Глава четвертая ТОТАЛЬНОСТЬ ИЛИ РАСЧЛЕНЕННОСТЬ ВЛАСТИ: ВЙЗАНТИЗМ И МОНАРХИЯ

Будучи обращенными на историческую перспективу, установки консервативного политического сознания предполагали наряду с «оправданием» всего исторического прошлого также выявление некой руководящей идеи, направляющей весь процесс развития и его обусловливающей.

Для русского консервативного сознания, уже имевшего на рубеже XIX—XX вв. устойчивую традицию и выражавшего социально-политические интересы и устремления определенных слоев, такими идеалами долгое время оставались монархия и православие. Воспринятые данным типом сознания как непреходящие и неизменные, эти ценности накладывались на всю историческую перспективу, открытую для него, в связи с чем конкретные исторические факты и структуры, соотнесенные с этими идеалами, вынужденно изменяли свои характеристики.

На наш взгляд, весьма показательной является та критика со- словно-представительной монархичности (как принципа), которой она подверглась со стороны консервативных идеологов на рубеже веков. Критика была вызвана вполне конкретными обстоятельствами эпохи: развитием капиталистических отношений в стране и на их основе — усилением буржуазно-либерального движения, использующего идею сословной (ограниченной) монархии в своих политических целях. Концепция сословной монархии, извлеченная из глубин истории, включала в себя два основных постулата, вокруг которых и развернулась дискуссия. Согласно этому сословность, понимаемая как определенная структура и функция власти, характеризуется прежде всего признаком представительства, делегированное™ власти, рациональным построением принципов, структур и институтов.

Чтобы установить действительную сущность начавшейся идейной борьбы, нельзя ограничиваться только выяснением ее внешних и исходных мотивов, суть дела лежала глубже — в столкновении существенно различных типов политического и государственного мышления, в свою очередь связанных с разными историческими и культурными традициями. Конфликт не сводился к политической конфронтации, но затрагивал глубинные пласты культурного и национального мышления на уровне коллективного подсознания и традиции. Сословная монархия оценивалась обеими сторонами не просто в качестве политической формы, но рассматривалась как принцип государственности, присущий или противоречащий самим основам русской национальной культуры и духовности. Вырабатывалась мифологема некой идеальной государственности, существующей как бы над временем, над историей: одновременно формировались утопия и антиутопия особого социального устройства, которое представлялось возможным достаточно легко перенести из одной конкретной эпохи в другую.

Наконец, сословная монархия не рассматривалась как самостоятельная и законченная форма государственности: монархичность казалась особым типом властвования, не терпящим разделения и разграничения, при этом формально-юридические наложения не меняли этого принципа, поскольку его содержание раскрывалось в иных духовном и метафизическом планах, а не в конкретной приземленной действительности.

Сословность или дифференцированность?

Монархизм, как идея и судьба, несопоставим с юридическим разграничением сословий и делегированием власти. Консервативное сознание при этом вполне допускало факт социального неравенства, привносимый сословным делением,— вспомним определение В. О. Ключевского: «Чем.

Воспринимая сословность как факт, консервативное сознание, однако, не могло принять идею сословной монархии. На более глубинном уровне осмысления это отрицание означало прежде всею отказ от веры в возможность рационального переустройства социального мира, рационального именно в том смысле, который придавало ему либерально-буржуазное сознание эпохи. Консерватизм противопоставлял прогрессу непреходящие идеалы традиции, нации и религии, которые можно обнаружить во всех различных, модификациях консервативной концепции власти, о которых пойдет речь.

Государственно-правовая конструкция, выработанная К. Леонтьевым, представляется наиболее последовательным и исчерпывающим отображением консервативного мировоззрения в данной области. Его идея «подмораживания прогресса», на которую прежде всего указывают исследователи50, была лишь культурологической модификацией другого более важного постулата — целостной ориентации на многообразие культуры и ее дифференцированность. В этой связи категория «сословности» приобретала специфическую окраску: сословность символизировала не столько разделение властных структур, сколько прежде всего их функциональное многообразие.

! Сословная разграниченность предполагает строгую иерархиза- цию общества и власти. Каждый социальный слой как часть единого организма находится в соподчинении с другими слоями и функционально с ними связан. Что касается социальной истории России, то К. Леонтьев усматривал в ней очевидную тенденцию, соотносимую с общими закономерностями жизни государственного организма: «...в начале развития государства всего сильнее какое бы то ни было аристократическое начало. К середине жизни государственной является наклонность к единоличной власти... к старости и смерти воцаряется демократическое, эгалитарное и либеральное начало». Родовой наследственный принцип царизма в России всегда был доминирующим и сумел подчинить себе аристократическое начало, принявшее служебный, более государственный, чем лично феодальный и уж нисколько не муниципальный характер.

Расцвет культуры и укрепление государственности связываются К. Леонтьевым прежде всего с процессами социальной дифференциации. Хронологически они совпадают с периодом сословной монархии в России, однако существо обоих феноменов отнюдь не однородно. Сословная монархия в западноевропейском понимании (с ее принципами представительства, равенства, выборности и т. п.) не могла сложиться на Руси* в XVI—XVII вв., в противном случае это означало бы проявление столь ненавистного Леонтьеву усреднения государственной культуры. Сословность той эпохи — прежде всего тенденция к дифференциации и иерархизации, «начало нашего более сложного и органического цветения, наше единство в многообразии»52.

Даже петровские реформы К. Леонтьев оценивает (в отличие от более поздних консерваторов-эпигонов) не только как вторжение западного начала в византийский быт Руси: «...с Петра началось более ясное, резкое расслоение нашего общества, явилось то разнообразие, без которого нет творчества у народов... Дворянство наше, поставленное между активным влиянием царизма и пассивным влиянием подвластных крепостных миров (ассоциаций), начало расти умом и властью, несмотря на подчинение царизму»53. Заслугой абсолютной монархии на конкретной российской почве (особенно в эпоху Екатерины II) и стало усиление неравенства — сохранение крепостного права (целостности общины) и усиление аристократических начал в дворянстве (рода и личности). Последующее уравнивание, вызванное естественным ходом событий, произошло не столько вследствие снижения собственно аристократических прав и вольностей, сколько в связи с дарованием прав и вольностей другим сословиям, т. е. вследствие размывания четких сословных границ между «верхами» и «низами».

«Византнзм»

Социальная дифференцированность как идеал динамической стабильности («подмороженный прогресс»), как форма государственного существования поначалу составляла основное содержание той утопии, которую порождало консервативное сознание.

Византизм, по Леонтьеву,— это прежде всего единство сильной государственности с церковью*, но его нельзя охарактеризовать как теократический идеал — у автора еще сильны натуралистические, «биологические», конкретно-реалистические мотивы и элементы, духовное не превалирует в его концепции. Бытие, цветущее и разнообразное, со всеми его контрастами, грехами и противоречиями, оправдывается в идеале. Историческое (неидеальное) самодержавие окрашивается в консервативном сознании в идеальные тона, и никакие новшества социального и политического порядка не могут изменить эту ситуацию. Реально существовавшая в прошлом модель берется за образец для будущего: самодержавие XV—XVI вв. кажется тем органическим монолитом, в котором: иерархическое начало обеспечивало социальную незыблемость. К. Леонтьева вовсе не смущает факт существования рядом с самодержавием децентрализованных интитутов, например земских, органов. Какую роль они играли в формировании и деформировании государственного самодержавного организма? К. Леонтьев отвечает: «Если бы тяжкие государственные обстоятельства требовали бы созвания Земского собора...

Византизм как объединяющий духовный принцип высоко оценивался К. Леонтьевым: «Я хочу сказать, что царизм наш, столь для нас плодотворный и спасительный, окреп под влиянием православия, под влиянием византийских идей, византийской культуры. Византийские идеи и чувства сплотили в одно тело полудикую Русь. Византизм дал нам силу перенести татарский погром и долгое данничество... Даже раскол наш великорусский носит на себе печать глубокого византизма. За мнимую порчу этого византийского православия осердилась часть народа на Церковь и правительство, за новшество, за прогресс. Раскольники наши считают себя более византийцами, чем членов господствующей Церкви»57. Византизм имманентно присущ русской государственной культуре (ведь Москва есть третий Рим), идея священной монархии — стержень русской культуры, поэтому всякое покушение на чистоту этой идеи чревато катастрофическими опасностями. Здесь К. Леонтьев противопоставляет «русскую идею» с ее православно-монархической структурой эгалитаристскому, еретическому Западу: Россия сможет устоять перед его тлетворным влиянием только сохранив сильную монархическую государственность, консолидированную власть и православие.

К. Леонтьев несомненно выходит за пределы славянофильской традиции: византизм делает необычайно сильные акценты на идее сильной государственности, а идеократические мотивы леонтьевской концепции побуждают мысль к определенному слиянию сфер церковности и государственности. И пусть кажущееся предпочтение на стороне второй, достаточно еще одного ліага, чтобы подойти к модели теократического общества, где духовное и идейное превалируют над социальным и материальным. Озабоченность же Леонтьева проблемами власти была симптомом поворота консервативного сознания к идеалу всеединства и тотальности, с внешней стороны ассоциированным с монар- хичностью.