Власть и организация

Насилие, намеревавшееся не только преодолеть существующие препятствия, но и стать властью, не может не принять определенных организационных форм. Превращение начинается еще до переворота.

«Если русские социалисты-революционеры хотят чего-нибудь добиться для осуществления своих целей,— писал П. Ткачев,— они должны вступить в тайный заговор — заговор же немыслим без центральной власти, нередко "безусловной" и "безответственной"— без строгого подчинения и иерархии членов... Без известной иерархии, без разделения членов на "посвященных", "полупосвященных" и совсем "непосвященных" заговор так же мало может обойтись, как и без власти и подчинения. Невозможно, чтобы все члены его одинаково знали все дела»39. Это принципиальная программа заговора. Ею пользовались и «бесы» Достоевского, н Нечаев, и его последователи.

Власть в заговорщической организации дифференцирована по уровням и степеням, но не по функциям и инструкциям. И это оп- ределяется не только условиями подполья. В нигилистической трактовке власть — самоцель, а не атрибут класса или социальной группы. Она важна сама по себе. Писарев заметил, что если прежде всякая социальная идея отождествлялась с личностью и персонифицировалась в ней, то теперь такие идеи приобрели полную самостоятельность, живут независимо от их творцов и носителей, они стали по-настоящему анонимными.

Феномен власти, зреющей в подполье и наіїравленной прежде всего на разрушение существующих государственно-властных структур, обладает сильным волевым, волюнтарным характером. Такая власть может быть реализована «здесь-и-теперь». Для того же чтобы властное переживание стабилизировалось и стало постоянным (будет ли тогда оно переживанием?), необходимо рождение структуры, механизма, регулярного порядка. Такой механизм складывается на втором этапе реализации заговора, «на другой день после революции».

П. Ткачев предупреждал: «Только обладая властью, меньшинство может заставить большинство — то косное рутинное большинство, которое не доросло еще до понимания необходимости революции и не уяснило себе ее цели и задачи,— заставить это большинство переустраивать свою жизнь сообразно с его истинными потребностями, сообразно с идеалом наилучшего и наисправедливейшего общежития»40.

Нигилисты-заговорщики, это организованное меньшинство, только себя считают действительными субъектами властвования. Не класс и не сословие являются его носителями. Власть как акт мгновенного, взрывного действия на мир может принадлежать только индивиду. Разлагающий «общее дело» индивидуализм — элемент постоянно присутствующий в нигилистической идеологии. Организация становится его антиподом, она стремится подчинить его себе. При этом мотивировка может быть разной — «благо народа», «поддержка общественности» и т. п.,— но есть и объективная причина; одиночка не в силах сломать старые структуры властвования, для этого нужна новая сильная организация.

35

3* «Вера в безграничную силу и расширяемость революционной организации заменила собою все»,— замечает один из лидеров движения41. Вместе с ней в нигилистическую идеологию все глубже проникают бюрократические стереотипы: в развернутой подпольной системе появляются свои генералы и полковники (вспомним рассуждения террориста Дудкина в «Петербурге» о чиновниках от революции). Здесь зарождается властная структура, не свя- занная с определенной формой собственности. Власть представляется фактором исключительно организационного порядка, а правящий слой своими характеристиками напоминает традиционную бюрократию.

Механизм властвования

Восприятие власти нигилистами и бюрократами неоднозначно. Обладание властью отодвинуто от заговорщика высокой степенью риска, и только относительная вероятность успеха удерживает его в борьбе за нее. Можно только надеяться и верить в получение власти в неопределенном будущем. Бюрократ же постоянно подвержен риску утерять наличную власть или быть от нее устраненным (вместе с другими или в одиночку).

В соприкосновении двух механизмов рождается специфический феномен — провокация. Она коренится в духовной близости нигилиста и бюрократа. Провокатор ощущает ту легкость, с которой осуществляется переход из одного мира в другой: он может быть и террористом, и агентом охранки одновременно. Провокация наделяется метафизическим содержанием — нигилизм как этическая система не может решать «вечных» вопросов: о трагическом смысле жизни, вопросы пола и т. п. Поэтому рождаются более глубинные онтологические мотивы деятельности, не сформулированные идеологически. Они выступают как проявления коллективного подсознательного. Так, мотив отцеубийства как онтологический превалирует над социальными мотивами в романах А. Белого и Ф. Достоевского. Конфликт отцов и детей представляется трагически неразрешимым и вот здесь-то и является «провокация».

Провокация карает «героев террора и революции». Они сами оказываются перед судом тайной полиции, тайной власти, порожденной заговором, в организации которого они принимают участие. Не потому ли это происходит, что провокация — сопутствующее явление превращающегося в бюрократизм нигилизма? Не связано ли это с тем, что вся деятельность заговорщиков, направленная на создание будущего человечества, протекает лишь в настоящем? Террорист Дудкин в романе А. Белого заявляет: «Общественность^ революция — не категории разума, а божественные ипостаси Вселенной». И провокация — бич божий, «бог из машины», машины» созданной нигилизмом. Цели «общего дела» не доводятся и не доходят до отдельного индивида полностью.

«Чем неопределеннее цели заговора, чем с меньшей исключительностью и осмотрительностью вербуются его члены, тем значительнее будет число последних и тем недолговечнее и эфемернее будет его собственное существование. Долговечность же его, крепость и солидность обратно пропорциональны радикальности и определенности его целей, количеству вступивших в него членов — вообще точному соблюдению всех условий тайного союза»43. Кроме мотивов конспирации в этом рассуждении присутствует еще один момент — всякая утопическая конструкция рассыпается и теряет свой первоначальный пафос, когда сознание пытается детализировать ее и рассматривать только в конкретном историческом контексте44. Для нигилиста же революционная идея всегда должцр оставаться мифом, в этом существо утопического сознания.

«Регулярная утопия » государственности

Не станем вдаваться в детали идеала будущего — их набор довольно типичен для разных течений нигилизма: «народная дума» или Собор, муниципальные советы и проч. Значительно важнее — общая идея будущего порядка. Ее излагает все тот же террорист Дудкин: вместо ценностей — нумерация на вековечные времена, вместо нового строя — циркуляция граждан «Проспекта», равномерная и прямолинейная, вместо категорического императива Канта — «Проспект». (Последний является аналогом «Хрустального дворца» Достоевского, от которого с отвращением отворачивается «человек из подполья».) Регламентация и нивелирование — вот что придет в будущем.

Это и есть та апокалиптическая перспектива, которая несет в себе революционный нигилизм. Не случайно появление Канта в наборе идолов грядущего — реакционер в познании, он помогает молодому нигилисту Аблеухову обосновать «революцию без всякого Духа», несущую в себе «социалдержавие»45. Нигилизм как отрицание и бунт кончается в «регулярной» утопии. Государственные образцы, сфантазированные Оуэном и Фурье, переросли границы, ранее установленные им революционным пафосом. Почему же равенство представляется нигилистам возможным только в человеческом муравейнике? Потому что для них оно отождествляется с отсутствием всяких различий, с отсутствием дифференциации. Теперь нигилистическое сознание уже не воспринимает власть как простой волевой акт. Власть превращается в технику, механизм. Правителя сменяет инженер («Важная особа» в романе А. Белого называет Николая Аблеухова «инженером революции»).

Но сила как главный источник власти вовсе не исчезает: «Всякая сила есть власть, хотя не всякая власть — сила»,— провозглашает П. Ткачев. Меньшинство для осуществления идеалов социальной революции должно обладать силой, т. е. должно взять власть46. Чтобы власть была прочной и могущественной она должна принять форму власти организованной, т. е. государственной. И здесь идеология нигилистов-заговорщиков резко расходится с различного рода анархическими концепциями будущего строя. Этатизм заложен в самих недрах этой идеологии, в той системе властеотношений, которые, как эмбрион, скрывались в заговорщической организации.

Нигилисты направляют свою разрушающую силу на старый консерватизм, не признававший утопий. Но на определенном этапе борьбы нигилизм сам начинает создавать собственную «консервативную» утопию — «Проспект», регламент, масса, причем все это грезится отнюдь не в отдаленном будущем.

В традиционном консервативном сознании власть не волевой порыв и не механизм, она органична, она ассоциируется с национальной государственностью. «Нигилистический консерватизм» изначально космополитичен: «Русское революционное движение было результатом западноевропейских идей и событий, сильно повлиявших на умы русской молодежи, которая в силу особенных условий России, была предрасположена воспроизводить эти влияния с самым крайним увлечением»,— писал один из вождей нигилизма47. Нигилизм XIX в. космополитичен, поэтому так резко выступают против него и «почвенник» Достоевский и националист Леонтьев. Но и А. Белый, сам космополит, отвергает наднациональный нигилизм, увидев в нем прежде всего панмонголизм, механизм, безликую и безнациональную массу. И отнюдь не национализм является консервативным фактором, ведущим нигилизм к авторитаризму. «Монголизм» — интернациональное явление, «Проспект» начинается на Западе, нумерация делает террориста Дудкина «гражданином мира». Нигилист-ницшеанец размышляет:. «Душа моя точно мировое пространство», но она же узник Космоса, Вселенной48.

Ходом событий и исторических обстоятельств нигилизм как особое идеологическое течение был отнесен в революционно-демократический лагерь, противостоящий либеральному и консервативному,— это наложило отпечаток на все его основные построения. Исследователю необходимо определенно отграничивать особые психологические и этические ориентации течения для того, чтобы установить формы и пути его воздействия на весь общий ход революционной борьбы и революционных преобразований. В спектре немарксистских революционных идеологий конца XIX—начала XX в. нигилизм выделялся достаточно рельефно, но требовалась особая проницательность, чтобы разглядеть в неопределенных декларациях движения и совершаемых его представителями акциях скрытую от глаз разветвленную и сложную организационно-идеологическую систему, в рамки которой попадут различные радикальные течения, подготавливавшие революционный кризис начала XX в. Это удалось сделать некоторым величайшим умам России, пророчески указавшим на мрачное и грозное будущее нигилизма.

Важнейшей составной частью политической идеологии нигилизма бьшо его особое отношение к феномену власти. «Воля к власти», имманентно присущая течению, парадоксальным образом, через первоначальное отрицание государственности приводила его к восприятию наиболее деспотических ее форм, порождала утопическое представление о государстве как о земном рае, на практике превращая государственность в адскую машину.

Нигилистическая утопия была полной противоположностью утопии консервативной, но в одном их устремления совпадали: тотальность власти стала главным требованием при построении идеальных моделей социума в обоих случаях. Полностью отрицая прошлое (как в нигилистической утопии) или идеализируя его (как в консервативной утопии), сознание переносило на будущее представления о всеединстве и цельности власти независимо от ее конкретных качеств: материальных или духовных. Дилемма — нераздельность или членение власти — обсуждалась в терминах консервативного, либерального и нигилистического мышления на всем протяжении рассматриваемого нами периода — с конца XIX в. до 30-х годов XX в.