров писал об этом выступлении новгородцев: «Имущество распродается, деньги собраны в казну и распределены между жителями („по зубу")...» (Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания. С. 244). См. также: СДРЯ. Т. III. С. 405.

316 См. об этом: Очерки по истории СССР (глава о «Новгородской феодальной респуб­лике», автор — А. Л. Монгайт). С. 353.

317 Там же.

318 Фрейденберг М. М. Городская община X-XI вв. в Далмации и ее античный аналог // Etudes balkaniques. Sofia, 1977. № 2. P. 120-121. См. также подробнее об этом известии: Лукин П. В. О социальном составе новгородского веча XII-XIII вв. по летописным дан­ным // Древнейшие государства Восточной Европы. 2004 год. Политические институты Древней Руси. М., 2006.

319 ПСРЛ. Т. III. С. 54.

102

Я. В. Лукин

К 1211 г. относится рассказ в Галицко-Волынской летописи о пленении зве­нигородского князя Романа Игоревича и об обращении Даниила Романовича и его венгерских союзников к жителям осажденного ими Звенигорода Галицкого с предложением о сдаче: «И послаша ко гражаномъ рекоуще: „Предаитеся, князь вашь ятъ бысть". ОнЪмо же имоущимъ в-Ьры, донележе изв-Ьсто бысть имъ, и пре-дашася Звенигородьци» 32°. Звенигородские горожане самостоятельно, в отсутст­вие князя защищают город и, поняв, что сопротивление бессмысленно, опять же самостоятельно принимают решение о его сдаче. И снова у нас нет никаких свиде­тельств о роли сельского населения в обороне Звенигорода и при обсуждении его судьбы. Можно, конечно, предполагать, как и выше, что в город сбежалось из­вестное число жителей округи, но это будут лишь гадания, сам источник об этом ничего не говорит.

Некоторые интересующие нас сведения можно извлечь из «Повести о битве на Липице», особенно из той ее версии, которая сохранилась в составе летописей, основывающихся на т. н. Новгородско-Софийском своде: НК, CI и HIV. В ней, как показал Я. С. Лурье, был использован, кроме новгородского (отразившегося в НПЛ), еще и смоленский источник, связанный со смоленскими Ростиславичами и воспевавший Мстислава Удатного321. В. А. Кучкин высказывает также предполо­жение о том, что «некоторые подробности, связанные с пребыванием после битвы Юрия во Владимире, а Ярослава в Переяславле и с их действиями там, заимство­ваны из ростовского источника». Причем, по мнению исследователя, «и смолен­ский, и ростовский источники ... были достаточно ранними»322. Таким образом, данные этих летописей о Липицком сражении не являются поздними домыслами, а восходят к современным событию источникам.

После поражения на Липице Юрий Всеволодич бежал во Владимир, где оста­вался к тому времени лишь «несупротивный народ», поскольку все, кто был в со-стянии носить оружие, видимо, сражались в составе разгромленного войска. По словам автора «Повести», «к вечерю же прибЪгоша людье, инъ раненъ, а инъ нагъ; такожде тоя нощи. И заутра съзвавъ людии Юрьи и рече имъ: „братье Воло-димерьци! Затворимся въ град^, не какожде ли отобьемся ихъ". Молвять людие: „княже Юрьи! С ким ся затворимъ? Братиа наша избита, а инии поимани, а прокъ нашь прибЪглъ безъ оружиа, то како станемь или съ чЪмъ?" Юрьи же рече имъ: „то все азъ в'Ьдаю, а не выдайте мя брату моему Костянтиноу, ни Володимерю, ни

320 ПСРЛ. Т. И. Стб. 726.

321 См.: Лурье Я. С. Повесть о битве на Липице 1216 г. в летописании XIV-XVI вв. // ТОДРЛ. 1979. Т. XXXIV; он же. Повесть о битве на Липице // Словарь книжников и книж­ности Древней Руси. Л., 1987. Вып. 1. XI — первая половина XIV в. Здесь цитируется рас­ширенный по сравнению с НПЛ рассказ о Липицкой битве по HIV, поскольку она «в целом ... содержит более исправный текст», чем CI. Некоторые лучшие чтения последней в дан­ном случае несущественны (см.: Кучкин В. А. Летописные рассказы о Липицкой битве// Письменные памятники истории Древней Руси. Летописи. Повести. Хождения. Поучения. Жития. Послания. Аннотированный каталог-справочник. СПб., 2003. С. 72).

322 Там же.

Вече: социальный состав

103

Мьстиславу, да быхъ вышелъ по своей воли из града". Они же тако обтлцася» 323. Юрий, очевидно, в сложившейся критической ситуации созывает всех уцелевших владимирцев, при этом явно не только знать. Однако в совещании участвуют именно горожане, выступающие по отношению к князю практически как равно­правные партнеры; Юрий Всеволодич даже называет их «братьями». Необходимо, конечно, учитывать экстраординарный характер ситуации, но все равно представ­ленная в «Повести» сцена весьма выразительна. В конце ее князь оказывается вы­нужденным подчиниться воле владимирских «людей» — горожан324.

И те же владимирские горожане, как об этом говорится ниже, устраивают торжественную встречу своему новому князю — Константину Всеволодичу: «А из Володимеря же выидоша съ кресты и граждане вси противу Костянтиноу» 325.

В ряде сообщений владимирского летописания за XIII в. мы вновь сталкива­емся с проявлениями коллективной активности владимирских горожан.

Так, после смерти Константина Всеволодича на его похороны стекаются, по словам Лавр., все владимирские горожане (но не сельские жители): «По престав­лении же его слышавше вси людье града Володимеря, стекошася на дворъ его, и плакашася по нем плачем вельим...»326.

Под 1219 г. НПЛ повествует о попытке князя Всеволода Мстиславича отстра­нить от власти новгородского посадника Твердислава. Сначала князь «приде въ Новъгородъ, и възвади всь городъ, хотя убити Твьрдислава». Среди новгородцев произошел раскол. Одни явились ко князю «въ оружии и сташа пълкомъ на княжи двортэ». Твердислава же поддержали «пруси и Людинь коньць и загородци», кото­рые «сташа около его пълкомъ и урядивъше на 5 пълковъ». В конце концов кон­фликт удалось уладить мирным путем327. Пытаясь свергнуть посадника, князь взволновал («въвзвади» 328) «весь город», т. е. всех горожан (но не всю Новгород­скую землю или «волощан»). Формы социально-политической активности новго­родцев носят отчетливо городской- характер — это коллективное взаимодействие

323 ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 194.

324 Ю. А. Лимонов пишет по этому поводу: «Летописец превосходно рисует картину полнейшей зависимости князя от „братьев" горожан, от веча, воля которого — закон не только для жителей, но и для правителя. Лучшую иллюстрацию зависимости князя от ком­мунального строя города трудно представить» (Лимонов Ю. А. Владимиро-Суздальская Русь. С. 124). Также о «вече» во Владимире пишет Ю. В. Кривошеев, ссылаясь при этом не на источник, а на сочинение Н. И. Костомарова «Северно-русские народоправства во вре­мена удельно-вечевого уклада» (см.: Кривошеев Ю. В. Русь и монголы. С. 83). С этим заме­чанием можно согласиться, оговорившись лишь, что ни коммунальный строй, ни собствен­но вече в летописном тексте не упоминаются; конечно, какое-то совещание горожан здесь следует предполагать, но говорить о развитом коммунальном строе все же на данном мате­риале не приходится. Речь, думается, надо вести о социально-политической активности горожан, четко юридически не определенной.

325 ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1.С. 196.

326 ПСРЛ. Т. I. Стб. 443. ™ ПСРЛ. Т. III. С. 60. 32« См.: СДРЯ. Т. И. С. 14.

104

Я. В. Лукин

(в том числе и военное) в концах (городские районы) и улицах («прусы» — жите­ли Прусской улицы). Кончанская и уличанская организации, будучи чисто город­скими, не имеют никакого отношения ни к гипотетической волостной общине, ни к «широким народным массам» всей Новгородской земли.

Ниже под 1228 г. НПЛ вновь сообщает о вече в Новгороде и о бурных собы­тиях, последовавших за ним. При этом прямо говорится, что в вече принимает участие «весь город», т. е. в число вечников входят все горожане, а сельские жите­ли в этом собрании не участвуют329.

«Весь город» фигурирует и в рассказе НПЛ под 1230 г. о двух вечевых собра­ниях в Новгороде. Сначала Степан Твердиславич «створи в-Ьц-Ь на посадника (Внезда Водовика. — Я. Л.) на Ярослали дворЬ», а потом уже посадник «възъвари городъ вьсь», и его сторонники «поидоша съ вЬчя и много дворовъ розграбиша, а Волоса Блуткиниця на вЬчи убиша...»330. «Весь город» — это, очевидно, все нов­городские горожане или, по крайней'мере, их значительная часть331.

К 1229 г. относится и одно из двух упоминаний в Галицко-Волынской летопи­си слова «вече». Применяется оно, правда, не к русскому городу, а к польскому. В это время Даниил и Василько Романовичи принимали участие в междоусобице в Польше и в ходе нее осадили город Калиш: «Наоутрия же Данилъ и Василко по-сласта люди свои. Онем же стоящимъ и теребящимъ л^сы около града, гражаномъ же ни камения смЪющимъ врещи на нЪ ... Пакославъ же (польский воевода. — Я. Л.) рече Данилови: „Изм%нивъ ризы свое, поеди с нами". Данилови же не хогЬвшю, рече емоу брать: „Иди да слыши в^че ихъ"»332. Казалось бы, это извес­тие не имеет прямого отношения к русским реалиям. Однако на самом деле оно может предоставить информацию о том, что понимал под вечем сам летописец. В. Т. Пашуто заметил в связи с этим, что «в волынской летописи» вечем «названо совещание мужей Калиша („вече их"), которые стоя на укреплениях города, обсу­ждали условия сдачи с воеводами осаждавших» 333. Однако ни о каких «мужах Ка­лиша» в летописном тексте речи не идет, в нем фигурируют «гражане». В общем, нет никаких сомнений, что для летописца вече — это именно совещание горожан.

Под 1230 г. в Лавр, сообщается о поставлении игумена Кирилла ростовским епископом и о его торжественной встрече ростовцами: «Изидоша же на сретенье Кирилово князь, и княгыни, и боляре, и вси мужи Ростовьскыя, и игумени, и по-пове, и святыя зборныя церкве клиросъ, и вси гражане от мала и до велика» 334. Социальная структура участников этой церемонии ясна: князья, бояре, «все мужи

329 См.: ПСРЛ. Т. III. С. 67. 33° ПСРЛ. Т. III. С. 69.

331 См.: ЧерепнинЛ. В. Пути и формы. С. 46-47. Ниже, при описании очередного голо­да в Новгородской земле, вновь в летописи проводится четкое разграничение между «горо­дом» и «волостью»: «И разидеся градъ нашь и волость наша, и полни быша чюжии гради и страны братье нашей и сестръ, а останъкъ почаша мерети» (ПСРЛ. Т. III. С. 69).

332 ПСРЛ. Т. И. Стб. 756.

333 Пашуто В. Т. Черты политического строя. С. 33.

334 ПСРЛ. Т. I. Стб. 453.

и

И

Вече: социальный состав

105

ростовские», духовенство и все горожане. Возможно два понимания этого текста. Либо «вси гражане от мала и до велика» — обобщающее понятие, тогда «мужи ростовские» — это, видимо, собственно горожане. Либо «вси гражане» — отдель­ная категория, но тогда непонятно, кто такие «мужи ростовские». Проблема про­ясняется при знакомстве с известием Лавр, под следующим, 1231 г., которое со­общает о поставлении Кирилла во епископы киевским митрополитом и его возвращении в Ростов. Вновь описывается очередная торжественная встреча, из чего становится ясно, что в предыдущей статье под «мужами ростовскими» име­лись в виду горожане, а «вси гражане от мала до велика» были общим наименова­нием: «Изидоша же вси из града богохранимаго Ростова князь Василко, и княгини его, и бояре, и вси мужи РостовьскиЪ^игумени же, и Попове, и черньци, и пре-свтэтлыи клиросъ зборныя церкве святыя Богородица...»335. Так или иначе, состав участников этих важнейших, в том числе и в политическом значении, церемоний очевиден: это князья, бояре, духовенство и горожане. Никаких упоминаний сель­ских жителей или «волощан» нет.

Наконец, к 1238 или 1239 г. относится сообщение Галицко-Волынской лето­писи о том, как Даниил Романович, узнав, что сидевший в Галиче Ростислав, сын Михаила Всеволодича черниговского, отправился в поход на Литву, неожиданно вернулся в Галич: «...приде в-Ьсть Данилоу ... яко Ростиславъ сошелъ есть на Лит-воу со всими бояры и сноузникы. Семоу же прилоучившоуся, изииде Данилъ со войн со Холъма и бывшю емоу третий день оу Галичи. Любяхоуть же и гражане. Подъехавшоу же емоу подъ городъ и рече имь: „О моужи градьстии, доколЬ хоще-те терпЬти иноплеменьныхъ князии державоу?" Они же воскликноувше piina, яко: „Се есть держатель нашь Богомь даныи!". И поустишася, яко дЪти ко отчю, яко пчелы к матц-Ь, яко жажющи воды ко источникоу. Пискоупоу же АртЬмью и дворьскомоу Григорью возбраняющоу емоу, оузрЪвшима же има, яко не можета оудерьжати града, ико (sic! — П. -Л.) малодушна блюдящася о преданьи града, изиидоста слезнами очима и ослабленомь лицемь, и лижющая оуста своя, яко не имЪюща власти княженья своего, рЬста же с ноужею: „Прииди, княже Данило, приими градъ!" Данило же вниде во градъ свои... Бояре же пришедше падше на ногоу его просяще милости, яко: „СогрЬшихомъ ти, иного князя держахомъ"»336. В историографии часто и правильно подчеркивается политическое могущество галицкого боярства в XIII в. Однако это известие — неоспоримое доказательство того, что в Юго-Западной Руси, так же как и в других русских землях, существова­ла и еще одна социально-политическая сила, пусть и уступающая по влиянию бо-

335 ПСРЛ. Т. I. Стб. 457. Ниже в рассказе об освящении церкви св. Богородицы в Рос­тове вновь упоминается о присутствии именно горожан, а не «волощан»: «Игумены же, и попы, и дьяконы, и черноризци, и вси гражане снидошася в святую церковь на честный то праздник; ту сущим и благородным князем Василко, и Всеволод, и Володимеръ, и Борись Василковичъ, и княгини Василкова, и много множство людии». (ПСРЛ. Т. I. Стб. 459). Вы­ясняется, что понятие «много множство людии» обнимает здесь не все население Ростов­ской земли, а только ростовских горожан.

336 ПСРЛ. Т. II. Стб. 777-778.

106

Я. В. Лукин

ярско-дружинной знати. Это горожане, «мужи градские». Политические предпоч­тения этих двух слоев галицкого общества коренным образом отличаются друг от друга: одни ориентируются на Даниила, другие выступают против него. М. С. Грушевский писал об этом: «На жаль, Галицька лгашись, що так богато зай-маеть ся политикою и парт!ями бояр, дуже мало говорить про вщносини до княз^'в громади и и пол'ггичне становище, а ще и затемнюе справу, ужаваючи загально'1 назви „Галичани" для означения и галицького боярства i громади. За всш тим од-наче можна вибрати юлька м!сць, що зовсш недвозначно виясняють нам пол'ггич-не становище галицько'1 громади». Самым «виразншшим» из этих мест считает украинский историк данное сообщение337. Все это в принципе совершенно верно, за исключением нечеткого и расплывчатого понятия «громада». Более точна, на мой взгляд, позиция В. Т. Пашуто. Он увидел в галицких событиях противостоя­ние боярам не абстрактной «громады», а в полном согласии с показаниями лето­писи — горожан, поддержавших Даниила Романовича 338.

Эти оценки оспорил А. В. Майоров: «Нам представляется, действительные со­бытия, связанные с откликом галичан на появление Даниила, по своему масштабу были далеко не так значительны, не столь единодушным был и сам этот отклик. Конечно, среди горожан были какие-то сторонники волынского князя, позвавшие его в Галич. Это они громче всех кричали с городских стен о своем „держателе", „Богом данном"... Но город тем не менее продолжал сопротивляться, поскольку войти в него без борьбы князь так и не смог. Это значит, что отнюдь не все гали­чане желали возвращения Даниила и готовы были ему подчиниться. Во главе с епископом и дворским — руководителями общины — оставшиеся жители стойко держались перед превосходящими силами противника, но были вынуждены усту­пить в неравной борьбе... Ошибкой было бы думать, что сопротивление Даниилу оказывала какая-то жалкая горстка отщепенцев, противопоставивших себя всей общине. Ведь в таком случае едва ли кто мог реально помешать князю войти в свой город, и ему не пришлось бы прибегать к военной силе, умиротворяя сопро­тивлявшихся „ноужею". Есть все основания предполагать, что оборона Галича продолжалась не один день, что военные действия растянулись на значительный срок и носили исключительно упорный характер» 339. Вся эта цепь догадок, поми­мо общих соображений, основывается на единственном аргументе: толковании слов летописца о том, что епископ и дворский вышли к Даниилу со «слезнами очима и ослабленомь лицемь, и лижющая оуста своя». По мнению А. В. Майорова, слово «ослабленый» надо понимать как «слабый, лишенный силы, твердости», что якобы свидетельствует об изнуренности «лидеров галицкой общины» в ходе дли­тельной осады340. Но это объяснение абсолютно искусственно. Длительная осада, наряду с «неравной борьбой», поддержкой основной массой горожан епископа и дворского и т. д., является ничем не подтвержденным предположением исследова-

337 Грушевсъкий М. С. 1стор1я. С. 475.

338 Пашуто В. Т. Очерки по истории. С. 217.

339 Майоров А. В. Галицко-Волынская Русь. С. 579-580.

340 Там же. С. 581.

Вече: социальный состав

107

теля. Еще И. И. Срезневский отметил, что «ослаблении» означает в этом контек­сте «расстроенные» 341. Причина расстройства очевидна: епископ и дворский от­крыто действовали против князя, горожане их не послушали, а теперь им при­шлось оправдываться перед победителем.

Исключительной роль города и горожан в социально-политической жизни Древней Руси выглядит не только в летописях. В «Житии Авраамия Смоленско­го», где рассказывается о гонениях на святого, инициатором преследований явля­ется собрание «всего града»: «Събраша же ся вси отъ мала и до велика весь градъ нань, инии глаголють заточити, а инии къ стЬн-Ь тоу пригвоздити и зажещи, а дро-узии потопити и, проведше въсквоз^ градъ» 342.

Таким образом, можно сделать вывод "о том, что в социально-политической жизни Древней Руси в домонгольское время, кроме князей и боярско-дружинной знати, принимали участие горожане, выступающие в источниках как под наимено­ваниями типа «кияне», «новгородцы» и проч., так и под собственным именем — «гражан»/«людей градских». В отличие от ряда анализировавшихся во II пара­графе терминов, летописных «гражан» нет никаких оснований относить к «услов­ным и ситуативным абстракциям» 343. Как убедительно показал X. Ловмяньский, в древнерусских источниках «под горожанами подразумевали ... все население града и подгородья»344. Немецкий ученый Херберт Людат полагает даже, что такая се­мантика была характерна уже для праславянского существительного *gord, по­скольку все его фонетические варианты в славянских языках имели «повсюду в раннеисторический период двойное значение, „крепость" и „прикрепостной го­род"». Более того, по его данным, славянское словоупотребление не было здесь уникальным. В средневековой Германии «к рубежу XII и XIII вв. слово „burg" обо­значало не только укрепление, но и относящееся к нему ремесленное поселение». Свидетельством этого является и современное немецкое «Burger» (древненемец­кое «burgaere») (горожанин), которое, как отмечает X. Людат, «историко-генети-чески соответствует древнерусскому „горожанинъ"» 345.

Данных о самостоятельной политической активности в каких-либо формах сельского населения в летописях нет. Одновременно не находит подтверждения в источниках концепция о существовании такой социально-политической общно­сти, как «волощане» или «людство» (в смысле всего свободного населения горо­дов и сел), и, как следствие, выглядят необоснованными все рассуждения относи-

341 Срезневский И. И. Материалы. СПб., 1895. Т. И. Стб. 724. См. также: СДРЯ. М., 2000. Т. VI. С. 169.

342 Жития преподобного Авраамия Смоленского и службы ему // Памятники древне­русской литературы. Вып. 1 / Пригот. к печати С. П. Розанов. СПб., 1912. С. 10.

343 Вилкул Т. Л. Дружина-вече. С. 22.

344 Lowmiariski Я. О skladzie spolecznym. S. 439; см. также: Ludat H. Die Bezeichnung fur «Stadt» im Slawischen// Syntagma Friburgense. Historische Studien Hermann Aubin darge-bracht zum 70. Geburtstag. Lindau; Konstanz, 1956. S. 115; Rahbek Schmid K. Soziale Termi-nologie. S. 89,130-131.

345 Ludat H. Die Bezeichnung fur «Stadt». S. 115-117.

108

П. В. Лукин

тельно общинного народовластия, городов-государств, полисов и т. п. приме­нительно к средневековой Руси. Древнерусское вече как городское по преиму­ществу собрание представляет собой, в известной мере, исключительное явление среди славянских «народных собраний». Даже в Западном Поморье, где в XII в. города были безусловными центрами политической жизни, в собраниях могли участвовать и сельские жители346. Лишь польские данные представляют очевид­ную параллель древнерусскому вечу. К сожалению, их очень немного. Наиболее ярким является рассказ Галла Анонима о concio во Вроцлаве во время внутридина-стической борьбы в Польше на рубеже XI и XII вв. На собрание были созваны «главные и старейшие лица города, а затем и весь народ» (maiores et seniores civitatis deinde totum populum). Участники concio далее именуются «все множество вроцлавян» и «горожанами» (multitudo tota Wratislauiensium, cives)347. Древнерус­ских же сведений неизмеримо больше. Вопрос о том, с чем связаны эти особенно­сти — с эволюцией восточнославянских «народных собраний» по мере развития средневековой государственности или со спецификой исторического развития Ру­си в принципе, — приходится пока оставить открытым.