Глава восьмая ПРАВО И НРАВСТВЕННОСТЬ: ЭТИКА В. СОЛОВЬЕВА

Философия права В. С. Соловьева была сформулирована в категориях, живой тканью связанных со смежной для нее сферой — этикой, или практической нравственностью. Если современные Соловьеву правоведы крупного масштаба много интеллектуальных усилий тратили на разграничение этих сфер (права и нравственности), то вся мысль Соловьева была направлена преимущественно на их синтез.

Систематическая точка зрения автора, кроме того, что постоянно подталкивала мысль к гармоническому примирению разнородных систем, требовала наряду с теоретической постановкой нравственного принципа поиска практических путей его действительной реализации. По замечанию Т. Г. Масарика, Соловьев был современным Оригеном, постоянно пытавшимся сочетать гнозис с ортодоксией, мистицизм с релятивизмом, человеческое с божественным148.

Исследователи собственно правовых идей в творчестве Соловьева отмечали у него два различных (связанных во времени) взгляда на правовую материю, представлявших тем не менее лишь разные аспекты одной и той же реальности. Первый подход оказался наиболее последовательно выраженным в «Критике отвлеченных начал» и в общем сводился к тому, что право понималось Соловьевым как «чисто отрицательное разграничение свободы людей в экономическом обществе». Второй — пронизывал всю ткань работы «Оправдание добра», где право определялось уже как «положительное осуществление определенного минимума правового порядка»149. Первое определение права преимущественно формальное, второе — материальное, несмотря на то что оба они лишь допол- няют друг друга и в итоге сливаются воедино (в работе «Право и нравственность»).

Рассматриваемое только с формальной точки зрения право есть свобода, обусловленная равенством.

На этом этапе становления соловьевской мысли равенство (как форма) является не математическим и материальным равенством правомочий, а лишь формальным равенством перед законом, «разграничением интересов», или справедливостью. У Соловьева разграничение свободы в праве отождествляется с разграничением интересов. Такой формальный подход философа к проблеме кажется нарушением систематической цельности учения, совпадающим с ортодоксально-христианской доктриной, которая предполагает резкое разграничение справедливости и милосердия, т. е. сфер «царства кесаря» и «царства божьего».

В одной из своих ранних работ Соловьев отмечал: «Государство имеет целью общую пользу. Если бы польза была действительно общей, то естественно или бы все были действительно солидарны в своих интересах, то не было бы и надобности в особом устроении интересов, не было надобности в государстве и его законах, которые возникают именно для согласования интересов. Но если польза всех не согласуется, если общая польза сама себе противоречит, то государство может иметь целью разве лишь пользу большинства. Исходя из интересов, необходимо допустить в обществе столько же партий, сколько есть в нем различных частных интересов. Если государство будет только орудием одной из партий, то откуда оно возьмет силу для подчинения всех других? Итак, оно должно защищать те или другие частные интересы, лишь поскольку они не' находятся в прямом противоречии с интересами других.

Таким образом, собственной целью государства является не интерес как таковой, составляющий собственную цель отдельных лиц и партий, а разграничение этих интересов, делающее возможным их совместное существование. Государство имеет дело с интересом каждого, но не самим по себе (это невозможно), а лишь поскольку он ограничен интересом всех других. Так как это условие одинаково для всех, то все равны перед общей властью, которая, следовательно, определяется не пользой, а равенством, или равномерностью, или, что то же, справедливостью... Общественная власть должна быть беспристрастна, в этом смысле она должна заботиться об общей пользе, т. е. о пользе всех одинаково, ибо равная польза всех и есть справедливость»150. Здесь государство (как и право) определяется автором отрицательно, через категорию «общей пользы», так как должно заботиться об «общей границе всех интересов».

При формальном подходе право не может требовать, чтобы все члены общества помогали каждому и каждый всем; достаточно того, чтобы никто никому не мешал. Положительная сторона права остается здесь вне поля зрения мыслителя (за что Б. Чичерин упрекал В. С. Соловьева, указывая на близость взглядов последнего к Шопенгауэру). Только позднее Соловьев признает справедливым упреки в свой адрес и, в частности, тот факт, что основания права нельзя искать только в формальном признаке равенства, как и в общем характере юридических норм.

На втором этапе развития своей конструкции В. С. Соловьев все более и более начинает склоняться к использованию материального критерия в оценке правовой реальности. Право и государство соединяются теперь с церковью, которая дает идеал, т. е. материальный (по Соловьеву) принцип для разграничения свобод. Право и религиозный идеал превращаются у Соловьева в «два слитных и неразрывных отблеска одного источника света»151. Этиза- ция государственно-правовых отношений и отход от чисто формального определения права приводят Соловьева к тем «тоталитаристским» тенденциям, которые в его концепции превращают государство в свободную теократию.

Внедрение религиозного идеала в философско-правовую концепцию окончательно разрывает еще сохраняющиеся связи с кантианскими (в узкорациональном смысле) и шопенгауэровскими элементами в мышлении философа. Право приобретает в нем наряду с сильными идеалистическими мотивами определенный и конкретно-жизненный характер — собственно нравственные, этические элементы теснят элементы формализма и абстрактной логики. Право и нравственность должны восприниматься (это постоянно подчеркивается философом) как факторы, исходящие из одного источника — или из условий существующего, данного общества, или из «требований разума», поскольку, смешивая эти точки зрения, невозможно выпутаться из противоречий и неопределенностей. Если под правом понимать осуществление минимума добра, то и к праву и к добру вполне применима одна и та же точка зрения — позитивная или рационалистическая. Если под добром понимать ту норму, которая должна быть осуществлена в реальной жизни с точки зрения определенного мировоззрения (идеала), то и под правом следует понимать только то, что должно быть таковым с идеальной естественно-правовой точки зрения. Если же под правом подразумевать те юридические нормы, которые действуют в данном обществе, то и под добром нужно разуметь только те нормы нравственности, которые реально признаются в нем. Этот своеобразный социологизм Соловьева отнюдь не свидетельствует о материалистической переориентации мыслителя: религиозный идеал априори ставился на вершину пирамиды ценностей, следствием ее становилось только дальнейшее усиление в концепции философа иерархизации различных ступеней и степеней бытия и духа.

Право окончательно превращается у Соловьева в определенный минимум нравственности*. Этот признак характеризует как естественное, так и позитивное право, причем если естественное право указывает на тенденцию внедрения справедливости (нравственности) в жизнь, то право положительное указывает нам на степень такого внедрения.

Деление права на естественное и положительное предполагало в современной Соловьеву правовой науке разграничение двух уровней развития правового мышления, на первом из которых нравственность, смешиваясь с собственно правовыми положениями, только мешает делу дальнейшего размежевания. Как подчеркивал П. Новгородцев, право «с необходимостью должно рано или поздно выработать для себя такие формы, которые ставят его в известное противоречие с началом нравственной свободы и способствуют его обособлению от нравственности»152. Соловьев в противоположность этим устремлениям подчеркивал органическое единство права и нравственности, а вместе с этим — естественного и положительного права. Соловьев был убежден в том, что даже при самых резких «колебаниях» положительного права имеет место постоянная тенденция к реализации через правовую форму современных этому праву нравственных убеждений. При этом отдельные конкретные уклонения юридических норм от общей идеи права вовсе не разрушают этой идеи, а лишь указывают на некоторые уродливости самих норм.