П. В. Лукин Вече: социальный состав

Моим родителям Владимиру Петровичу Лукину и Ларисе Иосифовне Ахматовой

Введение

История древнерусского веча — одна из традиционных тем отечественной исто­риографии. Значимость ее очевидна.

По мнению М. П. Погодина, на вече было представлено некое «низшее со­словие военное», отличавшееся от «дружины, состоявшей из бояр и отроков», но также принадлежавшее к «племени Варяго-Русскому» и жившее в городах: «Во­енное сословие, составляя главную часть народонаселения городского, прини­мало, вместе с дружиною, участие в общих княжеских и своих делах.

Раздел написан при поддержке РГНФ (проекты № 05-01-01074а и № 08-01-00440а), Gerda Henkel Stiftung (Германия) и Фонда содействия отечественной науке. 1 Карамзин Н. М. История государства Российского. М., 1991. Т. III. С. 466.

I!

34

Я. Б. Лукин

также не было подчинено никаким установленным правилам, а обнаруживалось случайно, смотря по обстоятельствам, преимущественно в так называемых ве­чах» 2. Нетрудно заметить, что за исключением тонкого наблюдения о, выражаясь современным языком, неинституциональном характере веча, все остальные тези­сы М. П. Погодина базируются на внеисточниковых посылках (о «варягорусском» населении древнерусских городов, о «низшем военном сословии»).

С. М. Соловьев также уделял вечу лишь немного внимания, и его замечания носят довольно туманный характер (что, впрочем, осознавал и он сам): «Как в других городах, так и в Новгороде вече является с неопределенным характером, неопределенными формами». При оценке состава веча С. М. Соловьев руковод­ствовался своей теорией о родовом и государственном быте: «В начальном пе­риоде нашей истории мы видим, что князь собирает на совет бояр и городских старцев, представителей городского народонаселения; но ... когда народонаселе­ние в городах увеличилось, роды раздробились, то место собрания старцев, есте­ственно, заступило общенародное собрание, или вече» 3.

Ситуация резко изменилась в 60-70-е гг. XIX в., когда была сформулирована т. н. земско-вечевая или общинно-вечевая теория. Классическим трудом стало опубликованное в 1867 г. сочинение автора этой теории В. И. Сергеевича «Вече и князь», впоследствии неоднократно переиздававшееся и перерабатывавшееся в основном как часть более общего исследования «Древности русского права», позднее — «Русские юридические древности». В. И. Сергеевич полагал, что «уча­стие в вечевых собраниях понималось в древности как право, принадлежащее свободному человеку». И далее отмечал: «На вечевых собраниях имеет право уча­ствовать все свободное население волости» 4.

Земско-вечевая теория пользовалась практически безраздельным господ­ством в русской исторической науке во второй половине XIX — начале XX в. Ее, с теми или иными вариациями, придерживались почти все исследователи, зани­мавшиеся как общими политико-правовыми проблемами, так и историей отдель­ных русских земель (чуть ли не каждая работа такого рода начиналась с изложе­ния истории веча в данной области). Более того, ее влияние испытывали и историки других стран. Так, известный польский историк Освальд Бальцер, дока­зывая, что в славянских собраниях, за исключением несвободных, участвовали все «группы свободного населения, не исключая ... даже крестьянские слои», ссылался

2 Погодин М. П. Исследования, замечания и лекции о русской истории. М., 1856. Т. 7. С. 142,153.

3 Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1993. Кн. 2. Т. III. С. 30.

4 Сергеевич В. И. Русские юридические древности. СПб., 1900. Т. II. Вече и князь. Со­ветники князя. С. 52, 55.

5 Там же. С. 53.

j

Вече: социальный состав

35

не на источники, а на «русские отношения»6, известные ему по работам сторонни­ков земско-вечевой теории. А один из известнейших немецких историков середи­ны XX в. Отто Брукнер, усматривая специфику «русского городского строя» по сравнению с «европейским» в том, что на Руси не было «разделения между горо­дом и сельской местностью», «отсутствовала юридическая разница между город­ским и сельским населением», а вече представляло не «городскую общину», а «земскую общину», опирался, прежде всего, на переведенную на немецкий язык работу одного из последователей В. И. Сергеевича — М. А. Дьяконова7.

Для большинства русских историков досоветского периода проблема со­циального состава веча казалась совершенно ясной, раз и навсегда решенной В.

В советское время сформировались три основные концепции о социальной сущности веча и соответственно три точки зрения на его состав. Их приверженцы вели между собой жаркие споры. Однако все три концепции исходили в той или иной степени из «внеисточниковых» теорий.

Во-первых, высказывалась идея о типологической близости древнерусских и западноевропейских городов и, соответственно, о наличии в первых развитых коммунальных органов, главным из которых, по мнению приверженцев этой кон­цепции, было вече. Русские города, так же, как и западноевропейские, вели борьбу

6 Balzer О. О ksztattach panstw pierwotnej Slowianszczyzny Zachodnej // Pisma posmiertne Oswalda Balzera.

7 Brunner 0. Europaisches und russisches Burgertum // Vierteljahrschrift fur Sozial- und Wirtschaftsgeschichte. Wiesbaden, 1953. Bd. 14. H. 1. S. 17-21.

8 Хлебников Н. И. Общество и государство в домонгольский период русской истории. СПб., 1872. С. 275.

9 Пресняков А. Е. Лекции по русской истории. Киевская Русь. М., 1993. С. 401.

П. В. Лукин

Г-

f

за городские вольности; так же, как и в некоторых западоевропейских странах, в борьбе с «феодалами» (боярами) князья, стремившиеся к усилению своих пози­ций, опирались на города. С этой точки зрения рассматривался и социальный со­став веча. С разными оттенками во взглядах эту концепцию в целом разделяли такие крупные советские историки, как Б. Д. Греков, М. Н. Тихомиров, Л. В. Че-репнин, В. Т. Пашуто. Например, В. Т. Пашуто в монографии по истории Галицко-Волынской Руси пришел к выводу о существовании там «бюргеров-местичей» — «городской торгово-ремесленной верхушки», «стремившейся освободить город из-под власти крупных бояр или мелкого княжья и включить его под юрисдикцию какого-либо крупного князя» ю. В более поздней работе этот же исследователь распространил свои выводы о том, что «вече — это совещание горожан» и (под «горожанами» в летописи, по его мнению, подразумевались бюргеры) на все древнерусские земли. Для демонстрации сходства русских и западноевропейских городских органов управления всячески подчеркивался регулярный, юридически оформленный характер веча, которое оценивалось как собрание с четкой проце­дурой и регламентом работы. М. Н. Тихомиров даже критиковал В. И. Сергеевича за то, что благодаря его труду складывается «представление о крайне беспорядоч­ном характере вечевой деятельности» 12. Современный сторонник этой теории, Ю. А. Лимонов, в работе, посвященной социально-политическому строю Влади-миро-Суздальской Руси, прямо говорит о существовании «коммунальных органов власти Ростова, Суздаля и Владимира»13.

Во-вторых, в свое время еще С. В. Юшков, споря с Б.

10 Пашуто В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 161.

11 Пашуто В. Т. Черты политического строя Древней Руси // Древнерусское государст­во и его международное значение. М., 1965. С. 50.

12 Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956. С. 222.

13 Лимонов Ю. А. Владимиро-Суздальская Русь. Очерки социально-политической ис­тории. Л., 1987. С. 139.

14 Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л., 1939. С. 194.

15 Там же. С. 197, 216.

Вече: социальный состав

37

строй является образцом феодальной демократии в ее русском боярском ва­рианте» 16.

В-третьих, в 1970-е гг. работавший в Ленинградском университете историк И. Я. Фроянов выдвинул «альтернативную» концепцию общественного строя Древ­ней Руси, основанную на представлении об общинном характере древнерусской государственности, о подобных античным полисам городах-государствах на Руси, где высшая власть принадлежала всему народу, собиравшемуся на веча — собра­ния «волощан»: всех свободных жителей волости, как горожан, так и селян. Так, И. Я. Фроянов говорит о «схожести» и «стадиальной близости» «социально-по­литических процессов, протекавших в древнем Шумере, гомеровской Греции и языческой Руси» 17, находит в Древней Руси такие атрибуты античных полисов, как хора, ager publicus, демос18 и т. д. С его точки зрения, главными элементами политической власти «городских волостей» в Древней Руси можно считать «на­родное собрание-вече, являвшееся верховным органом власти, верховного прави­теля-князя, избиравшегося вечем, и совет знати» 19. И. Я. Фроянова впоследствии активно поддержали его ученики (А. В. Майоров, Ю. В. Кривошеев и др.).

Меньшую зависимость от априорных идеологизированных концепций испы­тывала в середине — второй половине XX в. зарубежная историография. Поль­ский историк Хенрик Ловмяньский высказывал взгляды, в принципе близкие к представлениям Б. Д. Грекова и М. Н. Тихомирова, но без свойственного им ак­центирования уровня развития «коммунальных» органов на Руси. Немецкий ис­торик Клаус Цернак предпринял новаторское сравнительно-историческое иссле­дование славянских «народных собраний» и основное внимание уделял древ­нерусскому вечу, которое он рассматривал как чисто городской политический ин­ститут20. В деятельности веча, считал он, участвовали представители «верхнего» и «нижнего» слоев (Oberschicht, Unterschichf) горожан, которые он связывал с тер­минами «мужи» и «люди»21. Выход книги К. Цернака спровоцировал в евро-

16 Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 4.

17 Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 231.

18 Там же. С. 239.

19 Там же. С. 242.

20 Zernack К. Die burgstadtischen Volksversammlungen bei den Ost- und Westslaven. Studien zur verfassungsgeschichtlichen Bedeuturig des Vece (Giessener Abhandlungen zur Agrar- und Wirtschaftsforschung des Europaischen Ostens. Bd. 33). Wiesbaden, 1967.

21 Ibidem. S. 80, см. также: Idem. Furst und Volk in der ostslavischen Fruhzeit // Forschungen zur osteuropaischen Geschichte. Berlin, 1973. Bd. 18. S. 12. Эта идея после рабо­ты К. Цернака получила популярность в зарубежной историографии, причем не только немецкой. Так, американский историк Хенрик Бирнбаум пишет о киевском вече, ссылаясь на К. Цернака: «В Киеве общее городское собрание или вече ... включало в себя представи­телей как высших классов (мужи), так и простого народа (люди) киевского общества» (Birnbaum Я. Kiev, Novgorod, I-f~ ow. Three Varieties of Urban Society in East Slavic Territory // Urban Society of Eastern Europe in premodern Times / Ed. by B. Krekic. Berkeley; Los Angeles; London, 1987. P. 33).

38

П. В. Лукин

пейской медиевистике жаркую дискуссию, в которой проблема социального со­става веча была одной из ключевых 22.

Новый всплеск интереса к этой теме произошел на рубеже XX-XXI вв., когда появляется ряд новых публикаций. Польский историк Петр Боронь продолжил традицию сравнительно-исторического изучения славянских «народных собра­ний»23. Шведский ученый Юнас Гранберг предпринял терминологическое ис­следование древнерусского веча и показал необоснованность представлений о нем как о политико-юридическом институте с четко определенными статусом и пол­номочиями 24. Работы украинской исследовательницы Т. Л. Вилкул представляют собой попытку применить к изучению веча «деконструктивистские» методы (об этом см. ниже), однако, в том, что касается состава участников древнерусских соб­раний, ее выводы по существу почти полностью совпадают с представлениями сторонников «феодальной» концепции25.

Бурные дискуссии в историографии и нерешенность до сих пор рассматрива­емой проблемы связаны, на наш взгляд, как с объективными, так и с субъектив­ными причинами. К числу первых следует отнести недостаток данных, содержа­щихся в источниках. Крайне небогатая источниковая база зачастую не позволяет делать далеко идущих выводов относительно общественного строя средневековой Руси. При этом в центре внимания наших основных источников — летописей, — как правило, находятся князья, их успехи и неудачи. Все остальные социально-политические институты оказываются на периферии и попадают в поле зрения летописцев лишь в связи с деятельностью главных героев — князей.

И все же, думается, не это до последнего времени являлось главным препятст­вием для всестороннего исследования общественного строя Древней Руси, в част­ности того сложного комплекса явлений, о котором пойдет речь в этом разделе. Главным и наиболее серьезным недостатком значительной части упоминавшихся выше трудов был априоризм — иллюстрация источниками заранее сформулиро­ванной концепции. Такая иллюстрация могла быть более или менее адекватной источникам, но всегда приводила к определенной подгонке реальности под уже имевшееся у историка представление о том, какой она должна быть. При этом не так важно, какая именно это была концепция: основывающаяся на идее земско-вечевой Руси или на представлении об извечности самодержавного начала в исто­рии России, как это было в XIX — начале XX в.; на марксистской теории раннефе-

22 См. об этом: [Zernack К.] Stellungnahme zu den Brief von V. Т. Pasuto an H. Ludat// Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. Wiesbaden, 1969. Neue Folge. Bd. 17. Heft 1; Zernack K. Furst und Volk.

23 Boron P. Slowiariskie wiece plemienne. Katowice, 1999 (Prace Naukowe Uniwersytetu Slqskiego w Katowicach. # 1841).

24 Granberg J. Veche in the Chronicles of Medieval Rus. A Study of Functions and Terminology. Goteborg, 2004 (Dissertations from the Department of History, Goteborg University 39).

25 См.: Вилкул Т. Л. Bine в давши Pyci у другш половин! 11-13 ст. Автореф. дис. ... к. и. н. Киев, 2001; Вилкул Т. Л. Дружина-вече // Государство и общество. История, эконо­мика, политика, право. СПб.; Ижевск, 2002 и другие статьи.

Вече: социальный состав

39

одальной монархии или на рассуждениях о городах-государствах в Древней Руси, чуть ли не подобных античным, — в советское время. Существенно, что очень час­то ученые, разбирая весьма отрывочные и иногда двусмысленные летописные из­вестия, находили в них именно то, что хотели найти, а те данные, которые проти­воречили априорной, внеисточниковой концепции, либо толковали в «нужном» ключе, либо объявляли недостоверными, внутренне противоречивыми или, на­пример, не свидетельствами о реальных социально-политических отношениях, а риторикой. Эта порочная методика подверглась справедливой критике уже в на­чале прошлого века, получив точное наименование — «потребительское отноше­ние к источнику». А. Е. Пресняков именно тогда призвал отечественных истори­ков «вернуть права источнику и факту» 26. Однако в обстановке, сложившейся в России после 1917 г., этому призыву нельзя было в полной мере последовать. В результате зачастую исследователи находили в Древней Руси именно то, что и по­лагалось найти, подгоняя не вполне «подходившие» данные под уже сложившую­ся a priori картину. Некоторые конкретные примеры такой подгонки будут отме­чены ниже, здесь же необходимо подчеркнуть, что подобный подход неизбежно вел к двум другим существенным недостаткам.

Во-первых, часто при обсуждении проблемы веча применялся не комплекс­ный анализ летописных данных с учетом контекста, а лишь отдельные упомина­ния, подходящие для той или иной концепции, без внимательного изучения кон­текста. В итоге складывалась иллюзорная непротиворечивая модель (а точнее, несколько моделей) древнерусского общества, основанная на том или ином пони­мании сущности веча, в том числе его социального состава. В настоящее время в отечественной литературе присутствуют по меньшей мере три концепции, осно­ванные на трех взаимоисключающих подходах к социальной структуре веча и к проблеме участия недружинных слоев общества в социально-политической жизни Древней Руси. В весьма существенной степени это связано с неверным в корне, «выборочным» использованием летописных известий.

Во-вторых, чрезвычайно распространенным, особенно в последнее время, стало историографическое явление, которое можно охарактеризовать как терми­нологический фетишизм. Отталкиваясь от совершенно правильной идеи о необ­ходимости тщательной фиксации встречающихся в средневековых источниках понятий, некоторые ученые подменяют исследование социальной реальности древ­нерусского общества терминологическим анализом. Иными словами, сначала ка­ким-либо понятиям («вече», «совет», «кияне», «люди» и т. д.) в результате выбо­рочного изучения источников предписывается вполне определенное значение, а затем сквозь призму этого будто бы раз и навсегда определенного значения рас­сматриваются источники. Следует повторить, что это характерно для историков, придерживающихся самых разных взглядов. Например, если ученый, встретив од­нажды в тексте летописи термин в соответствующем значении, решает, что лето­писные «кияне» — это везде и всегда все население Киевской земли, то он автома­тически приходит к выводу, что там, где в летописи встречаются «кияне», речь идет

26 Цит. по: Лурье Я. С. Россия древняя и Россия новая. СПб., 1997. С. 13.

40

Я. В. Лукин

I

именно о социально-политической деятельности всех «волощан». Наоборот, сто­ронник других взглядов исходит из того, что социально-политическая деятель­ность недружинных слоев населения может быть связана лишь со словом «вече», соответственно он, отмечая, что понятие это в древнерусском летописании встре­чается относительно редко, приходит к «убедительному» выводу об отсутствии в источниках каких-либо данных, ее подтверждающих. В свое время по совершенно конкретному поводу (а именно в связи с событиями в Киеве в 968 г.) X. Лов-мяньский очень верно заметил: «Терминологический вопрос не должен заслонять ясно обрисованной действительности» 27. Другой польский исследователь Кароль Модзелевский выразился недавно еще более резко: «Лексическое совпадение само по себе еще не доказывает того, что мы имеем дело с одним и тем же институтом. Изучение социальной истории ... не сводится к перелистыванию словарей»28.

Еще более вредной разновидностью такого подхода является псевдостатисти­ческий количественный подсчет упоминаний разного рода понятий. Например, ставится вопрос о том, сколько раз упоминается «вече», скажем, в статьях XII в. Ипатьевской летописи и Новгородской I. При этом заранее не определяется, а что мы собственно понимаем под «вечем», и еще существеннее, что понимал под «ве­чем» человек XII в.29.

Наконец, в некоторых недавних работах была предпринята попытка поста­вить под вопрос всю традиционную проблематику древнерусской социально-политической истории, в том числе историю веча, исходя из «деконструктивист-ского» прочтения источников. По мысли сторонников этого подхода, летописи, представляющие собой «исторические нарративы», не могут дать прямой инфор­мации о прошлом, поскольку их составители в своей работе руководствовались не принципом историописания sine ira et studio, как это представляла себе позитиви­стская историография XIX — начала XX в., а определенными риторическими хо­дами, «нарративными стратегиями», находящимися в противоречивых отношени­ях с реальностью, которую они' призваны отражать. Важным направлением практической работы «деконструктивистов», помимо выявления способов иска­жения, замалчивания или дополнения реальности авторами «нарративов», явля­ется поиск элементов, которыми те пользовались для конструирования создавае­мой ими реальности. В этой роли обычно выступают повествовательные штампы, заимствованные из литературных книжных источников, чаще всего переводных (Св. Писание, святоотеческая и богослужебная литература, агиография и т.д.). В «деконструктивистской» критике традиционной «реконструктивистской» моде-

27 Lowmianski H. Poczqtki Polski. Z dziejow Slowian w I tysi^cleciu n. e. Warszawa, 1970. T. IV. S. 106.

28 Modzelemki K. Barbarzynska Europa. Warszawa, 2004. S. 325.

29 В данном случае не ставится вопрос о том, насколько вообще допустим статистиче­ский подход, во-первых, к столь случайной и неравномерной выборке, как упоминания терминов в древнерусских источниках, во-вторых, к выборке столь малой. Часто приходит­ся видеть, как в научных работах встречаются замечания вроде: 5 из 10 упоминаний — это 50%, тогда как 10 (или даже 20, 30, 40) упоминаний могут находиться в рамках статистиче­ской погрешности.

Вече: социальный состав

41

ли историописания есть рациональное зерно. Возможные литературные влияния, наличие повествовательных штампов («топосов») и их происхождение, безуслов­но, должны учитываться. Однако попытки применения постсоветскими авторами соответствующих принципов на практике вызывают чаще всего, увы, недоумение. Обращает на себя внимание прежде всего явное внутреннее противоречие: отри­цание «экстратекстуальной реальности» сопровождается тем не менее описанием этой реальности, с той лишь разницей по сравнению с традиционной «реконструк-тивистской» методикой, что оно становится абсолютно произвольным. Апелля­ции к именам таких мыслителей, как Мишель Фуко, Хейден Уайт или Поль Рикер, в этом контексте играют роль оформления30, а основой «деконструктивистской» методологии становятся выдвижение опять-таки априорной концепции (причем чаще всего заимствованной из арсенала традиционной историографии) и манипу­ляции с источниками, действительно создающие впечатление сознательной «нар­ративной стратегии», которую «деконструктивисты» столь настойчиво ищут в средневековых текстах (примеры таких манипуляций будут приведены ниже при анализе конкретных фактов). Что касается самой возможности использования нарративных источников для изучения социально-политической истории Древней Руси, то здесь нужно учитывать следующие обстоятельства.

В распоряжении древнерусских книжников не было никакой модели веча или схожего явления, которую они могли бы заимствовать для его «конструирова­ния». В переводной литературе иногда упоминаются те или иные совещания, но они не имеют ничего общего со славянскими «народными собраниями». Ярким проявлением этого является тот факт, что само слово «вече» почти не встречается в переводной литературе, а редкие его упоминания лишь с трудом могут быть сопоставлены с известным по летописям значением31. Действительные же парал­лели древнерусскому вечу могут быть обнаружены в источниках, в основном ла-тиноязычных, содержащих информацию о западных славянах, — в которых и ри­торические ходы, и «нарративные стратегии» были иными, чем в древнерусских летописях, зато отраженная в них социальная реальность была весьма близка к восточнославянской. Некоторые данные документальных источников, в основном более поздние, дают принципиально ту же картину состава участников вечевых собраний, что и летописные «нарративы»32. Важен и еще один момент. Как будет показано ниже, информация о социальном составе веча относится в летописях в основном к категории т. н. «невольных свидетельств»33, достоверность которых существенно выше политически и идеологически значимых для их составителей.

30 Разумеется, эти и другие авторы вряд ли могут нести прямую ответственность за то, как их интерпретируют на постсоветском пространстве.

31 См.: Лукин П. В. Упоминания веча/вечников в ранних славянских памятниках // ОИ. 2006. № 4.

32 См.: Он же. Город и вече: социальный аспект. Историографические заметки // Cahiers du Monde russe. 46/1-2. Janvier-juin 2005. La Russie vers 1550. Monarchic nationale ou empire en formation. P. 165-166.

33 См. об этом, например: Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М., 1986. С. 38.

I

42

П. В. Лукин

Здесь не используется и ретроспективный подход, но совсем по другой причи­не. Изучение того, чем стало домонгольское вече в XIV-XV вв., например, в Нов­городской и Псковской «республиках» или в русских городах Великого княжества Литовского, бесспорно, необходимо, тем более что в отличие от раннего времени сведения о городских собраниях могут быть обнаружены не только в нарративных памятниках, но и в других источниках. Но тут возникает опасность изображения домонгольского веча на основе более поздних данных о городских собраниях, ко­торые могли быть значительно более «институционализированными». Впрочем, как совершенно справедливо писал Марк Блок, ссылаясь на выдающегося англий­ского исследователя социальной истории Фредерика Мэтланда, историкам во многих случаях может быть полезно читать историю и «наоборот» 34, так что в будущем ретроспективное исследование веча, возможно, будет предпринято. Так, уже сейчас ясно, что многие подозрения адептов «деконструкции» развеялись, если бы они имели представление, скажем, о полоцких «сеймах» в XV в. или о со­браниях псковских «черных людей» в XVI в.

Разумеется, нужно отдавать себе отчет в том, что само понятие о социальных группах и связанная с этим проблематика даже в Западной Европе, не говоря уже о России, возникли вовсе не в Средневековье, а значительно позже 35. В данном слу­чае не будет предпринята попытка подогнать древнерусское общество под социо­логическую модель общества Нового или Новейшего времени, но ставится задача изучения состава участников веча, исходя из тех представлений о стратификации, которые существовали в изучаемый период. Такие группы, как «бояре», «дружи­на», «купцы», «гражане», бесспорно, были в глазах современников реальностью того времени — речь пойдет именно о них, а не о «феодалах», «бюргерах», «пат­рициате» или «городском плебсе», общественных группах («классах»), хорошо известных многим историкам, но совершенно не знакомых жителям домонголь­ской Руси. В свое время французский историк Люсьен Февр остроумно заметил, что слово «социальный» было избрано для подзаголовка журнала «Анналы», од­ним из основателей которого он был, именно потому, что в результате долгого употребления оно перестало что-нибудь значить 36. Он, конечно, употреблял сло­во «социальный» не в качестве синонима слова «классовый», а для акцентирова­ния того факта, что в исторических исследованиях речь идет о человеческом об­ществе, основанном на самых разнообразных личностных и групповых связях. Именно в этом, самом широком значении «социальная» терминология использу­ется и здесь.

Может быть предъявлено обвинение и в том, что здесь предпринимается ре­конструкция скорее не реального социального состава веча, а его изображения, которое существовало в сознании летописцев. И такой упрек был бы справедлив, если бы, в принципе, можно было отделить в этом вопросе некую абстрактную

34 Там же. С. 28-29.

35 См.: Согомонов А. Ю., Уваров П. Ю. Открытие социального (парадокс XVI в.)// Одиссей. 2001. М., 2001.

36 См.: Февр Л. Как жить историей // Он же. Бои за историю. М., 1991. С. 25.

Вече: социальный состав

43

«реальность» от сознания авторов источников. Можно согласиться с точкой зре­ния Марка Блока, писавшего о том, что предмет истории «в точном и последнем смысле, — сознание людей»37. И это действительно отнюдь не только для Средне­вековья. Ведь совершенно ясно, что такие вполне «реально» существующие груп­пы населения, как «капиталисты», «рабочий класс», «интеллигенция» и пр., — продукты определенного сознательного обобщения весьма разнородных явлений. Социальная структура — это всегда некоторая модель, понятным для данного об­щества способом интерпретирующая действительность. Задача, иными словами, такова: необходимо, с одной стороны, определить, какие группы населения, с точ­ки зрения летописцев, участвовали в вече, с другой — постараться понять, из ка­ких людей эти группы состояли.

В последнее время в области исследования социальной истории Древней Руси появляются работы, ориентирующиеся на источники и факты, а не на априорные концепции38. К сожалению, древнерусское вече, и особенно его социальное изме­рение, остаются до сих пор в этом плане неисследованными.

Конкретные вопросы, которые будут поставлены в этом исследовании, могут быть сформулированы так:

1. Участвовали ли в социально-политической жизни Древней Руси какие-либо слои населения, отличные от княжеско-боярско-дружинной элиты?

2. (Если на первый вопрос будет дан положительный ответ), как эти слои и формы их участия в социально-политической жизни древнерусского общества ха­рактеризовались в летописях?

3. Какова самая общая социальная характеристика этих слоев, прежде всего, идет ли речь обо всем населении древнерусских земель (волостей), включая сель­ское население, или только о горожанах?

4. Можно ли говорить о разных формах участия в социально-политической жизни разных общественных слоев или источники свидетельствуют о господстве бессословности, общинности в Древней Руси?

Попытка поочередно ответить на эти четыре вопроса будет предпринята в этом разделе. При этом главное внимание будет уделяться не эволюции общест­венно-политических институтов и их функций или региональным особенностям, а их социальной сущности. Основой исследования будут служить ранние лето­писные известия, сохранившиеся в Новгородской I старшего и младшего изво-

37 Блок М. Апология истории. С. 86.

38 См., например: Алексеев Ю. Г. «Черные люди» Новгорода и Пскова (к вопросу о со­циальной эволюции древнерусской городской общины). М., 1979. Т. 103; Горский А. А. Древнерусская дружина. М., 1989; Кучкин В. А. Десятские средневековой Руси // Средневе­ковая Русь. М., 2004. Вып. 4; Он же. Ранние свидетельства о сотских и сотнях // Древняя Русь. 2006. Март. №1 (23); ФлоряБ.Н. «Сотни» и «купцы» в Новгороде XII-XIII вв. // Средневековая Русь. М., 2006. Вып. 6.

44

П. В. Лукин

дов39, Лаврентьевской (и родственных)40, Ипатьевской (и родственных)41 лето­писях; а также восходящие к ранним летописным источникам данные, которые могут быть извлечены из относительно поздних Новгородской Карамзинской42, Новгородской IV43, Софийской I44 летописей и т.н. Московского летописного свода конца XV в.45. По мере возможности и необходимости будут привлекаться и другие источники, в которых могут быть обнаружены сведения о социальном со­ставе веча. Хронологические рамки очевидны: от первых известий о социально-политической деятельности недружинных слоев древнерусского общества (X-XI вв.) до монголо-татарского нашествия (1237-1242 гг.).

Дружина и люди

Уже в начальном летописании есть свидетельства об участии в социально-политической жизни Древней Руси недружинных слоев населения. Под 980 г.46. в ПВЛ повествуется о войне между Владимиром и Ярополком Святославичами. Вое­вода Блуд, стремясь ввести Ярополка в заблуждение, сказал ему: «Кияне слются к Володимеру, глаголюще: „Приступай къ граду, яко предамы ти Ярополка"»47. «Кияне» здесь противопоставляются дружине Ярополка, так как выше указывает­ся, что он «затворися Киев^ с людми своими и с Блудомъ» 48 и, очевидно, вместе с ними впоследствии бежал в Родню 49.

В НПЛ под 1015 г., а в ПВЛ под 1016 г. сообщается о конфликте между наня­тыми новгородским князем Ярославом Владимировичем варягами и местным на­селением50. Если совещания князя с дружиной носили, судя по летописи, так ска­зать, камерный характер (в тереме, в шатре и т. д.), то в НПЛ указывается, что

39 ПСРЛ. Т. III. M., 2000.

4°ПСРЛ. Т. I. M., 1997; ПСРЛ. Т. 41. М., 1995 («Летописец Переяславля Суздаль­ского»).

41 ПСРЛ. Т. II. М., 1998.

42 ПСРЛ. Т. XVII. СПб., 2002.

43 ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. М., 2000.

44 ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. М., 2000.

45 ПСРЛ. Т. XXV. М.; Л., 1949.

46 Вопрос о хронологии ПВЛ чрезвычайно запутан (краткий очерк истории проблемы см.: Гришина Я. Г. Хронология Рогожского летописца за IX — начало XIV в. // Мир исто­рии. 2002. № 8 (http://www.historia.ru/2002/08/grishinal.htm)). Здесь и далее при переводе дат ПВЛ от «Сотворения мира» в даты от Рождества Христова условно используется мар­товское летосчисление.

4? ПСРЛ. Т. I. Стб. 77. 4* ПСРЛ. Т. I. Стб. 76.

49 См. подробнее: Лукин П. В. Вече, «племенные» собрания и «люди градские» в на­чальном русском летописании // Средневековая Русь. М., 2004. Вып. 4. С. 90-91.

50 См.: ПСРЛ. Т. III. С. 174-175; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 140-141. Подробную источниковед­ческую характеристику см. в: Лукин П. В. События 1015 г. в Новгороде. К оценке достовер­ности летописных сообщений // ОИ. 2007. № 4.

Вече: социальный состав

45

Ярослав собрал новгородцев на вече «на поле» — видимо, для того, чтобы, опира­ясь на их поддержку — без промедлений выступить в поход51. Кем бы ни была упомянутая в НПЛ «тысяча славных воев» 52, представляется, что в новгородском вече участвовали не только дружинники, но представители более широких слоев населения. Во-первых, «тысяча славных воинов» была «иссечена» Ярославом по­сле убийства ими варягов. Во-вторых, если и предположить, что «избыток новго­родцев» — это бежавшие из Новгорода остатки «воинов славных тысячи», остает­ся непонятным, откуда взялись 3000 новгородских «воев», отправившихся в поход на Святополка.

Под 1068 г. в летописи читается рассказ о восстании в Киеве. Анализ его пока­зывает, что участники киевского веча, собравшегося после поражения русского войска от половцев, не могли быть киевскими дружинниками. В ПВЛ рассказыва­ется, что после веча «киевские люди» «...раздЪлишася надвое: половину ихъ иде к погребу, а половина ихъ иде по мосту; си же придоша на княжь двор. Изяславу же сЪдящю на сЬнехъ с дружиною своею, начаша прЪтися со княземъ, стояще дол-Ь, князю же из оконця зрящю и дружинЪ стоящю оу князя...»53. Из этого отрывка становится ясно, что «люди киевские» и «дружина» — разные группы населения. Действительно, хотя летописец использует такие расплывчатые понятия, как «лю­ди киевские» или просто «люди», он явно отделяет их от княжеской дружины, ко­торая действует совершенно самостоятельно. Так, дружинники советуют Изяславу убить сидящего в погребе полоцкого князя Всеслава Брячиславича (на что князь, согласно летописи, не дает согласия), а «люди» препятствуют этому и освобожда­ют узника, а заодно и свою «дружину» (т. е., видимо, каких-то киевлян, заключен­ных ранее Изяславом в «погреб») 54.

Весьма показателен рассказ ПВЛ под 1071 г. о появлении волхва в Новгороде: «И бысть мятежь в град-Ь, и вси яша ему (волхву. — Я. Л.) вЪру, и хотяху погубити епископа. Епископъ же, вземъ крестъ и.облекъся в ризы, ста, рек: „Иже хощеть веру яти волхву, то да идеть за нь; аще ли веруеть кто, то ко кресту да идеть". И разд-Ълишася надвое: князь бо ГлЪбъ и дружина его идоша и сташа оу епископа, а людье вси идоша за волхва» 55. Тут очевидно прямое противопоставление княже­ской дружины и «людей» — новгородских горожан. Ни о каком участии сельского населения в источнике, вопреки Б. Д. Грекову56, нет ни слова.

Под 1096 г. летописец рассказывает о попытке русских князей заключить мирное соглашение: «Святополкъ и Володимеръ посла к Олгови, глаголюща сице:

51 См.: ЧерепнинЛ. В. Пути и формы политического развития русских земель XII — на­чала XIII в. // Польша и Русь. Черты общности и своеобразия в историческом развитии Руси и Польши XII-XIV вв. М., 1974. С. 44.

52 См. подробнее: Лукин П. В. События 1015 г..

53 ПСРЛ. Т. I. Стб. 171.

54 Подробнее см.: Лукин П. В. Вече. С. 102-106; Он же. Древнерусские «вой». IX — на­чало XII в. // Средневековая Русь. М., 2004. Вып. 5. С. 43-47.

55 ПСРЛ. Т. I. Стб. 181.

56 Очерки по истории СССР. Период феодализма. IX-XV вв. М., 1953. Ч. 1 (раздел о политическом строе в гл. 2, автор — Б. Д. Греков). С. 178.

46

Я. В. Лукин

„Пойду Кыеву, да порядъ положимъ о РусьстЬи земли пред епископы и пре игуме­ны и пред мужи отець нашихъ и пре людми градьскыми, да быхом оборонили Русьскую землю от поганых". Олег же въсприимъ смыслъ буи и словеса величава, рече сице: „НЪсгь мене лЪпо судити епископу, ли игуменом, ли смердом"»57. Это сообщение очень существенно и будет еще обсуждаться ниже. Пока важно отме­тить, что князья Святополк Изяславич и Владимир Мономах обращаются к друго­му князю Олегу Святославичу с предложением «положить поряд», т. е. заключить союз, для борьбы с внешней угрозой — половцами. Гарантами соглашения долж­ны выступить три группы населения: высшее духовенство (епископы и игумены), дружинная элита («мужи отец наших») и «люди градские». Именно эти слои насе­ления, очевидно, и имели право, судя по этому известию, на участие в политиче­ской жизни 58. и среди этих слоев фигурируют и люди градские, которые явно от­деляются от бояр и вообще дружинного слоя.

Под 1097 г. в ПВЛ включена Повесть об ослеплении Василька Теребовльско-го. В ней, в частности, рассказывается, что, после того, как Давыд Игоревич и Свя­тополк Изяславич захватили Василька Теребовльского, «наоутрия же Святополкъ созва боляръ и Кыянъ и повода имъ, еже 6t ему повЬдалъ Давыдъ, яко „Брата ти оубилъ, а на тя свЪчался с Володимеромъ (Мономахом. — Я. Л.), и хотять тя оуби-ти и грады твоя заяти". И р-Ьше боляре и людье: „ТобЪ, княже, достоить блюсти головы своее. Да аще есть право молвилъ Давыдъ, да приметь Василко казнь; аще ли неправо глаголал Давыдъ, да прииметь месть. — Радзивиловская и Академиче­ская летописи; далее: Р, А) от Бога и отвечает пред Богомь"» 59. Этот отрывок как бы переводит в практическую плоскость теоретическую схему участия различных слоев киевского общества в социально-политической жизни, которая отразилась в указанных выше словах Владимира Мономаха и Святополка Изяславича, обра­щенных к Олегу Святославичу. Действительно, перед принятием важнейшего ре­шения Святополк советуется не только с боярами, но и с «киянами», «людьми» (в данном случае это, понятно, синонимы)60.

Более того, по всей видимости, после того, как в поход на Киев отправились вступившиеся за Василька Владимир Мономах, Олег и Давыд Святославичи, именно «кияне» сыграли важнейшую роль в примирении князей. Согласно лето-

57 ПСРЛ. Т. I. Стб. 229-230.

58 В. Н. Латкин писал даже о вече в 1096 г., что, думается, все же преувеличение (см.: Латкин В. Н. Земские соборы древней Руси, их история и организация сравнительно с за­падноевропейскими представительными учреждениями. СПб., 1885. С. 24).

59 ПСРЛ. Т. I. Стб. 259-260.

60 Однако Л. В. Черепнин, полагавший, что «князь имел здесь дело не с боярской ду­мой или не только с боярской думой, но и с городским советом» (Черепнин Л. В. Пути и формы. С. 31), слишком свободно, на наш взгляд, толковал скупые данные источника, в тексте которого не упоминаются ни дума, ни совет и вообще не идет речь ни о каких «ин­ститутах». Ничто, кстати, не мешает допустить, что Святополк созвал «боляр и киян» на вече. См.: Плахотн А. «Сего не бывало в РуськЪи земьли»: вплив в!зантшського права та пережитки кровно!' помети в княз!вському середовишд // Сощум. Альманах сощально!' icTOpii. 2003. Вип. 3. С. 197.

Вече: социальный состав

47

писи, «...Святополкъ же хотЬ побЬгнути ис Киева, (и — РА) не даша ему Кыяне (побегноути — РА), но послаша Всеволожюю и митрополита Николу к Володиме-ру, глаголюще: „Молимся, княже, тобЪ и братома твоима, не моз-Ьте погубити РусьскыЪ земли. Аще бо възмете рать межю собою, погании имуть радоватися, и возмуть землю нашю, иже бЪша стяжали отци ваши и дЬди ваши трудом великим и храбрьствомь, побарающа по РусьскЪи земли, ины земли приискываху, а вы хочете погубити землю Русьскую". Всеволожая же и митрополит придоста к Воло-димеру и молистася ему, и пов-Ьдаста молбу Кыян...»61. Итак, «кияне» не выпус­кают князя из города и выступают инициаторами мирных переговоров с против­никами Святополка. При этом они посылают в качестве послов вдову Всеволода Ярославича и киевского митрополита Николу. Л. В. Черепнин справедливо указы­вал на то, что «под „киянами" здесь могут подразумеваться только люди, обла­давшие официальными полномочиями и правом отправлять столь авторитетное представительство...»62.

Под 1123/1124 г.63. в Ипатьевской летописи и Московском летописном своде сообщается об осаде Владимира Волынского, где княжил тогда сын Владимира Мономаха Андрей, большой коалицией князей во главе с Ярославом Святополчи-чем (А. Н. Насонов показал, что эта статья МЛС восходит к раннему южнорусско­му источнику, более полному, чем сохранившийся в составе Ип. Киевский свод64): «...Ярославець ... разгордЪвся подъЪха под град толико сам третей, рано в нед-Ьлю, и прЪтяше князю Андрею и людемъ градскым ... НадЪяшеть бо ся на множество вой. Андр-Ьи же имяше надежу на бога, и моляшеться прилежно съ дружиною и с людми градскыми...»65. «Градские люди» Владимира Волынского отделяются здесь от княжеской дружины. Между тем именно от них вместе с князем зависит, будет ли сдан город противнику, или продолжится сопротивление.

Следующий эпизод переносит нас в Новгород. Речь идет о событиях 1136 г., когда новгородцы прогнали из города князя Всеволода Мстиславича. По сообще­нию НПЛ, «...новгородьци призваша пльсковиче и ладожаны и сдумаша, яко изго-нити князя своего Всеволода, и въсадиша въ епископль дворъ, съ женою и съ детьми и съ тьщею»66. Софийская I летопись передает последнюю фразу несколь­ко иначе: «...и всадиша и въ епискупль дворъ съ княгинею и съ боляры, и с те­щею» б?. Таким образом, вышеупомянутые новгородцы, псковичи и ладожане про­тивопоставляются боярам. Однако здесь имеются в виду личные бояре Всеволода,

61 ПСРЛ. Т. I. Стб. 263-264.

62 Черепнин Л. В. Пути и формы. С. 31.

63 Здесь и далее перевод летописных дат от «Сотворения мира» в даты от Рождества Христова в Ип. (в части «Киевского свода»), Лавр, и НПЛ осуществляется с учетом иссле­дования Н. Г. Бережкова (Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963).

64 См.: Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII в. М., 1969. С. 288.

65 ПСРЛ. Т. XXV. С. 28-29; ср.: ПСРЛ. Т. И. Стб. 287. Ип. вместо «съ дружиною и с людми градскыми» дает чтение «съ всими людми своими».

66 ПСРЛ. Т. III. С. 24.

67 ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. С. 222.

48

П. В. Лукин

его дружинники, а не бояре вообще. Среди новгородцев могли быть представители местного, новгородского боярства, которое очень рано выделилось из дружинной организации68.

О дальнейшей судьбе изгнанного из Новгорода Всеволода под 1138 г. расска­зывается в Лаврентьевской летописи: «Мстиславичь Всеволодъ, внукъ Володи-мерь ... приде к стрыеви своему Ярополку Кыеву, и да ему Вышегородъ, и ту сЪдЪ лЪто одино. И придоша по нь Плесковичи, сдумавше с Новгородци Коснятинъ ты-сячьскыи, а ис Плескова — Жирята с ыною дружиною. И иде с дружиною своею, и пребысть тамо мало, и сконьча животъ свои»69. И снова мы видим отдельно дру­жину Всеволода Мстиславича и новгородцев с псковичами. Здесь также не прихо­дится утверждать, что «новгородцы» и «псковичи» этих сообщений — не предста­вители общественной элиты. Но в данном случае важно отметить, что они не принадлежат к княжеской дружине.

Однако под 1137/1138 г. в НПЛ сообщается о неудачной попытке Всеволода вернуться в Новгород (именно после нее он ушел во Псков) следующее: «...приде князь Мьстиславиць ВсЬволодъ Пльскову, хотя еЬсти опять на столе своемь НовЬ-городЪ, позванъ отаи новгородьскыми и пльсковьскыми мужи, приятели его: „по­йди, княже, хотять тебе опять". И яко услышано бысть се, яко ВсЬволодъ Пльско-в-Ь съ братомь Святопълкомь, и мятежь бысть великъ НовегородЪ: не въсхогЬша людье Всеволода; и побЪгоша друзии къ Всеволоду Пльскову, и възяша на раз­грабление домы ихъ, Къснятинъ, Н'Ьжятинъ и ин^хъ много, и еще же ищюще то, кто Всеволоду приятель бояръ, тъ имаша на нихъ нЪ съ полуторы тысяце гривенъ, и даша купцемъ крутитися на воину; нъ сягоша и невиноватыхъ» 7°. Под «прияте­лями» Всеволода имеется в виду, очевидно, часть новгородских бояр, симпатизи­ровавшая этому князю. Они и стали жертвами «мятежа». Вполне возможно, что среди его зачинщиков были и другие представители новгородской знати — про­тивники Всеволода, но из текста, думается, следует, что в этом проявлении соци­ально-политической активности участвовали не только бояре, но и другие слои новгородского населения. Об этом свидетельствует, в частности, позиция «куп­цов», которых Б. Н. Флоря обоснованно считает представителями «свободного непривилегированного населения Новгорода» 71, — они получили средства на по­купку вооружения 72.

68 См.: Горский А. А. Русь. От славянского Расселения до Московского царства. М., 2004. С. 111-112, примеч. Ю. Г. Алексеев справедливо отмечает в связи с этим, что «новго­родская летопись 12 в. ... не знает четкой социальной терминологии, отражающей деление свободных граждан» (Алексеев Ю. Г. «Черные люди». С. 245) — правда, историк, думается, напрасно использует совершенно анахронистичное понятие «граждане».

69 ПСРЛ. Т. 1. Стб. 304-305.

70 ПСРЛ. Т. III. С. 24-25.

71 Флоря Б. Я. «Сотни» и «купцы». С. 70. Ср.: Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 71; Lowmianski Я. О skfedzie spotecznym wczesnosredniowiecznych sil zbrojnych na Rusi // Kwartalnik historyczny. 1960. R. LXVII. Nr. 2. S. 443.

72 О значении глагола «кроутитися на» («собираться, готовиться к чему-л.») см.: СДРЯ. М., 1991. Т. IV. С. 306-307.

Вече: социальный состав

49

В историографии предпринимались попытки проанализировать с социальной точки зрения состав участников новгородских событий 1136-1137 гг. Еще С. М. Со­ловьев предположил, что «к стороне Всеволодовой преимущественно принадле­жали бояре, между которыми искали и находили его приятелей; а к противникам его преимущественно принадлежали простые люди, что видно также из главного обвинения: не блюдет смердов» 73. Однако впоследствии справедливо отмечалось, что упрек в «неблюдении смердов» не раскрывает социального состава участников событий, поскольку, как отмечал И. М. Троцкий, разорение податного сельского населения самым отрицательным образом отражалось и на горожанах, которые вполне могли предъявить соответствующее обвинение князю74. По мнению М. Н. Тихомирова, главной силой, боровшейся против Всеволода, были купцы и ремесленники, «озлобление» которых против князя «было явным и открытым» 75. Своеобразием отличается позиция И. Я. Фроянова. Он, во-первых, считает, что «Всеволод после своего изгнания не сам возвратился, а был возвращен новгород­цами», причем «по инициативе веча»76. На самом деле ничто не говорит об уча­стии в движении, направленном против Всеволода, только незнатных новгород­цев. Действительно, жертвами его стали бояре — но не бояре как таковые, а именно сторонники князя. Однако, как это часто бывает, в ходе бурных событий материальные потери понесли не только они, но и «невиноватые» (кстати, в лето­писи, вопреки И. Я. Фроянову, не говорится, что все эти «невиноватые» были боярами).

Под 1144г. в Лавр, сохранилось известие о свадьбе в Переяславле Русском полоцкого князя Рогволода Борисовича и дочери Изяслава Мстиславича: «...Изя-славъ отда дщерь свою Полотску за Борисовича Роговолода, и Всеволодъ князь Кыевскыи приде с женою, и со всЬми боляры, и с Кыяны Переяславлю на свад-бу» 77. Летописец совершенно четко выделяет среди гостей, пришедших из Киева

73 Соловьев С. М. История. М., 1993. Кн. 1. С. 405-406. См. также: Пашуто В. Т. В ущерб истине (по поводу книги о русском вече) // История СССР. 1968. № 5. С. 236.

74 Троцкий И. М. Возникновение Новгородской республики // Известия АН СССР. VII серия. Отделение общественных наук. 1932. Ч. 2. № 5. С. 368-369. См. также: Алексе­ев Ю. Г. «Черные люди». С. 269, сноска.

75 Тихомиров М. Н. Древнерусские города. С. 206. В другой работе М. Н. Тихомиров писал: «...противниками Всеволода были „люди", а сторонниками — „добрые мужи". Указа­ние на купцов, которые получили деньги на экипировку для войны с Всеволодом за счет бояр, „приятелей" Всеволода, показывает, что часть купечества шла вместе с „людьми"» (Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI-XIII вв. М., 1955. С. 193). Большое внимание «мужам» и «людям» в этой летописной статье уделяет и немецкий ис­торик Клаус Цернак (см.: Zernack К. Die burgstadtischen Volksversammhmgen. S. 139, 144). На самом деле сторонники Всеволода называются в летописи не «добрыми мужами», а просто «мужами». Важнее, однако, другое: понятия «мужи» и «люди» сами по себе не несли никакой социальной нагрузки (об этом, в частности, см. ниже, II параграф).

76 Фроянов И. Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия. СПб., 1992. С. 191-192.

77 ПСРЛ. Т. I. Стб. 311.

50

Я. В. Лукин

вместе с князем Всеволодом Ольговичем, «всех бояр» (т. е. не только дружинни­ков Всеволода, но и уже осевших к этому времени на Киевщине бояр, если таковые уже были 78) и «кыян» — т. е. представителей киевского населения, не входивших в состав боярства.

Под 1147/1148 г. в Ип. содержится известие о попытке сына Юрия Долгору­кого Глеба завладеть Переяславлем Русским, в котором сидел сын тогдашнего ки­евского князя Изяслава Мстиславича Мстислав. Воевода Юрия Долгорукого Жи-рослав советовал Глебу: «Пойди Переяславлю, хотять тебе Переяславци». Тогда Глеб двинулся к Переяславлю. Далее летопись сообщает: «Свитающи же дни, Мьстиславоу же (Изяславичу) лежащю и дружин-Ь его, пригнавше сторожеве, ре-коша емоу: „Не лежи, княже, ГлЪбъ ти пришелъ на тя". В борзЪ събравъ дроужи-ноу, выступи проти[ву] емоу из города. И стоявъ Гл'Ьбъ до заоутрея, воротися опять. Мьстиславъ же, совокоупивъся съ дроужиною и с Переяславци, гна по немъ, и оугони оу Носова на Роуд^, изоимаша нЬколико дроужины его...»79. По­мимо того, что здесь также «переяславцы» отделяются от княжеской дружины, обращает на себя внимание их активное участие в политических делах. Они, по слухам, предпочитают одного князя другому, потом, наравне с дружиной, участ­вуют в боевых действиях против Глеба Юрьевича. В общем, бросается в глаза их определенная самостоятельность по отношению к князю и его окружению.

С таким же разделением местного населения и княжеской дружины сталкива­емся и при описании под 1149 г. в Ип. праздничной встречи братьев Изяслава и Ростислава Мстиславичей в отчине последнего — Смоленске: «Видившеся брата въ здоровьи и пребыста оу велицЬ любви и в весельи с моужи своими, (и съ 80) Смолняны, и тоу даристася даръми многыми»81. «Мужей своих» Мстиславичей — представителей боярско-дружинной знати — летописец отличает от «смолян», в состав которых смоленские «мужи» Ростислава не входят.

Под 1149 г. в Лавр, излагаются обстоятельства ссоры Изяслава Мстиславича и Ростислава, сына Юрия Долгорукого: «Приде Изяславъ Кыеву, и ради быша лю-дье, токмо дьяволъ сЬтоваше, вложи бо некоторым мужем его в сердце, и начаша глаголати ему, рекуще, яко: „Ростиславъ Гюргевичь подмолвил на тя люди, и Бе-рендичи, и Кияны, а хогЬлъ cbcra Кыевтз, а пусти и к отцю, то твои ворогъ, и отец его, держиши и на свою голову"»82. Виновники разлада между князьями, «некото­рые мужи» Изяслава, — очевидно, его дружинники. Они обвинили Ростислава

78 Именно в этот период, как показано в исследовании А. А. Горского, шел процесс т. н. «разложения» дружины, приводивший, видимо, в частности, к тому, что бояре посте­пенно отрывались от дружинной организации и там, где князья часто менялись (например, в Киеве), оказывались в большей степени связанными с городами и землями, чем с кон­кретными князьями (см.: Горский А. А. Древнерусская дружина. С. 81-82).

79 ПСРЛ. Т. И. Стб. 359, 360.

80 Конъектура основана на Хлебниковском списке (далее— X). Чтение «с моужи своими Смолняны» невозможно, поскольку «мужи» (т. е. в данном случае дружинники) Изяслава не были смолянами.

81 ПСРЛ. Т. II. Стб. 369.

82 ПСРЛ. Т. I. Стб. 320.

Вече: социальный состав

51

Юрьевича в том, что тот «подмолвил» на киевского князя «людей», в число кото­рых входят берендеи и «кияне», выступающие в этом известии в качестве опреде­ленной группы населения (наряду с тюрками-берендеями), по-видимому, отли­чающейся от княжеской дружины. Поддержка этих «киян» была явно необходима князю для борьбы за власть.

Под 1150 г. в Ип. рассказывается о том, как после поражения в бою Изяслав Мстиславич вынужден был оставить Киев, и туда немедленно вошел его главный противник Юрий Долгорукий. При этом дружина Изяслава и значительная часть «киян» вели себя совершенно по-разному. Когда Юрий приблизился к городу, «Кияне же мнози notxaiua в насадехъ къ Гюргеви, а друзии почаша в насадех дру­жину его перевозити на сю сторону в Подолье. Вячеславъ же съ Изяславомъ реко-ста, видивша то: „На нею (видевша то наю не — X) веремя нынЪ есть". И рече Изя-славъ отцю своемоу Вячеславоу: „ПоЪди ты, отце, в свои Вышегородъ, а я поЬду в свои Володимиръ, я же пакы по сихъ днехъ, како ны Богъ дасть". И, то рекша, noixacra, Вячеславъ notxa Вышегороду, а Изяславъ въ свои Володимеръ. И по-велЬ Изяславъ дружинЪ своей събратися оу Дорожичь, а самъ дожда ночи, notxa ис Киева»83.

Ниже читаем: «Кияне, оубоявъшеся Володимера Галичьского, оувядоша кня­зя Дюргя въ Киевъ» 84. Заметим: дружины Изяслава в Киеве уже нет, а кияне дей­ствуют, причем весьма активно. Именно они «вводят» нового князя в город.

Под 1151 г. в Ип. идет речь о походе Изяслава и Владимира Мстиславичей в союзе с венграми на Киев против Юрия Долгорукого: «Изяславъ же, скупивъся с братомъ Володимеромъ и съ Оугры, поиде къ Киеву, повабившимъ его мужемъ Вячеславлимъ, и БерендЪемъ, и Кианомъ... Изяславъ же пришедъ, и ста выше Пе-ресопници, и пожьже ЗарЪческъ. И ту приде ему вЪсть, оже Володимеръ Галичь-скои идеть на нь. Изяславъ же, то слыша, поча доумати съ дружиною своею» 85. «Кияне» в этом тексте, во-первых, представляют собой единую группу (как и бе-

83 ПСРЛ. Т. П. Стб. 402. И. А. Линниченко по этому поводу заметил: «Следует, кажет­ся, предположить, что Юрия перевозила только преданная ему партия, мнози Киане, а не ecu - так говорит летопись, когда рассказывает о совокупном действии всех Киевлян» (Линниченко И. Вече в Киевской области. Киев, 1881. С. 45). Однако это предположение безосновательно: во-первых, летопись отнюдь не всегда употребляет выражение «все кия­не», когда говорит о «совокупном действии всех киевлян», но часто просто слово «кияне»; во-вторых, в этом же рассказе подчеркивается, что поехали навстречу Юрию «многие кия­не», в то время как «другие» киевляне стали перевозить его дружину через реку на Подол. «Многие» и «другие» киевляне вместе — это, думается, и есть «вси кияне». М. С. Грушев­ский верно, по-видимому, предположил, что помогать Юрию могли «не только доброжела­тели, но и люди, не принадлежавшие к его партии», так как Владимирко галицкии уже под­ходил к Киеву, «и киевлянам было желательно, чтобы Юрий раньше овладел Киевом и в своих интересах оборонил его, иначе Володимирке, не интересовавшийся Киевом, мог под­вергнуть его разорению» (Грушевский М. С. Очерк истории Киевской земли от смерти Яро­слава до конца XIV столетия. Киев, 1891. С. 185).

84 ПСРЛ. Т. П. Стб. 403.

85 ПСРЛ. Т. II. Стб. 409.

52

Д. Б. Лукин

рендеи), а во-вторых, отделяются как от «мужей Вячеславлих» (т. е. от дружины князя Вячеслава Владимировича), так и от дружины Изяслава Мстиславича. Есте­ственно, пригласить Изяслава в Киев не могли и «мужи» Юрия Долгорукого. Кроме того, в летописи у «киян» просматривается последовательная политическая линия на поддержку Изяслава, это те же самые «кияне», что и в цитированных выше летописных известиях. Таким образом, и здесь «киян» надо понимать как людей, не принадлежащих к дружинному окружению князей.

Такое разделение, как показывает дальнейший анализ летописных сообще­ний, характерно не только для Киева. В продолжении повествования о войне Изя­слава Мстиславича с Володимирком Галицким и его союзниками, Андреем Бого-любским и Владимиром Андреевичем дорогобужским, Ип. сообщает о том, как Изяслав пополнил свое войско после неудачного для него столкновения у реки Уши: «И оугада Изяславъ съ дружиною своею пойти чересъ ночь к Мичьску, и на-ча велЪти всимъ воимъ своим огни великы (класти — X). И тако накладъше огни, а сами поидоша черес ночь къ Мичьску, и ту оусрЬтоша и дружина многое множе­ство, иже стэдяхуть по Тетереви, и ту поклонишася Изяславу. И Мичане с ними рекуче: „Ты нашь князь"» 86. Пополнение, полученное Изяславом, четко разделя­ется на две части: сидящие по Тетереву дружинники 87 и «мичане» — жители Мин­ска, которых летописец с дружиной не связывает.

То же видим и в описании захвата Белгорода, где сидел сын Юрия Долгоруко­го Борис, братом и союзником Изяслава Владимиром Мстиславичем: «В то же ве-ремя Борись пьяшеть в Б'Ьл'ЬгородЬ на сЬньници съ дружиною своею и с попы Б'Ьлогородьскыми. Даче бы не мытникъ оустереглъ и моста не переметалъ, то яли быша. И тако полци, приЬхавъше к мостку, кликнуша въ трубы, въструбиша. Бо-рисъ же, то слышавъ, бЪжа из БЬлагорода. Б'Ьлогородци же потекоша противу к мостьку, кланяющеся и рекуще: „Княже, по'Ьди, Борись ти побежал"» 88. Ясно, что белгородцы не имеют никакого отношения к дружине Бориса Юрьевича, весело проводившей время вместе со своим князем и впоследствии, очевидно, бежавшей с ним из осажденного города. Так же как и киевляне, эти белгородцы, согласно ле-

86 ПСРЛ. Т. И. Стб. 412-413.

87 По мнению И. А. Линниченко, дружина по Тетереву — это «общинные поселения по Тетереву» (Линниченко И. Вече. С. 46, примеч.). Похожих взглядов придерживался и С. М. Соловьев, излагавший в своей «Истории» это летописное известие так: Изяслав Мстисла-вич «в ночь двинулся к городу Мичьску, где встретило его множество народа с берегов Те­терева с криками: „Ты наш князь!"» (Соловьев С. М. История. Кн. 1. С. 455). Исследователи, по-видимому, исходили из того, что слово «дружина» в данном случае употреблено в ши­роком значении. Однако такая трактовка кажется маловероятной. Непонятно, почему тете-ревские «общинники» (кстати, связь тетеревской дружины с «общиной» вообще является домыслом И. А. Линниченко) действуют самостоятельно и представляют собой существен­ную военную силу? Почему, наконец, эти люди именуются не просто по месту жительства, а именно «дружиной», сидящей по Тетереву? Н. М. Карамзин же почему-то увидел в дружине по Тетереву «усердных Киевлян», ждавших Изяслава «на берегах Тетерева» (Карам­зин Я. М. История государства Российского. Т. П. С. 149).

88 ПСРЛ. Т. И. Стб. 415.

Вече: социальный состав

53

тописи, четко ориентируются на «Володимирово племя», а точнее — на потомков Мстислава Великого, не желая быть у других князей, выражаясь языком древне­русского книжника, «аки в задничи».

Ниже в Ип. рассказывается о вторичном занятии Изяславом киевского стола. Когда в городе стало известно о бегстве Юрия Долгорукого и приближении Изя-слава, «Кияне же оуслышавше Изяслава, изидоша противу ему с радостью... Мно­го изъимаша дружины Гюргевы по Киеву. Изяславъ же от святой Софьи noixa и с братьею на Ярославль дворъ, и Оугры позва со собою на обЪдъ и Кияны, и ту обЪдавъ с ними на велицемъ двор^ на Ярославли, и пребыша оу велицЪ весе-льи»89. Здесь вновь появляются киевляне, которые бурно приветствуют нового князя и которых тот затем приглашает на обед, вместе со своими венгерскими со­юзниками. При этом упомянутые в этой статье «кияне» не могут быть, с одной стороны, дружинниками самого Изяслава, вошедшими в Киев вместе со своим князем, с другой, разумеется, — дружинниками Юрия, захваченными в плен побе­дителями 9°.

Под 1158 г. в Ип. содержится подробный рассказ о борьбе за власть в Полоц­кой земле между двумя представителями полоцкой княжеской династии, Рогволо-дом Борисовичем и Ростиславом Глебовичем, сидевшим тогда в Полоцке. Первым объектом борьбы стал Друцк — город в Полоцкой земле, где княжил сын Рости­слава Глеб: «...иде Рогъволодъ Борисовичь от Святослава от Олговича искать co6t волости... И при-Ьхавъ къ Случьску, и нача слатися ко Дрьючаномъ. Дрьючане же ради быша ему, и приЬздяче к нему, вябяхут и к co6t, рекуче: „ПоЪди, княже, не стряпай, ради есме To6t, аче ны ся, и /з/ детьми бити за тя, а ради ся бьемъ за тя". И вы-Ьхаша противу ему боле 300 людии Дрьючанъ и Полчанъ. И вниде в городъ с честью великою, и ради быша ему людие, а ПгЪба Ростиславича выгнаша, и дворъ его разграбиша горожане, и дружину его 91>> 92. Дрючане проявляют заметную по­литическую активность: они изгоняют одного князя и приглашают другого. При этом они отделяются от княжеской дружины, которая вместе с самим князем Гле­бом подвергается разграблению.

Под тем же годом сообщается о том, как Рогволод вновь был приглашен в По­лоцк полочанами, полоцким вечем: «...св-Ьтъ золъ свЬщаша на князя своего Поло-чане на Ростислава на ГлЪбовича. И тако приступиша хрестное целование ... и по-слашася в таинЪ к Рогъволоду Борисовичю Дрьютьску, рекуче ему: „Княже нашь ... мы людие твое, а ты еси нашь князь, а Ростислава ти емше, вдамы в ручЪ, а еже

89 ПСРЛ. Т. П. Стб. 416.

90 Необходимо еще раз повторить, что пока остается в стороне вопрос о социальном составе «киян», «белгородцев», «новгородцев» и т. д., о том, какие именно слои населения скрывались под этими наименованиями: горожане или все «волощане» в целом, все сво­бодные люди или потерявшие уже непосредственную связь с дружинной организацией бояре и т. п. Здесь пока важно зафиксировать все случаи упоминания в летописи социаль­но-политической активности людей, не имеющих прямого отношения к дружине как тако­вой. Об остальном будет идти речь ниже.

91 МЛС дает чтение: «...и дружины его имение все поимаша» (ПСРЛ. Т. XXV. С. 64).

92 ПСРЛ. Т. И. Стб. 493-495.

Д. Б.

хощеши, то створиши ему". Рогъволодъ же ц'Ьлова к нимъ хрестъ на томъ, яко не помянути ему всего того, и отпусти я въ свояси. И бяху приятеле Ростиславу от Полцанъ, оже хотяти и яти, и начата Ростислава звати льстью оу братыдину к свягЪи Богородици к Старки на Петровъ дьнь, да ту имуть и. Он же Ьха к ним, из-волочивъся в бронЪ подъ порты, и не смЪша на нь дьрьзнути. На оутрии же дьнь начата и вабити к собЬ, рекуче: „Княже, пойди к намъ, суть ны с тобою". Ръчи: „Пойди же к намъ в городъ", бяшеть бо князь в то веремя на Бйлцици. И рече Рос-тиславъ посломъ: „А вчера есмь оу васъ вчера (в X опущено) былъ, а чему есте не молвили ко мни, а что вы было рйчи?" Обаче без всякого извита txa к нимъ оу городъ. И се погна изъ города дйтьскии его противу ему: „Не йзди, княже, вЬче ти в городи, а дружину ти избивають, а тебе хотять яти"» 93. В этом интереснейшем рассказе (он еще будет цитироваться и разбираться ниже) нужно пока отметить следующее: действующие в нем полочане — участники «совета злого», «братщи-ны» и веча, собранного с целью изгнать Ростислава из Полоцка, однозначно отде­ляются от княжеских дружин. Дружина Ростислава, к которой принадлежал явившийся к князю в Бельчицу детский, хотя и находилась в Полоцке (по крайней мере, ее часть), в вече явно не участвовала и в число «полочан» данной статьи не входила; наоборот, «полочане» ее избивают. Дружина же Рогволода Борисовича в это время, естественно, была со своим князем в Друцке. Следовательно, полочане, полоцкие вечники этой летописной статьи — представители недружинной части населения.

Под 1160г. уже в Новгороде встречаемся с противопоставлением княжеской дружины и местного населения. Согласно НПЛ, новгородцы отрешают от власти князя Святослава Ростиславича и подвергают аресту его дружину: «Прията нов-городьци Ростиславиця Святослава, и поправиша и въ Ладогу, а княгыню въпус-тиша въ манастырь святыя Варвары, а дружину его въ погр^бъ въсажаша...»94. Впоследствии Святослав Ростиславич вновь изгонялся из Новгорода. В Ип. об этом сообщается под 1167 г.: «...начата Новгородьци вйче д-Ьяти в таинй по дво-ромъ на князя своего на Святослава на Ярославича (ошибка, на самом деле — Рос­тиславича. — П. Л.). И приехавше на Городище приятели его начата повйдати: „Княже, д'Ьють людье вйче ночь, а хотять тя яти, а промышляй о co6t". Князь же, испытавъ извйсто о собй и о нихъ, яви дружинй своей. И реша ему дружина: „А топерво суть к тобй хрестъ целовали вси по отни смерти, но обаче невйрни суть всегда ко всимъ княземъ. А промышляимы о соб£, али начнуть о насъ людие про-мышляти"» 95. В тайном от князя вече участвуют исключительно новгородцы, от­деляющиеся от княжеской дружины. Вполне вероятное предположение В. Т. Па-шуто о том, что новгородцы собирались во «вместительных дворах знати»96, никак не ограничивает в социальном отношении состава участников этих собра­ний, обобщенно названных летописцем вечем. Конечно, вряд ли все свободные

93 ПСРЛ. Т. II. Стб. 494-496.

94ПСРЛ. Т. III. С. 30-31.

9* ПСРЛ. Т. И. Стб. 537.

96 Пашуто В. Т. Черты политического строя. С. 29.

Вече: социальный состав

55

новгородцы собирались тайно по дворам, но никаких данных о необходимости кворума при проведении веча не существует, и в совещаниях могли участвовать не только представители знати. Кстати, косвенно это признает и В. Т. Пашуто, когда пишет о тайных совещаниях «сторонников знати». Разумеется, «сторонники» — это не только сама знать, но и более широкие круги городского населения.

Аналогичное многим цитированным выше сообщениям известие о «киянах» читается под 1167 г. в Ип. В нем говорится о том, как после разрешения конфлик­тов между князьями Мстислав Изяславич, сын Изяслава Мстиславича, вокняжил-ся в Киеве. Когда он, наконец, «въ Киевъ вниде», «ту выидоша Кияне вси, и /въ/зма рядъ със (sic! — П. Л.) братьею, и с дружиною, и с Кияны въ тъ дьнь»97. Новый князь отдельно заключает «ряд» (договор) с тремя социально-полити­ческими силами: князьями, дружиной и «киянами». Конечно, первое, что вспоми­нается при анализе этого отрывка, — упоминавшееся выше известие ПВЛ под 1096 г. о предложении Владимира Мономаха «положить поряд» «о РусьсгЬи зем­ли пред епископы и пре игумены и пред мужи отець нашихъ и пре людми градь-скыми»98. «Кияне», с которыми киевский князь находится в договорных отноше­ниях, и тут предстают социальной группой, отличающейся от дружины.

Под 1170г. «кияне» вновь упоминаются в Ип. — в обсуждении вышегород­ским князем Давыдом Ростиславичем и дружинниками умершего дорогобужского князя Владимира Андреевича судьбы его вдовы, которая с телом мужа ехала через Вышгород в Киев. Давыд, по летописи, не пустил княгиню в Киев, заявив ей: «Ка-ко тя могу, ятры, пустити. А пришла ми в^сть ночьсь, оже Мьстиславъ въ Васи-лев-fe». С другой стороны, он «дружинЪ его (Владимира Андреевича. — П. Л.) рече: „А кому васъ годно, а идеть"». Дружинники ответили: «Княже, ты самъ ведаеши, что есмы изд'Ьяли Кианомъ, а не можемъ Ьхати, избьють ны» ". Выясняется, что дружина Владимира Андреевича, опасаясь «киян», отказывается провожать вдо­вую княгиню в Киев. Причины боязни очевидны: Владимир Андреевич с дружи­ной участвовал в походе 1169г. на Киев, принесшем немало бедствий его жи­телям, поэтому, естественно, на радушную встречу надежд не было. Кто такие «кияне»? Это не могли быть дружинники тогдашнего киевского князя Глеба Юрьевича: приближенным брата Андрея Боголюбского, самим участвовавшим в разграблении «матери городов русских», не за что было мстить дорогобужцам. Это не могли быть и дружинники прежнего, изгнанного из Киева князя — Мсти­слава Изяславича, поскольку они частью ушли из города вместе с ним, частью были пленены победителями, о чем прямо говорится в летописи несколько вы­ше 10°, и, следовательно, не могли представлять никакой опасности для дружинни­ков Владимира Андреевича. Таким образом, упоминающиеся в этой статье «кия­не» не принадлежали к непосредственному дружинному окружению какого-либо из князей.

97 ПСРЛ. Т. II. Стб. 534.

98 ПСРЛ. Т. I. Стб. 229.

99 ПСРЛ. Т. И. Стб. 547.

юо См.: ПСРЛ. Т. И. Стб. 544.

56

П. В. Лукин

Ниже в Ип., в известии об уходе в 1170 г. Романа Мстиславича, узнавшего о смерти своего отца, из Новгорода, княжеские дружинники прямо противопостав­ляются новгородцам — «приятелям» Романа: «...приде в-Ьсть к Романови о отни смерти. Романъ же яви дружинЪ своей и приятелемь своимъ Новгородьцемь. И сгадавше, дружина и рькоша ему: „Не можемь, княже, оуже здЪ быти, а пойди къ братьи къ Володимирю (Волынскому)". Онъ же послуша дружин-k своЬи, поЬха кь братьи» 101.

Весьма богатую информацию дают летописные сообщения о борьбе за власть во Владимирской земле, развернувшейся в 70-е гг. XII в. в Северо-Восточной Руси после гибели Андрея Боголюбского между его братьями, Михалком и Всеволодом Юрьевичами, и племянниками, Мстиславом и Ярополком Ростиславичами, дейст­вовавшими в союзе с рязанским князем Глебом.

О начале этого противостояния сообщается в Лавр, и Ип. под 1174/1175 г. В Лавр, читаем: «(И поидоста преди два: Михалкъ Гургевич — РА), и Ярополкъ Рос-тиславичь, оутвердившеся межи собою, давше стар^ишиньство Михалку, и ц'Ьло-вавъше (честный — РА) крестъ оу епископа Черниговьскаго из рукы, и приЪхаста на Москву. И слышавше Ростовци, негодоваша, рекоша Ярополку: „Ты по%ди сЬмо", а Михалку рекоша: „Пожди мало на МосквЬ". Ярополкъ же notxa отаи бра­та к дружинЬ Переяславлю. Михалко же видЪвъ брата Ьхавша, и txa Володимерю. А дружина вся вид'Ьвше князя Ярополка ц-Ьловаша, и оутвердившеся крестнымъ цЪлованьемь с ним, Ъхаша к Володимерю на Михалка. Михалко же затворися в городЪ, не сущимъ Володимерцемъ Володимери: Ьхали бо бяху по повелЬнью Ростовець противу князема с полторы тысячЬ, и ти тако цЬловаша крестъ. При-Ьхаша же со всею силою Ростовьская земля на Михалка к Володимерю и мно­го зла створиша, МуромцЬ, и РязанцЪ приведоша и пожгоша около города. Воло-димерци бьяхутся с города, свягЬи БогородицЬ помагающи /и/м. И стояша около города 7 недель. И святая Богородиця избави град свои. Володимерци же, не тер-пяче глада, р-Ьша Михалку: „Мирися, а любо, княже, промышляй о соб£". Он же отвЬщавъ, рече: „Прави есте. Ци хотите мене дЬля погынути?". Hotxa в Русь, и проводиша его Володимерци с плачемъ. И потомъ Володимерци оутвердивъшеся с Ростиславичема крестнымь цЪлованьем, яко не створити има в городЪ никакого зла, выдоша съ кресты противу Мстиславу и Ярополку из города. И вшедшим в городъ (Ростиславичем. — Я. Л.), оугЬшиста Володимерц'Ь, и розд'Ьливше волость Ростовьскую, с'Ьдоста княжить. А Ярополка князя посадиша Володимерци с радо­стью в город-Ъ Володимери на столЬ въ свягЬи Богородиц-Ь, весь порядъ положше: не противу же Ростиславичема бьяхутся Володимерци, но не хотяше покоритися Ростовцем, (и Суждальцемь, и Муромьцем — РА), зане молвяхуть: „Пожьжемъ и /Владимир/, пакы ли /а/ иного посадника в немь посадим, то суть наши холопи каменьници". Потом же Ростовци посадиша оу собе Мстислава РостовЬ на столЬ дЬдни и отни с радостью великою»102. Здесь фигурируют следующие общности, названия которых имеют не социальное, а территориальное значение: ростовцы,

101 ПСРЛ. Т. И. Стб. 561-562.

Ю2 ПСРЛ. Т. I. Стб. 372-374; ср.: ПСРЛ. Т. И. Стб. 596-598.

Вече: социальный состав

57

суздалыды, владимирцы, муромцы, рязанцы. Статус двух последних категорий определить невозможно; о ростовцах и суздальцах будет говориться ниже, в § 2. Что касается «владимирцев», то в тексте фигурируют две их категории. Пер­вая — это владимирская дружина. Она по повелению ростовцев выезжает из Владимира навстречу Ярополку Ростиславичу и присягает ему. Этих владимир­цев не было в городе во время осады. Защищали свой город другие владимирцы, очевидно не принадлежащие к дружине. Они демонстрируют весьма большую политическую активность: решительно поддерживают любезного им князя, со­противляются другому, участвуют в военных действиях и определяют их исход, вступают в договорные отношения с князем, заключая с ним «поряд». Подробно об их социальной характеристике также пойдет речь ниже, в III параграфе, одна­ко сейчас надо еще раз подчеркнуть, что летописные известия свидетельствуют о социально-политической активности во Владимире недружинных групп населе­ния юз.

После утверждения Ростиславичей в Северо-Восточной Руси отношение к ним местного населения быстро начало ухудшаться. Вот как об этом повествует Лавр, под 1175 г.: «ОЬдящема Ростиславичема в княженьи земля Ростовьскыя, роздаяла бяста по городомъ посадничьство Русьскым дЪдьцкимъ, они же многу тяготу людем симъ створиша продажами и вирами. А сама князя молода бяста, слушая боляръ, а боляре оучахуть я на многое имЪнье: святое Богородици Воло-димерьское золото и сребро взяста... И почаша Володимерци молвити: „Мы есмы волная (есмо волнии а — РА) князя прияли к co6t, и крестъ ц-Ьловали на всемь, а си яко не свою волость творита, яко не творящеся с^дЬти оу нас, грабита не токмо (волость — РА) всю, но и церкви. (А — РА) промышляйте, братья". И послашася к Ростовцем и Суждалцем, являюще им свою обиду. Они же словомъ суще по них, а д^ломъ далече суще, а боляре князю тою держахутся крепко» 104. В этом тексте действуют три силы: «русские детские» (т. е. дружинники, пришедшие с Ростисла-вичами из Южной Руси); местные бояре, поддерживающие Ростиславичей, и вла­димирцы. Это, конечно, те же владимирцы, что упоминались в предыдущей ста­тье: они продолжают занимать те же самые политические позиции и ссылаются на данную ими Ярополку Ростиславичу присягу — крестное целование. Таким обра­зом, и здесь речь идет о политической активности владимирцев, не относящихся к боярско-дружинной элите.

103 Это отмечал еще А. Н. Насонов: «В 1175 г., когда владимирцы сделали первую по­пытку после смерти Андрея получить желательного им князя, они остались совершенно изолированными. „Вся сила Ростовской земли" направилась против них, и даже часть вла­димирцев, часть городской дружины в количестве полутора тысяч оказалась на стороне их врага... тем не менее оставшееся население сделало все же попытку обороны» (Насо­нов А. Н. Князь и город в Ростово-Суздальской земле// «Века». Исторический сборник. Пг., 1924. 1. С. 16). Неясно, правда, почему А. Н. Насонов говорит в данном случае о «го­родской дружине», которая, по его мнению, представляет собой «вооруженное население города» (Там же. С. 15). Но если из города выступило все вооруженное население, кто же тогда его защищал? См. также: Лимонов Ю. А. Владимиро-Суздальская Русь. С. 121.

Ю4 ПСРЛ. Т. I. Стб. 374-375; ср.: ПСРЛ. Т. П. Стб. 598-599.

П. В. Лукин

В летописном рассказе о злоупотреблениях Ростиславичей во Владимирской земле вновь упоминаются ростовцы и суздалыды, которым на правах «пригорода» являют свою обиду владимирцы. Отметим, что ростовцы и суздальцы не отожде­ствляются полностью с боярами, напротив, о боярах говорится особо. А ниже мы видим бесспорное доказательство того, что среди политически активных суздаль-цев были не только бояре. «Потом же прислашася к Михалкови князю Суждалци, рекуще: „Мы, княже, на полку томь со Мстиславом не были, но были с ним боляре, а на нас лиха сердца не держи, но по^ди к нам". Михалко же txa в Суждаль (с бра­том Всеволодом — РА), и и-Суждаля Ростову, и створи людем весь нарядъ, оут-вердивъся крестнымъ ц-Ьлованьем с ними, и честь возма оу них, и дары многы у Ростовець» 105. Эти суздальцы, вступающие в переговоры с князем, утверждаю­щиеся с ним крестным целованием, получающие от него «весь наряд», т. е., иными словами, состоящие с князем в договорных отношениях, ясно противопоставляют себя боярам.

Статья же Лавр, под 1176 г. неопровержимо свидетельствует о том, что так же обстояло дело и с ростовцами.

После смерти Михалка Юрьевича «приведоша Ростовци и боляре Мстислава Ростиславича из Новагорода, рекуще (ему — РА): „Пойди, княже к нам, Михалка Богъ поялъ на ВолзЪ на Городци, а мы хочем теб^, а иного не хочем". На живого князя Михалка повели бяхуть его. Он же (Мстислав. — П. Л.) при-fexa Ростову, со-вокупивъ Ростовци и боляре, (и — РА) гридьбу, и пасынкы, и всю дружину, поЬха к Володимерю. Всеволодъ же noixa противу ему с Володимерци и с дружиною своею, и что бяше бояръ осталося оу него, а по Переяславци посла Мстиславича Ярослава, сыновця своего» 106. Здесь «ростовцы», очевидно, отделяются сначала от бояр, а потом и от «всей дружины». «Вся дружина» здесь упомянута явно в со­циальном значении, поскольку перечислены ее составные части. Это старшая дру-

105 ПСРЛ. Т. I. Стб. 378-379. А. Н. Насонов на основании этого упоминания, а также проведенного им текстологического анализа рассказов разных летописей о событиях 70-х гг. XII в. на северо-востоке Руси приходит к выводу о том, «что суздальское боярство, присоединившись к Ростову, не вело за собой свой город, не было руководителем местной вечевой жизни... (Насонов А. Н. Князь и город. С. 21). См. также: ЧерепнинЛ.В. Пути и формы. С. 38. Ю. В. Кривошеее предложил совершенно произвольную трактовку этого мес­та. По его мнению, «...речь суздалыдев ... надо понимать следующим образом. „Мы", т. е. наша городская дружина, в том бою не участвовала, а была там со Мстиславом его личная княжеская дружина, его бояре, которые, возможно, пришли с ним еще из „Русской земли". Под „суждалыдами" в данном случае следует понимать не дружину города, а все население, включая и социальную и имущественную верхушку городской общины, и „людье", простых общинников... население Суздаля не было расколото на общественные „верхи" и „низы"» (Кривошеее Ю. В. Русь и монголы. Исследования по истории Северо-Восточной Руси. СПб., 1999. С. 33). Даже если не обращать внимания на такие фантомы, как «городская дружина» и «простые общинники», бросается в глаза решительное противоречие данной трактовки прямому смыслу источника. Суздальцам было совершенно не нужно оправдываться перед Михалкой Юрьевичем за участие «боляр» Ростиславичей, да еще пришедших вместе с ними из «Русской земли», в боевых действиях на стороне собственных князей.

Ю6 ПСРЛ. Т. I. Стб. 380.

60

Я. В. Лукин

бо ся приятелевъ ВолодимЪревых... Онъ же оубоявъся, поимавъ злато и сребро много, с дроужиною, и женоу свою поимя, и два сына, и еха во Оугры ко короле-ви. Галичане же Романовноу Федероу оттняша оу Володим-Ьра, послашася по Романа»111. Из текста прямо следует, что «мужи галицкие» («галичане»), орга­низующие изгнание одного князя из Галича и приглашение другого, не принад­лежат к дружине галицкого князя Владимира Ярославича, вместе с которой тот впоследствии спасается бегством в Венгрии. Здесь пока не затрагивается вопрос о социальном статусе этих «мужей галичских», которые могли быть в значи­тельной степени или прежде всего боярами, утратившими непосредственную связь с дружинной организацией, важно пока отметить, что они отделяются от «дружины».

К концу XII — началу XIII в. социальная структура древнерусского общества претерпевает определенные изменения. Все реже упоминается в источниках тер­мин «дружина», что связано с т. н. ее «разложением», все чаще по отношению к непосредственному княжескому окружению применяется понятие «двор». По сло­вам В. Д. Назарова, «старая сетка понятий („дружина", „отроки", „детские", „меч­ники" и т. п.) уже не отражает достаточно точно ряда новых явлений в жизни гос­подствующего класса и государственной организации»ш. Особенно часто понятие «двор» встречается в новгородском летописании, так как, по справедли­вому мнению А. А. Горского, «для новгородского общества двор был внешней си­лой, появляющейся в городе вместе с князем»113. Поэтому часто встречающееся в НПЛ противопоставление княжеского «двора» и новгородцев вполне естественно и не дает никаких данных о социальном составе этих новгородцев114. В это же время дружина начинает часто определяться не по князю, а по территории, появ­ляются такие выражения, как «дружина володимерская», «белозерская» и т. д. А. Е. Пресняков писал об этом: «По мере обособления земель-княжений под более устойчивой княжеской властью эта последняя не только усиливалась, но и приоб­ретала местный, территориальный характер. Административная, организующая деятельность ее не могла не наложить руку на строй военных сил, притом так, что дружинные войска становятся местными...»115.

Однако в летописных статьях первой трети XIII в. есть упоминания, которые проливают свет на социальную структуру общества этого периода, и в них «кия-не», «владимирцы» и т. д. так же, как раньше отделялись от княжеских дружинни­ков, теперь отделяются от местного боярства116. Приведем лишь два примера: один, относящийся к Владимиру-на-Клязьме, другой — к Киеву.

111 ПСРЛ. Т. П. Стб. 660.

112 Назаров В. Д. «Двор» и «дворяне» по данным новгородского и северо-восточного летописания (XII-XIV вв.)// Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1978. С. 122-123; См. также: Горский А. А. Древнерусская дружина. С. 80.

из Там же.

Н4 См.: ПСРЛ. Т. III. С. 40, 64.

115 Пресняков А. Е. Княжое право. С. 213.

116 Это же мы отчасти видели и в сообщениях о межкняжеской борьбе в Северо-Восточной Руси в 70-е гг. XII в., но то был еще переходный этап в положении знати: ведь,

Вече: социальный состав

61

Под 1227 г. Лавр, сообщает о поставлении во Владимире нового епископа — Митрофана и добавляет: «...сущю ту благородному князю Гюргю и з дЪтми свои­ми, и братома его, Святославу, Иоану, и всЬм боляром, и множство народа»117. Структура владимирского населения, принявшего участие в этой церемонии, оп­ределена достаточно ясно: князья, «все бояре», т. е. знать Владимирской земли, и «множество народа».

Ниже в той же летописи читаем в рассказе о землетрясении в Киеве: «Ту (в Киево-Печерском монастыре. — П. Л.) сущю митрополиту Кирилу, и князю Воло-димеру, и бояром, и Кияном множеству, и людем сшедшимся: празник бяше от дне святаго отца Федосья»118. Итак, на торжественной службе в главном русском мо­настыре того времени присутствуют представители трех категорий киевского на­селения: князь, бояре и «множество киян». Слово «люди» здесь, очевидно, охва­тывает всех присутствующих в целом.

Однако, пожалуй, наиболее отчетливо такая трехчастная структура политиче­ски активного общества выступает в т. н. «Повести о взятии Царьграда крестонос­цами в 1204г.». Т. Л. Вилкул полагает, что, так как в ней «древнерусские схемы ретранслированы на греческую почву», это «значительно затрудняет исследова­ние» древнерусских социально-политических явлений119. С Т. Л. Вилкул трудно согласиться. Благодаря «Повести» возникает возможность интерпретации исполь­зуемых ее автором древнерусских социальных терминов в сопоставлении с теми византийскими реалиями, которые они были призваны обозначать: ведь автором «Повести» был русский человек, который, судя по используемым им терминам, в значительной степени проецировал знакомые ему русские реалии на византийское общество, не знавшее таких понятий, как, например, «чернь» и «бояре». Правда, украинская исследовательница, ссылаясь на работу Н. А. Мещерского, замечает, что в «Повести» «использованы иностранные источники» 12°. Если бы это было так, это было бы еще полезнее для решения рассматриваемой проблемы, посколь­ку мы в таком случае располагали бы переводом и можно было бы сделать точные выводы относительно того, какие именно группы константинопольского общества древнерусский книжник считал «чернью», «добрыми людьми» и т. д. Но, увы, приходится констатировать, что в статью Т. Л. Вилкул вкралась досадная ошибка. Хотя Н. А. Мещерский и не исключал «возможность использования автором по­вести некоторых иноязычных источников, а может быть, и устных рассказов ви­зантийцев и крестоносцев», исследователь совершенно однозначно писал, что «язык повести не носит каких-либо следов иноязычного оригинала», что это «произ­ведение, безусловно, не переводное и не компилятивное из каких-либо иностран-

как уже отмечалось, тогда вся ее совокупность еще именовалась «дружиной» (см. выше, а также: Горский А. А. Русь. С. 113).

П7 ПСРЛ. Т. I. Стб. 449.

И8 ПСРЛ. Т. I. Стб. 454.

119 Вилкул Т. Л. Летописные «бояре» и «чернь» на вече (XII-XIII в.) // Средневековая Русь. М., 2004. Вып. 6. С. 62, сноска.

120 Там же.

П. В. Лукин

ных оригиналов, а самобытное творение русского автора» ш. Таким образом, по Н. А. Мещерскому, речь может идти об источниках сведений автора «Повести», а не об источниках самой «Повести», что, понятно, исключает возможность тексту­альных заимствований.

Кроме того, основной источник сведений автора «Повести» известен. Еще П. М. Бицилли обратил внимание на то, в какой форме приведены в ней иноязыч­ные имена и географические названия, и сделал вывод о том, что главным инфор­мантом автора был немец122. Эти наблюдения уточнил и развил немецкий ис­следователь Д. Фрейданк, отметивший, что, во-первых, смешение в «Повести» титулов с именами однозначно свидетельствует об устном характере информации, во-вторых, форма антропонима «Дедрик» говорит о том, что информант был не просто немцем, но носителем нижненемецкого диалекта (верхненемецкий вариант этого имени в древнерусской передаче выглядел бы как * Дитрих). По мнению Д. Фрейданка, таким информантом мог быть епископ Хальберштадтский Конрад фон Крозигк123, однако это лишь догадка.

Древнейший текст «Повести» сохранился в Синодальном списке НПЛ, но су­ществует мнение о том, что в ряде случаев чтения, более близкие к протографу, могут быть обнаружены в других имеющихся списках. Везде, впрочем, текст «один и тот же и не представляет никаких отличий, кроме незначительных отличий сти­листического характера»124. В этом произведении, в частности, излагаются собы­тия, произошедшие в Константинополе после смерти императора Исаака Ангела, и говорится: «По ИсаковЪ же (Исаака Ангела) смерти людие на сына его въсташа про зажьжение градьное и за пограбление манастырьское; и събрачеся чернь, и волочаху добрые мужи, думающе с ними, кого цесаря поставять. И вси хотяху Ра-диноса; онъ же не хотяше царства, нъ кръяшеся от нихъ, измЪнивъся въ чьрны ризы; жену же его, имъше, приведоша въ святую Софию и много нудиша ю: „повтэжь намъ: кде есть муж твои";.и не сказа о мужи своемь. Потомь же яша че-ловтжа, именьмь Николу вои'на, и на того възложиша вЪньць бес патриарха, и ту быша с нимь въ свягЬи Софии 6 днии и 6 ночии. Цесарь же Исаковиць бяшеть въ ВлахернЪ, и хотяше въвести Фрягы отаи бояръ въ град; бояре же, увЪдавъше, уто-лиша цесаря, не даша ему напустити Фрягъ, рекуче: „мы с тобою есмь". Тъгда боя­ре, убоявъшеся въвтэдения Фрягъ, съдумавъше съ Мюрчюфломь (будущий импе­ратор Алексей V Дука. — П. Л.), яша цесаря Исаковиця...»125. В этом фрагменте есть одно разночтение между списками «Повести», имеющее значение для нашей

121 Мещерский Н. А. Древнерусская повесть о взятии Царьграда фрягами в 1204г.// ТОДРЛ. 1954. Т. 10. С. 130.

122 См.: Бицилли П. М. Новгородское сказание о IV Крестовом походе // Он же. Из­бранные труды. Россия и Запад. М., 2006. С. 606 (1-е издание — в «Исторических извести­ях» в 1916 г.).

123 См.: Freydank D. Die altrussische Erzahlung iiber die Eroberung Konstantinopels 1204 (Chronista Novgorodensis) // Byzantinoslavica. 1968. R. XXIX. № 2. S. 347-348.

124 Мещерский Н. А. Древнерусская повесть. С. 122,124.

125 ПСРЛ. Т. III. С. 47.

Вече: социальный состав

63

темы. В сообщении об интронизации «чернью» в Софийском соборе Николы Ка­нава во всех списках «Повести» говорится, в частности: «...и ту быша с нимь въ святЬи Софии». Другой вариант дает Комиссионный список НПЛ мл.: «и ту бысть снемъ». По мнению Н. А. Мещерского, «последнее чтение значительно более со­ответствует смыслу контекста и потому может быть признано за первоначаль­ное» 126. Как нам представляется, серьезных оснований для такого предположения нет. Вариант «бысть снем» вряд ли может быть признан lectio difficilior, а поэтому наличие чтения «быша с нимь» в обеих группах списков с гораздо большей веро­ятностью свидетельствует об индивидуальной ошибке Комиссионного списка НПЛ мл. Что касается «смысла контекста», то он в обоих случаях одинаков: и там, и там речь идет о собрании «черни» в Софии Константинопольской в течение 6 суток.

В другой работе Н. А. Мещерский предложил свое толкование терминологии автора «Повести». Со многим в его интерпретации можно согласиться, но кое-что вызывает сомнения. Исследователь справедливо отметил, что «в поле зрения ав­тора „Повести" отчетливо проступают три социальные прослойки населения ви­зантийской столицы и, в соответствии с этим, — три политические группировки». По мнению Н. А. Мещерского, эти прослойки таковы: «бояре» («придворно-военная аристократия, императорская гвардия»); «добрые мужи»/«добрые лю-ди»/«людие» («несомненно, средние слои более или менее зажиточных горо­жан»); «чернь» («демократические слои населения», в том числе ремесленники и люмпен-пролетариат)127. В отношении «бояр» и «черни» Н. А. Мещерский, дума­ется, прав. Вопросы возникают со второй «прослойкой». «Все люди» автором «Повести» явно отождествляются не с «добрыми», а с «чернью»: «Мюрчюфлъ же посла къ НиколЬ и къ людьмъ въ святую Софию: „язъ ялъ ворога вашего Исако-виця, язъ вашъ цесарь; а Никол'Ь даю пьрвыи въ боярехъ, сложи съ себе в-Ьньць". И вси людие не даша ему сложити вЪньця, нъ боле закляшася: кто отступить от Николы, да будеть проклятъ» *28. «Добрые мужи»/«люди», которых «чернь» си­лой заставляет принять участие в поставлении «своего» цесаря, могли быть не только высшим слоем «всех людей», но и частью «бояр». Кроме того, Н. А. Ме­щерский не обратил внимания на особую позицию императора («цесаря») и его родственников, которая отнюдь не совпадает с политической линией «бояр». Рус­ский автор «Повести» представляет, очевидно, себе дело так, что население Кон­стантинополя состоит из следующих трех категорий: «цесаря» (императора) и его родственников; «бояр»; «черни», которая ниже называется также «всеми людь­ми». Изучение социальной терминологии «Повести о фрягах» должно быть про­должено прежде всего в сопоставлении с иностранными источниками, византий­скими и западными. Однако в данном случае важно, что ее автор описывает

126 Мещерский Н. А. Древнерусская повесть. С. 129.

127 Мещерский Н. А. Древнерусская повесть о взятии Царьграда фрягами как источник по истории Византии // Византийский временник. М., 1956. Т. 9. С. 177. См. также: Алексе­ев Ю. Г. «Черные люди». С. 246.

12« ПСРЛ. Т. III. С. 47.

64

Я. В. Лукин

константинопольское общество в свойственных собственной культуре понятиях. В результате оно соответствует уже отмеченной нами структуре политически актив­ного населения Древней Руси соответствующего периода: князья — знать — «лю­ди» («кияне», «владимирцы» и т. д.).

Итак, на первый вопрос, поставленный в начале работы, можно дать твердый положительный ответ: по данным источников, в социально-политической жизни Древней Руси, несомненно, принимали участие группы населения, отличные от княжеско-боярско-дружинной элиты.