§ 3. Соотношение права и нравственности в контексте проблемы нравственно-правового нигилизма

История развития государства и общества свидетельствует о том, что право и мораль как составные части духовной культуры общества органиче­ски связаны друг с другом. Более того, в отдельные периоды развития обще­ства право и мораль в силу основополагающей роли в социальном общении обретают важнейшую цивилизационную и культуросозидающую функцию, что находит свое воплощение в изобретении и формулировании нравствен­ных и правовых институтов, в практическом их использовании, включая тол­кования и корректировку с учетом и на основе накопленного опыта ’.

В понимании и толковании категории “мораль” общеевропейская науч­ная традиция, как известно, восходит к ранней античности. Этимологически же “мораль” происходит от латинского “mos”, множественное число mores — “нравы”, включая в себя специфически нравственный смысл: нравы — это массовое поведение, имеющее собственно моральное значение и оцениваю­щееся индивидом или социумом с нравственной точки зрения (“добрые нра­вы”, “преступные нравы”, “деградация нравов” и т. п.).

Поэтому, говоря о нравах (нравственности) обычно имеют в виду лишь такие общественные (социальные) действия людей которые имеют от­ношение к морали, т. е. подразумевают нравственность как образ жизни (образ нравственного поведения, социальных действий и т. д.) той или иной общности (единого нравственного социума) ^[151][152].

Известно и то, что явления обычно включаемые в нравственность, не­редко, обнаруживают свою крайнюю разнородность. Так, говоря о (катего­рии) нравственности, исследователи обычно имеют в виду:

1) действия, поступки индивидов и совокупное (устойчивое, повто­ряющееся) поведение («нравы») массовых групп, общностей, классов;

2) определенного рода общественные отношения между людьми и со­циальными группами (в нравственной оценке выступающие как «справедли­вые», «гуманные», «честные», «добрые», злые и т.

3) феномены воли, побуждения мотивы, устремления человека;

4) личностно-психологические свойства индивидов (их «моральный ха­рактер»), поддающиеся собственно нравственной оценке;

5) нравственные субъективные реакции индивида, отражающие волю- тивно окрашенное (ценностное) восприятие и отношение к действительно­сти (социальному бытию);

6) особого рода требования к человеку (нравственную необходимость), то есть детерминанты, определяющие и направляющие его волю, пережива­ния, действия (поступки);

7) особого рода понятия, представления, воззрения, т. е. моральное мышление индивида и социума;

8) наконец, моральный язык, посредством которого характеризуются действия индивида в социальном общении (см., нравственные по сути языко­вые конвенции: «подвиг», «измена», «подлость», «искупление», «стыд», «за­висть», «одобрение», «осуждение» и т. п.)

Таким образом, в социальном и научном обороте категории нравствен­ности и морали традиционно представлены (социальными) феноменами са­мой различной природы, имеющими, к тому же, разный онтологический ста­тус. Ни один из этих феноменов не может быть проигнорирован при анализе действительных свойств и регулятивного значения нравственности. Более то­го, во многом именно перечисленные обстоятельства, связанные с особенно­стями моральных явлений, исключают возможность эмпирической дефини­ции нравственности (через простое указание и перечисление фактов).

¹ См. об этом: Дробницкий О.Г Понятие морали. — С. 229-230 и след.

Нравственность, равно как и право, является одним из основных типов социальной регуляции, своеобразным (идейно-психологическим) способом организации оптимального процесса жизнедеятельности (порядка и стабиль­ности) в социуме. Фиксируя в практических нравственных отношениях те этические требования, которое общественное бытие предъявляет к осознан­но действующим индивидам (их социальным группам), нравственность в ко­нечном итоге всегда выступает как способ практического ориентирования людей в общественной жизни.

а) нравственность представляет собой определенное ценностное (ак­сиологическое) отношение социума (или отдельного индивида - Л.Л.) к миру (к установленным в нем правилам, нормам, к стабильности, правовому и общественному порядку и т. п. - Л.Л.);

б) нравственность является выражением активности человеческого сознания (объективно проявляющей себя в системе этических, по сути, оце­нок существующего нравственного, правового и общественного бытия, норм и т. п. — Л.Л.);

в) нравственные взгляды и представления даны в единстве с практиче­скими общественными отношениями (через которые они собственно и вы­ражаются вовне, «проявляют» себя - Л.Л.);

г) основным средством освоения социальной действительности (содер­жанием нравственности - Л.Л.) является нравственное требование (этиче­ское требование, обращенное в будущее, о социально должном, общеприня­том и нравственно одобряемом социумом поведении — Л.Л.).

Механизм образования данного требования объективно вскрывается при анализе его генезиса: сначала постепенно складывающихся, затем повто­ряющихся, наконец, исторически устойчивых массовых привычек, обычаев, оценок, действий и отношений, в результате которых, рано или поздно, обра­зуется общепринятая, одобряемая общностью (нацией, классом, группой), форма поведения, уже сама по себе являющаяся «нормой» и «правилом». Нормой, которая, в силу своей общепризнанности, постепенно становится принудительным образцом, эталоном нравственно-должного для каждого отдельного индивида и даже для целой массы людей, так как их поведение, уже, не может отклоняться от этого правила под угрозой негативного нравст­венного осуждения (массового неприятия) общностью подобного образа дей­ствий и самого («нравственно обособившегося») деятеля.

Таким образом, фактически складывающемуся («стихийному») обще­ственному взаимодействию индивидов (индивида и общества, коллективов, групп, общностей и т. п.), находящемуся под влиянием множества других факторов и зависящему каждый раз от особенных обстоятельств, противо­стоит в этом случае относительно стабильная норма, правило навязываемое (рекомендуемое нравственным этиумом) извне ^,. Естественно, это общепри­нятое и общепризнанное правило (норма-образец) должно быть достаточно обосновано историческим и практическим опытом общности с точки зрения его «правильности» и «справедливости» как для социума в целом, так и для каждого индивида в отдельности, и либо принято в качестве истинно нравст­венной нормы, либо отвергнуто как «неподобающее» данному индивиду.

Соответственно, если (названное) общественное мнение выражает уже собственно (общепринятое и общеобязательное для социума) моральное тре­бование к индивиду, то оно действует не как просто внешняя волевая сила, чистое давление и принуждение, а как общепринятое веление (как этическое обращение в будущее), которое сам индивид должен осмыслить, обосновать для себя (как внутренне необходимую моральную норму), проверить обще­

известным принципом, нормой, понятием должного, добра и справедливо­сти. Именно в этом контексте мораль выступает в качестве: внутреннего ко­декса, нравственно (морально) действующей личности, внутренне осознан­ной меры свободы, ограничивающей индивидуальные желания личности не­обходимостью поддержания общественных интересов.

Применительно к этому как само моральное сознание индивида, так и нравственная сторона отношений этиума (в целом) выглядят как сплошная система оценок, отражающих действительность сквозь призму нравственных одобрений или осуждений, через противоположность добра или зла, через категории «справедливости», «честности», «порядочности» и т. п.

Главное в этом контексте, что нравственность, как специфический со­циальный феномен, представляет собой неразрывное (диалектическое) един­ство а) морального сознания индивида и б) нравственных практических от­ношений социума.

В условиях сталкивающихся индивидуальных и (или) общественных интересов моральные (нравственные) нормы, также как и нормы права, уста­навливают вместо борьбы (вместо конфликта интересов) стабильность и по­рядок, благодаря тому, что силой нравственного авторитета ограничивают (“укрощают”) индивидуальные желания личностей, определяют границы, ус­ловия, когда они не должны удовлетворяться. Поэтому по отношению к же­ланиям (воле) отдельных индивидов они, нередко, находятся в состоянии на­пряженности, конфликта и имеют “надындивидуальную природу” ^,.

Отсюда, и задача морали (нравственности), равно как и задача право­вых норм (задача права), также состоит в том, чтобы вместо борьбы (вместо конфликта) сталкивающихся интересов восстановить порядок совместной жизни, обеспечить стабильность в государстве и обществе ¹.

Для правильного понимания диалектической связи морали и права в истории развития государства и общества, следует помнить и другое смысло­вое значение категории “mos”, нередко, понимаемой как: “закон”, “правило”, “предписание”^[155][156]. В этом контексте, мораль, уже, может быть истолкована как в специфически нравственном смысле: мораль как область нравственных нормативов, требований к поведению, так и в, несомненном, правовом своем содержании: как ценностный элемент содержания права (как правило), про­являющий себя через категорию правосознания.

Уже само изречение «Jus est ars boni et gegμi>>(Право есть искусство добра и справедливости») раскрывает органическую связь морали и права, используя в дефинитивном обороте нравственные, по сути, категории добра и справедливости, изначально лишенные правового своего содержания.

Профессор Оксфордского университета А. Гудхарт, подчеркивая важ­ную роль морали в формировании права, также пишет о том, что: “...моральное чувство является не только одной из доминирующих сил в создании действительности права, но и одной из главных основ самого суще­ствования права”^[157], как регулятора общественных отношений.

Органическая взаимосвязь морали и права точно вскрыта и в работе Г. Гегеля “Философия права”. Исследуя уровни (исторического) развития права, указанный автор отмечает, что: “Правовое и моральное не могут су­ществовать каждое само по себе, и они должны иметь своим носителем и своей основой нравственное, ибо праву недостает момента субъективности, а мораль опять-таки односторонняя, ибо обладает единственно лишь субъек­

тивностью, и, таким образом, оба момента сами по себе не обладают дейст­вительностью” ^,.

На диалектическую взаимосвязь нравственных и правовых начал в жизнедеятельности государства и общества обоснованно обращают внима­ние и авторы академического курса по общей теории государства и права под редакцией профессора М.Н. Марченко, в частности отмечая, что правовая система государственно-организованного общества, в том числе, закрепляет жизненно важные для всего общества требования морали, нравственные ус­тановления. В свою очередь, законодательная власть (законодатель) в работе по созданию и совершенствованию права учитывает (должна учитывать - Л.Л.) состояние общественной морали, нравственную культуру социума, ис­ходит из того, что нравственная основа права является важнейшей составной величиной общей регулятивной потенции права, что право должно быть нравственным, законы должны быть справедливыми и гуманными ^[158][159].

Правомерность такого подхода обусловлена тем, что отдаленные корни правового нигилизма не только уходят вглубь истории российского государ­ства, но и изначально, неразрывно связаны с нравственными, по сути, катего­риями «правды», «добра», «справедливости», «гуманности» и т. п.^[160].

Так, отмечая принципиальное несходство исторических судеб России и Запада, славянофилы, в частности, считали, что России всегда было свойст­венно строить свою жизнь на началах нравственных, религиозных. Право­славие всегда внушало идею обязанности, а не права, отмечает Н.А. Бердяев. В то же время, подчеркивает он, в России: «Обязанности не исполнялись по греховности, право же не считали добродетелью». И в генезисе своего исто-

75 рического развития Русь стремилась скорее «к справедливости, чем к закон­ности», скорее, к «правде, чем к праву» ¹.

Это же обстоятельство тонко подметил и В.И. Даль, отмечая, что на Ру­си «...коли все законы пропали, только бы люди правдою жили»^[161][162].

Представитель ветви славянофильства, А.С. Хомяков также считал, что силу права надо сводить к внутреннему нравственному закону, признанному самим человеком, т. к. «...этот признанный закон и есть признанная им нрав­ственная обязанность» ^[163]. Отметим, здесь Хомяков делает, имеющее принци­пиальное методологическое значение, различие между обычаем и законом, считая, что «...закон является чем-то внешним, случайно примешивающимся к жизни», а обычай является «силой внутреннего, проникающего во всю жизнь народа, в совесть и мысль всех его членов» ^[164].

Эта же мысль о суде праведном, Божьем суде объективно нашла свое отражение в народных поговорках, отражая истинное правосознание народа: «Перед Богом с правдой, перед судьей с деньгами», «За правду — Бог и добры люди», «В суд пойдешь - правды не найдешь», «Кто повинен — того суди Бог», «Кто правду хранит, того Бог наградит» и т. п.

Анализируя суть этих поговорок, В.Б. Романовская правильно отмеча­ет, что исторически народ на Руси крепился не правом, а верой, которая все­гда стояла много выше всяких правовых предписаний ^[165].

Таким образом, для уяснения реальной эффективности правовых норм (эффективности права) необходим не только их всесторонний анализ с уче­том идей (и действительного состояния) правового сознания общества, лич-

ности или социальной группы, но и выявление реальных взаимосвязей офи­циально установленных норм с общепризнанными принципами и нормами морали, с объективно имеющимся нравственным сознанием этиума. Соот­ветственно, эффективное применение норм права требует проникновения правоприменителей в нравственную оценку жизненных отношений и обстоя­тельств по конкретному юридически значимому делу, так как аксиологиче­ский подход к определению качества содержания закона изначально предпо­лагает применение в подобной оценке категорий добра и зла, справедливо­сти, честности, гуманности и т. п. нравственных категорий.

В истории социального общения право и мораль, как известно, в основ­ном предстают двумя традиционными комплексами правил и требований, поддерживающими определенный строй и ритм общения и содержащими ориентиры в различных вариантах добропорядочного и законопослушного поведения При анализе указанной взаимосвязи, прежде всего, отмечается, что соотношение между официальными нормами и моральными стандартами (моральными категориями) представляют собой давнюю этическую и фило­софско-правовую проблему, которая традиционно освещается с двух полярно противоположных позиций, а именно: а) с позиции моральной обоснованно­сти и оправданности права (И. Кант, Вл. Соловьев, Л. Фуллер) и б) их обо­собленности и несводимости друг к другу (Дж. Остин и, отчасти, в компро­миссной форме Г.Л. Харт) ^[166][167].

Некоторую промежуточную позицию в этом вопросе, как известно, за­нимают представители школы правового реализма (точнее, реалистического социально-психологического легизма) в лице О. Холмса и Дж. Френка, для которых право содержится не в нормах, а в судебном решении (прецеденте). Еще более распространенной следует считать научную традицию, также за­нимающую промежуточную позицию и сочетающую элементы социологизи-

рованного юридического позитивизма Г.Л. Харта ¹и юснатурализма Гроция- Канта ^[168][169]. Наиболее авторитетным ее представителем, в частности, стал Р. Дворкин, ученик кафедры Г.Л. Харта в Оксфордском университете.

В российском правоведении наибольший интерес к вопросам соотно­шения права и категорий морали проявили правоведы либеральной ориента­ции, которую невозможно воспринимать и оценить однозначно.

Так, для Б.Н. Чичерина право — это внешняя свобода человека, опре­деляемая законом (в современном понимании данной концепции — социально обусловленная мера свободы), тогда как сфера (мера — Л.Л.) внутренней свободы воплощается в нравственности, носителем которой помимо индиви­да следует считать и церковь^[170].

М.М. Ковалевский все личные права считал итогом постепенного рас­пространения нравственных требований солидарности и порождаемой ею идеи долга ^[171], а Н.М. Коркунов, напротив, полагал, что право, в отличие от нравственности, никогда не обременяет себя вопросами различения добра и зла, а лишь формально (исключительно нормативно) определяет границы сталкивающих (индивидуальных и (или) общественных) интересов и уста­навливает права и обязанности субъектов правового общения ^[172].

С.А. Муромцев, воспринимавший правовой порядок составной частью порядка общественного, всегда оставлял место для обсуждения вопросов со­отношения права и нравственности. Он, в частности, включал в юриспруден­цию наряду с догмой права (описание, систематизация, классификация и комментирование права) также объективно-научное изучение права (изуче­ние права “как оно есть”) и политику права (“каким оно должно быть”) ^[173].

О том, что названные выше подходы не утратили своей актуальности, теоретического и практического значения и в современный период общест­венного развития свидетельствуют материалы научно-практической конфе­ренции: “Право и мораль в истории: Проблемы ценностного подхода”, про­веденной журналом “Государство и право” в 1998 году.

Так, в своем выступлении “О соотношении права и морали”, сделанном на данной конференции, В.С. Нерсесянц обосновал ряд достаточно значимых положений общеметодологического характера, характеризующих отдельные аспекты соотношения морали и права. Для надлежащей трактовки исследуе­мой проблемы, по его мнению, прежде всего, необходимо учитывать сле­дующие моменты:

1) право и мораль - это принципиально различные социальные яв­ления, нормы, регуляторы ¹;

2) специфическим принципом права (в его различении с официальным законом) является принцип формального равенства;

3) с точки зрения юридического правопонимания, принцип морали есть принцип автономной саморегуляции личностью отношения к себе и миру (добавим, и к праву - Л.Л.), своего поведения;

4) соотношение права и морали - это соотношение разных (социаль­ных) принципов;

5) закон (позитивное право) должен быть правовым, но не моральным, религиозным и т. д. Морализация закона столь же ошибочна и вредна, как узаконение (огосударствление) морали ^[174][175].

Во многом с ним солидарен и В.Г. Графский, который также обратил внимание на следующие аспекты обсуждаемой темы:

1) исторически право и мораль пребывают в несомненной рядополо- женности, в синхронном или диахронном сосуществовании, а, отчасти, и в неразличимой слитности ^[176]и внутренней переплетенности, но также - в праг­матической или теоретической обособленности;

2) по словам Августина, - отмечает В.Г. Графский, - мораль просит того, чего закон требует. Внутренняя и внешняя многослойная структури­рованность правовых и моральных требований (норм) или функций находят отображение в ценностных принципах и ориентациях участников социально­го общения, в культурной и мировоззренческой самоидентификации участ­ников правовых и общественных отношений. При этом право, несомненно, сближает с моралью способность выполнять роль меры индивидуального и группового поведения в конфликтных ситуациях, в частности, способности служить масштабом и средством поддержания определенного строя отноше­ний, именуемого общественным или правовым строем, правопорядком, доб­рыми нравами;

3) право - это не только набор официально установленных или призна­ваемых (в качестве естественных - Л.Л.) норм и требований, но также разно­видность повторяющегося и устойчивого общения, в котором его участни­ки обмениваются определенными (формально определенными) суждениями, демонстрируют свою (положительную) приверженность не только правовым, но и моральным (нравственным) ценностям, поддерживают дух законопос­лушности и добропорядочной гражданственности. Во время тотального упадка правовой культуры мораль восполняет в той или иной степени глав­ным образом психологические функции права и делает это совместно с обычаем или же с установленными требованиями властей. И мораль, и обы­чай в этом случае снабжают участников правового общения значительно

большей уверенностью в устойчивости и предсказуемости упорядочиваемых общественных отношений, чем это делает закон ^,.

В поисках ответа на вопрос о реальном соотношении права и нравст­венности и юристы, и философы, уже, не могут обойтись теми представле­ниями о нравственности, которые поставляет расхожая этика и моралистика. В данной связи им еще предстоит потрудиться над соответствующим кон­цептом, привлекая наследие классической моральной философии. Сущест­венным компонентом этого наследия является основательно проработанное различение нравственности и моральности.

Первое (нравственность - Л.Л.) понятие имеет в виду комплекс норм и обычаев, обеспечивающих выживание известной нравственной общности (этиума), по каким бы мотивам они не выполнялись. Это может быть и забота об одобрении авторитетов, страх перед остракизмом, желание избежать не­бесных наказаний и т.д.

Второе понятие (моральность — Л.Л.), подразумевает такие требования, которые поддаются универсализации, являются внутренним кодексом от­ветственной личности и соблюдаются ею “автономно и по долгу”, а не про­сто “сообразно долгу” (И. Кант)^[177][178].

Аналогичная задача встает и при осмыслении категории “право”. По мнению В.С. Соловьева, исследователям давно необходимо признать корен­ное различие между правосознанием и действующим правом. Правосознание нельзя понимать как простое отражение господствующих законов и установ­лений, как повседневную “юридическую компетентность”. Правосознание существует до и независимо от наличных законоуложений. Оно обладает достоинством правовой совести, активным, нормологическим, идеально­

критическим темпераментом “естественного права” ^,. Поэтому, от суммар­ных, риторических сравнений морали и права пора перейти к квалифициро­ванному сопоставлению нравственности и позитивного права, с одной стороны, моральности и правосознания, — с другой. Нравственность и по­зитивное право представляют собой различные нормативные образования, хотя и пересекающиеся друг с другом. Морализация права и кодификация нравственности - одинаково недопустимы: они ведут к учреждению мораль­ной полиции и морально-полицейского государства.

Более того, по мнению В.С. Соловьева, правосознание может рассмат­риваться в качестве особой сферы и высшего выражения автономной мо­ральности. И. Кант понял и блестяще выразил это еще в 80-х годах XVIII ве­ка, утверждая, что именно: “Уважение к чужому праву есть первая из совер­шенных обязанностей”. В зрелом выражении это звучало бы так: уважение к правам человека есть первый категорический императив. Такова максима правозащитного поведения, найденная уже два столетия назад ^[179][180].

Практически аналогичную позицию по данному вопросу занимает и

A. И. Пашинский, который, солидаризируясь с Б.Н. Чичериным и, отчасти, с

B. С. Соловьевым, также рассматривает соотношение морали и права как субъективной (внутренней) и объективной (внешней) меры свободы. Свобода индивида, по его мнению, — основной итог и главный критерий достижений человеческой цивилизации на различных этапах ее исторического развития. Свобода может существовать в двух формах - права и морали. Однако право представляет собой объективную, исторически необходимую форму сво­боды, а мораль — субъективную (личную) форму свободы. Вполне естест­венно, что мораль как субъективная форма (точнее, мера — Л.Л.) свободы претендует на всеобщность и объективность своих принципов и максим. Только в праве всеобщность и объективность свободы находит свое реальное

82 воплощение и институционализацию. История этических и религиозных уче­ний свидетельствует о том, что мораль, как субъективная мера свободы чело­века, в т. ч. участника правовых отношений, может быть гораздо шире или уже той объективной меры свободы, которая исторически задана правом. Конечно, человек может сделать субъективным принципом своего поведения правовые принципы равенства, свободы и справедливости. В этом случае мо­ральное сознание индивида сливается с правосознанием. Но только право, а не мораль проводит (и способно провести) разграничительную линию между свободой и произволом ^,.

Д.И. Луковская, исследуя право и мораль с позиций их взаимосвязи и автономии, также отмечает необходимость учитывать как общие черты права и морали в качестве социальных регуляторов поведения людей, так и несо­мненные различия между ними. Прежде всего, и право, и мораль, - отмечает Д.И. Луковская, - представляют собой определенную меру свободы инди­вида. Взаимосвязь их при этом выражается в том, что право как мера свобо­ды нуждается в моральном самоограничении личности, а мораль — в ряде юридических ограничений во имя общественной нравственности.

Моральный беспредел порождает произвол вместо права. В свою оче­редь, несовместим с моралью произвол в собственно юридической сфере. Несомненная взаимосвязь морали и права не исключает, а предполагает су­щественные различия между ними как автономными социальными явления­ми. Признание самостоятельной ценности морали по сравнению с правом пресекает возможные попытки использовать право в целях принудительного насаждения этических канонов государством. Идея же автономности права по отношению к морали не допускает проникновения патерналистских начал в правовую сферу. Отсюда, следует вывод о том, что право и мораль — раз­личные, но не антагонистические социальные явления. Гиперболизация осо­бенностей права и морали может привести к правовому нигилизму, с одной

стороны, к освобождению от моральных принципов государства, правосудия и т. д. - с другой. Равным образом диалектическая взаимосвязь права и мора­ли не означает их слияния. При всей смысловой “этической” нагруженности правовых явлений вряд ли правильно превращать мораль в компонент права, как и право — в категорию этики ¹. ’

Подводя итоги указанной дискуссии, можно, как представляется, вслед за Н.В. Колотовой, резюмировать вывод о том, что в социальной истории со­отношение права и морали изменялось от эпохи к эпохе — от полной синкре­тичносте до рационально обоснованной автономности. При этом в каждый конкретный период преобладал исторически определенный доминирующий тип соотношения. Поэтому и право, и мораль можно рассматривать как (от­носительно) самостоятельные нормативно-ценностные системы в единстве регулирующих и ориентирующих (аксиологических) функций ^[181][182].

Рассматривая формирование уважения к праву, к правовому порядку и стабильности как многофакторную социальную систему, полагаем, можно утверждать, что имеются многочисленные объективные и субъективные фак­торы, влияющие на совершение правонарушений. В контексте исследования механизма возникновения и проявления тех или иных форм правового и нравственного нигилизма в государстве и обществе на первое место во мно­гом выдвигается изучение мотивационной структуры личности^[183].

Известно, что именно моральная ценность и обоснованность нравст­венной и (или) правовой нормы во многом определяет степень ее включения в массовое и индивидуальное (нравственное или правовое) сознание. Именно степень совпадения государственного императива (воли), содержащегося в правовой норме, с интересами отдельной личности или того первичного кол­лектива, в рамках которого личность функционирует, удовлетворяя свои об­

щественные потребности, служит тем объективным критерием, который ле­жит в основе правомерного или отклоняющегося поведения личности (общ­ности или этиума в целом). Отсюда, нормы нравственности, (внутренние) моральные ценности, осознанно действующего индивида (индивидов), объ­ективно проявляющие себя через категорию правосознания (элемент содер­жания права), входят составной частью в структуру “уважение к праву” и выполняют функцию социальной ориентации, включая осознанное аксиоло­гическое отношение индивида (индивидов) к установленному правопорядку.

Когда индивид делает субъективным принципом своего социального поведения правовые принципы свободы и равенства его моральное сознание объективно сливается с правовым сознанием, и именно последнее выступает высшим проявлением автономной моральности. Нормативно установленная мера свободы в данной ситуации объективно сливается с внутренними мо­ральными ожиданиями индивида, с его субъективными (одобряемыми им) представлениями о праве, стабильности, порядке и справедливости, снимая конфликт индивидуальных и общественных интересов. Поэтому участники социального общения, посредством положительного (законопослушного) своего поведения, демонстрируют приверженность правовым и моральным (нравственным) ценностям, поддерживают дух законопослушности и добро­порядочной гражданственности.

Напротив, отклоняющееся поведение, как нравственно нежелательное или социально вредное (противоправное), возникает в результате противоре­чий (конфликта) между одобряемыми обществом или социальной группой (нравственными и правовыми) нормами, принятыми ценностными ориента­циями и фактическим социальным поведением, осознанно действующей личности (личностей, общностей, групп), несоответствующим предписаниям указанных норм.

Таким образом, мораль, как субъективная форма (мера) свободы, как внутренний кодекс морально ответственной личности, действующей в силу своих (морально-нравственных) установок либо автономно, «по долгу», либо

«в соответствии с долгом» (должным), может быть «уже» или «шире» той объективной меры свободы, которая нормативно задана правом. Соответст­венно этой мере свободы, индивид и даже определенная (социальная) общ­ность могут действовать в полном соответствии со своим внутренним (нрав­ственным) кодексом, не выходя за рамки нравственно «общепринятого» и «общепризнанного» в отдельном конкретном этиуме. И не подвергаясь, соот­ветственно, за те или иные (свои) действия нравственному осуждению или отторжению со стороны, солидарно действующей (нравственной) общности.

Говорить о нравственном нигилизме, применительно к данному пове­дению (и, соответственно, к данному, солидарно действующему социуму), можно лишь с долей условности, так как на первый план выступают объек­тивные качественные и количественные критерии («массовидности») подоб­ных проявлений и подобного поведения. Которые, объективируясь в качест­венных и количественных показателях, либо противостоят общепринятому и общепризнанному эталону (и, соответственно, объективно являются той или иной формой проявления нравственного нигилизма), либо в силу своей по­вторяемости, устойчивости, массовидности сами становятся общепризнан­ным и общепринятым правилом, нормой, претендующей на всеобщность своего выражения и требуя, в том числе, воплощения (признания) в праве.

Однако, поскольку именно право определяет границы между «разре­шенной свободой» и (собственно) произволом, то или иное поведение может быть нравственным лишь в том случае, если оно прямо не запрещено право­выми нормами. Противоправное (противозаконное) поведение, нравствен­ным быть не может, вне зависимости от того, насколько официальный закон соответствует нравственным ожиданиям общества, и здесь внутренняя мера свободы обязана подчиниться объективной, исторически сложившейся мере свободы, именуемой правом.

Отсюда следует имеющий важное методологическое значение вывод о том, что, практически любое противопоставление внутренней меры свобо­ды (морали), ее официально установленной внешней мере (праву), есть одно-

86 временно и нравственный, и правовой нигилизм, так как подобным отноше­нием (социальным поведением) личность (группа, общность) объективно вы­сказывают неуважение к официальному праву, к его регулирующим свойст­вам, к установленному властью правопорядку, навязывают власти и общест­ву свое видение нравственной справедливости и обоснованности установ­ленной нормы, свое понимание правопорядка и стабильности.

Качественные и количественные показатели подобного противопостав­ления, его устойчивость и повторяемость, отношение к нему подавляющей (в количественном отношении) части социума — служат лишь объективными критериями реальных нравственных ожиданий социума к справедливому урегулированию тех или иных общественных отношений, основаниями (для доктринального) обсуждения проблемы «правового» или «неправового» за­кона, но никак не (нравственным или правовым) оправданием для игнориро­вания или нарушения тех или иных правовых предписаний, для проявления неуважения к правовым свойствам закона и его реіулирующей роли, оправ­дания тех или иных форм проявления нравственного и правового нигилизма.

Таким образом, для права и морали вопрос о мотивации поведения и о механизме действия внешнего требования и внутреннего мотива является весьма актуальным, если не главным. Оценивающее, императивное и моти­вирующее воздействие этих категорий, безусловно, неодинаково. Мораль, гораздо сильнее связана с внутренними (идейно-психологическими по сути) • убеждениями индивида, из чего, однако, не следует делать вывод о том, что право соотносится лишь с внешним поведением людей, так как значение нравственной основы в мотивации (правового по форме и сути) поведения также весьма велико и право всегда стремится опереться на этот факт ^[CLXXXIV].

В целом же соотношение морали и права (в механизме регулирования практических общественных отношений) может быть охарактеризовано на­личием как общих для них свойств, так и, несомненных, отличительных при­знаков, которые, в конечном итоге, позволяют более точно определить место,

роль и значение каждого из этих социальных феноменов в механизме регу­ляции общественных отношений.

Так, в контексте общего (общих признаков, свойств) право и мораль (реализуемая, как нравственность в общественных отношениях):

а) имеют общие социальные и экономические основания (детерминан­ты) своего появления и функционирования, основными из которых, прежде всего, являются материальные условия развития государства и общества.

В свое время это точно отметил Ф. Энгельс, справедливо указывая, что «люди, сознательно или бессознательно, черпают свои нравственные воззре­ния в последнем счете из практических отношений, на которых основано их классовое положение, т. е. из экономических отношений, в которых совер­шаются производство и обмен» ^[185]. C развитием общественных отношений, со­ответственно, меняются содержание и критерий нравственности;

б) являются ценностными (аксиологическими) формами (индивидуаль­ного и общественного) сознания, объективно проявляющими себя в аксиоло­гических оценках практических общественных отношений, субъектами кото­рых выступают индивиды, общности или этиум в целом;

в) имеют нормативное содержание, выступая в качестве общеобяза­тельного правила поведения (обращенного в будущее, одновременно этиче­ского и правового требования должного поведения) в обществе;

г) служат реальными регуляторами, складывающихся общественных отношений (с любым их субъектным и объектным составом);

д) выступая (установленной, определенной, избранной) мерой свободы, являются средством поддержания определенного строя общественных от­ношений (правового и общественного порядка, стабильности в государстве и обществе), средством согласования (снятия) индивидуальных и обществен­ных противоречий (индивидуальных и общественных интересов);

е) являются разновидностью устойчивого, повторяющегося (социаль­ного) общения в достаточно длительных временных (исторических) рамках;

ж) в качестве (обязательного) элемента своего содержания обеспечены принуждением. И если в праве принуждение априори является неотъемле­мым признаком (свойством) права как регулятора, то в сфере моральной са­морегуляции и практических нравственных отношений принуждение носит как бы идеальный характер. Последнее, во многом объясняется тем, что дви­жущей силой, демиургом нравственности является высшее начало (разум, сознание). Однако поскольку нравственные категории, порожденные и при­нятые разумом в качестве определенной ценностной моральной установки личности, прилагаются к другой сфере: предметно-чувственному миру чело­века, к сфере практических общественных отношений, в которых они реали­зуют себя, данные моральные определения (и, соответствующие им нравст­венные требования) всегда выступают по отношению к последней (к сфере нравственных отношений; сфере автономной моральной саморегуляции со­циального поведения личности) внешней и в определенном смысле чуждой принудительной силой.

Нравственные законы, - отмечает А.А. Гусейнов ¹, — почерпнутые (по Канту - Л.Л.) из «высшего» умопостигаемого мира «вещей в себе», не могут быть перенесены в «низший» чувственный мир явлений иначе, как в форме долженствования, принуждения. Правда, принуждения особого рода, «при­нуждения разумом», как выражается И. Кант ^[186][187], но, тем не менее, все же при­нуждения. Во многом именно в силу названных (и иных) свойств, право и нравственность (мораль) находятся в неразрывной органической связи, вза­имно дополняя и обуславливая друг друга в механизме регулирования, скла­дывающихся общественных отношений;

з) и право, и мораль — это социальные по сути, понятия. Мораль, как и право, объективно отражает интересы определенного класса (общности, со­циальной группы, объединенной в нравственный этиум).

Вместе с тем являясь относительно самостоятельными социальными феноменами, право и мораль объективно различны в том, что:

а) входят в социальную культуру государства и общества в качестве от­носительно самостоятельных социальных феноменов, и излишняя морализа­ция права также вредна, как кодификация (огосударствление) морали;

б) право - это внешняя, исторически необходимая форма (мера) сво­боды, мораль - внутренняя форма (мера) свободы, во-первых, объективно проявляющая себя как принцип автономной саморегуляции личностью сво­его ценностного отношения к миру (к социальному, правовому, нравствен­ному и т. п. бытию); во-вторых, как поведенческая (деятельностная по фор­ме) мера свободы, проявляющая себя в нравственных или безнравственных (с точки зрения социума) общественных отношениях;

в) в праве - законополагающим (требующим) субъектом изначально яв­ляется государство, которое через (свои) общеобязательные к исполнению нормы проводит волю экономически и политически господствующего класса (группы, клики и т. π.). В морали — субъектом нравственного требования, вменяемого к исполнению множеству отдельных индивидов, является общ­ность в целом, вырабатывающая своим практическим опытом и поддержи­вающая своим коллективным (аксиологическим) воздействием общеприня­тую (нравственную) норму поведения;

г) в праве - объектом вменения нормативных требований (в смысле объекта вменения, оценок и санкций) являются все члены данного общества, и в этом смысле данные нормы имеют социально-всеобщий нормативный ха­рактер. В морали то или иное нравственное требование, с одной стороны, распространяется лишь на членов той общности (национальности, этниче­ской или социальной группы, ассоциации), которая эти нормы практикует или так или иначе подчиняется им, с другой стороны, мораль, как раз и отли­чается от обычая тем, что, приобретая качество всеобщей общеобязательной нормы, прорывает границы традиционно-этнических и внутригрупповых норм, противостоит им как нечто более широкое, объемлющее, всеобщее;

д) нормы права — обязательно выражены в юридических актах; нормы морали - отражены в общественном мнении. Если они и собраны (как бы «кодифицированы») в том или ином «моральном (этическом и т. п.) кодексе», то он объективно не может быть воспринят (и принят) социумом как норма­тивный, по сути, юридический акт;

е) право и мораль охватывают в регулировании разные по объему об­ласти общественных отношений, так как целая отрасль (нравственных, по форме и сути) взаимоотношений в быту, семье, коллективе, на работе и т. п. не нуждается в нормативном (правовом) своем регулировании;

ж) различен и механизм их воздействия на поведение индивидов: право — требует того, что мораль просит. Соответственно, нормы морали (нравст­венности) исполняются в силу личной (внутренней) убежденности индивида в их справедливости, полезности, необходимости и т. п.; нормы права, — как правило, в силу внешнего властно-волевого, во многом насильственного по сути, воздействия государственно-организованной воли. В данной связи и внутренним, и внешним гарантом надлежащего исполнения правовых пред­писаний (норм) во многом выступает именно потенция (насильственного) го­сударственного принуждения, в то время как внутренним гарантом исполне­ния нравственных требований выступает сама совесть индивида, а внешним гарантом — общественное мнение в системе его нравственных одобрений или осуждений. В этом контексте моральные санкции, как уже отмечалось, в от­личие от правовых норм, носят как бы идеальный характер;

з) обнаруживаемые пробелы и несовершенства в области правового ре­гулирования (при наличии к тому соответствующей законодательной воли) достаточно легко корректируются новым законом. Сложнее обстоит дело с коррективами в области моральной регуляции, так как требования и правила последней используются на протяжении жизни многих (нередко, десятков) поколений, нескольких исторических эпох;

и) наконец, законодателя, как правило, не интересуют мотивы право­мерного (законопослушного) поведения индивида (общности, группы, со­

циума в целом), пунктуально исполняющего (исполняющих) официальный закон. В тоже время нравственная сторона индивидуального поведения, для того чтобы быть правильно понятой в онтологическом смысле, требует про­никновения в сущность мотивов нравственных действий и поступков инди­вида, ибо моральные нормы являются внутренним кодексом только ответ­ственной личности и соблюдаются ею “автономно и по долгу”, а не просто “сообразно долгу” (И. Кант). В данной связи, скрупулезно соблюдая закон, не высказывая отрицательного (негативного) к нему отношения, можно не быть собственно субъектом правового нигилизма, являясь в тоже время субъектом той или иной формы нигилизма нравственного.

Названные выше особенности, общие и отличительные признаки права, морали и нравственности как диалектически взаимосвязанных и одновре­менно относительно самостоятельных социальных регуляторов, позволяют сформулировать несколько тезисов, имеющих, на наш взгляд, важное мето­дологическое значение для определения сути такого явления, как нравствен­но-правовой нигилизм.

Рассматриваемый, как социальное, нравственное и правовое явление, нравственно-правовой нигилизм:

а) как правило, выступает в диалектическом единстве своей нравствен­ной и правовой составляющей, ибо право это набор официально установлен­ных или признаваемых (в качестве естественно-правовых) норм и требова­ний, в котором участники правового общения обмениваются формально оп­ределенными суждениями и демонстрируют свою положительную привер­женность не только правовым, но и моральным (нравственным) ценностям;

б) имеет общие (для права и нравственности) социальные, экономиче­ские и, отчасти, политические основания своего появления и проявления, ос­новными из которых являются материальные условия развития общества;

в) является ценностной формой (формами) индивидуального или обще­ственного сознания, объективно проявляющей себя в негативных, по сути, оценках имеющихся правовых и нравственных предписаний, установленного

правового и (или) общественного порядка и, соответственно, в адекватных этой оценке действиях (социальном поведении) субъектов оценки;

г) выступает избранной индивидом (индивидами, общностью) мерой (внутренней и внешней) свободы; средством выражения его (их) ценностно­го отношения к установленным (нравственным и правовым) отношениям, к правовому и (или) общественному порядку, стабильности и т. п.;

д) является формой устойчивого, повторяющегося (социального) обще­ния индивидов в тех или иных временных рамках, позволяющего качествен­но или количественно идентифицировать те или иные формы его проявления, дать его индивидуальную характеристику.

Сформулированные нами общие и отличительные признаки (свойства) нравственной и правовой составляющей нигилизма, как идейно­психологического явления, позволяют перейти к исследованию собственно объективных форм проявления нравственного и правового нигилизма в усло­виях социального бытия современной России.