Политическая социология В. Соловьева

С социологической точки зрения основным условием «нормального общества», по Соловьеву, является взаимное проникновение индивидуальных и общинных начал (деление параллельно духовно-светскому) или внутреннее совпадение между сильным развитием личности и полным общественным единством.

Нравственная деятельность, считает Соловьев, выходит за пределы индивидуальной жизни и «обусловливает существование общества» в целом, устанавливает нормальный нравственный порядок, совпадающий с царством божьим на земле и целью жизни.

Царство божье раскрывается на земле постепенно, в процессе развития мировой и человеческой истории. Конечной задачей истории, по убеждению Соловьева, является полное и действительное откровение Христа в человеческом обществе, которое не может быть делом личным, а только собирательным делом семьи, народа, всего человечества. Полное осуществление добра предполагает организацию его через одухотворение вещества, как условие нормального и вечного физического существования, организацию справедливой власти в государстве, в котором должны царить правда и милость, а не произвол и насилие, и, наконец, организацию благочестия внутри церкви. Совершенное добро у Соловьева определяется как триединство любви: восходящей (благоговение), уравнивающей (жалость) и нисходящей (стыд)120.

Сложность самого понятия государства у Соловьева заключается в том, что он видит существо правового государства не только в обеспечении прав индивида, но в значительно более сложном конгломерате межсубъективных отношений, конкуренции, конфликтов и в необходимости их справедливой координации. «К индивиду эдесь "пристегивается" государство, к личному благосостоянию — всеобщее благосостояние, к идее о свободе — идея о равенстве».

Человеческая личность, полагает Соловьев, представляет собой потенциальную возможность для осуществления неограниченной действительности или особую форму бесконечного содержания. Сознание человека заключает беспредельные возможности все более истинного познания вещей, а его воля — возможности все более совершенного осуществления этого всеединого смысла. Философ никогда не заблуждается относительно роли личности в историческом процессе и всегда видел в субъективизме «исторического индивида» угрозу для теократической идеи121.

Противостоящая личности общественность не есть только внешнее условие первой, а заключена в самом ее определении: так, язык — социальное явление, порожденное общественностью и ставшее реальным разумом личности: коллективный опыт важнее для поиска истины, чем индивидуальный; нравственный идеал приобретается личностью только в общественной среде. Таким образом, по своему существу «общество не есть арифметическая сумма или механический агрегат, а нераздельная целость общей жизни, отчасти уже осуществленной в прошедшем и сохраняемой через пребывающее в общественном предании, отчасти осуществляемой в настоящем посредством общественных служений и, наконец, предваряющей в личном сознании общественного идеала свое будущее совершенное осуществление»122.

На разных этапах общество является дополнением личности: «общество е^ть дополненная или расширенная личность, а личность — сжатое, или сосредоточенное, общество». Различное соотношение обоих дает три восходящие ступени и формы жизненного и духовного развития: 1) родовая, 2) национально-государственная и 3) всемирная; в этих сочетаниях религиозный (предание), политический (служение) и пророческий (идеал) факторы соответственно играют различную историческую роль.

При переходе от низших форм общественной жизни к высшим именно личность, по Соловьеву, в силу присущей ей бесконечной потенции стремления к идеалу является началом движения и прогресса (динамический элемент истории).

Возникновение всякого общественного союза происходит на базе нравственного принципа предшествующего ему союза — так, государство возникает (в результате войны или договора) на базе родового союза. Носители сверхродового сознания, полусознательно стремящиеся к более широкой нравственности и общественности, чувствуя себя тесно в родовом быту, разрывали с ним связи и основывали города и государства.

Сторонники вновь вылупившейся из родовой оболочки государственности склонны были приписывать новому порядку не принадлежащее ему абсолютное значение и ставить государственный закон выше закона естественного. Поэтому правота в столкновении старого и нового принадлежит не этим экстремистским сторонникам нового, а защитникам того безусловного в старине, что должно оставаться одинаково священным при всяком общественном порядке. В. С. Соловьев подчеркивает: «Всякое столкновение в жизни человечества окончательно сводится не к относительным противоположениям социологическим, а к безусловной противоположности добра и самоутверждающегося зла», хотя бы это было более «сложное "зло"», идущее, например, от извращения государственной идеи или от превознесения государственного закона над законом нравственным (оно сложнее, чем простое убийство или братоубийство в родовом обществе)123.

Личный подвиг плодотворен только в обществе, но в обществе подвижном: беззаветно отдаться какой-нибудь ограниченной и неподвижной форме общежития человек не только не обязан, но и не имеет права, ибо он мог бы это сделать лишь в ущерб своему человеческому достоинству.

Исторический опыт дает нам богатое разнообразие существовавших ранее общественных форм, реализовывавших тот или иной нравственный идеал. Сложившийся в древности государственный быт оказал огромное влияние на ту сторону нравственного начала, которая была обращена к материальной природе человека и мира, и имеет в виду полное торжество разумного духа над слепыми стихийными силами, т. е. аскетическую нравственность. «Условием духовного развития для единичного лица, школой деятельности аскетизма для народных масс был тот военно-теократический деспотизм, который соединил людей в обширные группы культурной работы... Эти военно-теократические деспотии, о которых в миниатюре напомнили нам военные поселения Аракчеева, были, конечно, совсем далеки от нормальной человеческой общественности... Но для того, чтобы возвыситься над принудительною нормой обще- ственной нравственности, дикое человечество должно пройти через нее, чтобы перерасти деспотизм, оно должно пережить его»125.

Деспотически-теократический строй обеспечил в свое время, считает В. С. Соловьев * консолидацию людей в борьбе с первобытной природой, организацию дисциплины, скрепленную самой могущественной санкцией — религиозной. Эти политические союзы, кроме своей пропедевтической роли для народных масс, стали первым подвигом собирательного аскетизма, первым историческим торжеством разума над слепыми силами вещества.

Достоинством этого строя является тот факт, что принуждение в нем не было исключительно внешним и материальным, но в конечном счете опиралось на собственную веру народных масс в божественное происхождение государственной власти*. Как бы ни была примитивна эта вера, но подчинять ей свою жизнь, претерпевать по ее требованию лишения и труды было уже нравственным делом, актом аскетизма, хотя и несовершенного, и победы духовного начала над плотским.