VII.4- Критерии распределительной справедливости

Равенство — важнейший элемент понятия справедливости, а следовательно, и распределительной справедливости. В частности, все члены сообщества имеют равное право на внимание и уважение, когда возникает проблема распределения: см.

далее, VIII.6. В этом моральная значимость так называемого «формального» принципа справедливости: «Трактуй одинаковые случаи одинаково». Но при разрешении проблем распределительной справедливости равенство — это остаточный принцип, перевешиваемый другими критериями и применяемый, только когда другие критерии неприменимы или не позволяют прийти к какому-либо заключению. Ведь цель справедливости — не равенство, а общее благо, про - цветание всех членов сообщества, и нет оснований полагать, что процветанию всех будет способствовать одинаковое отношение к каждому при распределении ролей, возможностей и ресурсов. Таким образом, если вернуться к вопросу о частной собственности, при большом имущественном расслоении в сообществе несправедливо не неравенство как таковое, а тот факт, что (как показывает неравенство) богатые не перераспределили ту часть своего богатства, которая лучше использовалась бы другими — для реализации основных ценностей в их жизни. Если перераспределение означает всего лишь то, что больше пива будет потребляться относительно многими дома перед телевизором и меньше тонких вин — относительно немногими на салонных концертах избранных музыкантов, тогда вряд ли можно сказать, что это — требование справедливости. Но если перераспределение означает, что за счет вин и т.д. больше людей можно уберечь от (причиняемого другими) зла, воспитать так, чтобы для них стало возможным подлинное самоопределение, защитить от противников справедливости и т.д., то такое перераспределение есть требование справедливости.

Конечно, в этих вопросах нет безукоризненно точных мерил. Полное процветание человеческих индивидуумов в сообществе предстает бесконечно многосторонним.

Не существует ни одного универсального критерия для решения вопросов распределения. В отношении реализации основных человеческих благ до определенного порогового уровня в каждом члене сообщества первичным критерием является потребность. Здесь мы имеем дело с важнейшим компонентом общего блага. Однако даже это в значительной мере игнорируется, когда речь идет о тех, чья бедность — либо результат их собственного неразумного нежелания трудиться ради собственного блага, либо предусмотренное законом наказание за их преступное самопредпочтение и пагубное безразличие к благу других (см. ниже, X. 1). И кроме того, приоритет потребности как критерия для распределения — не приоритет в строгом «лексикографическом» смысле; в чрезвычайных ситуациях, не столь уж редких, некоторые или даже многие справедливо могут быть лишены многого, чтобы те, кто способен защитить все сообщество от угрожающих ему опасностей, получили возможность сделать это и пользовались поддержкой.

Ибо второй критерий справедливого распределения — функция, т.е. потребность, относящаяся не прямо к какому-либо основному человеческому благу, а к ролям и обязанностям в сообществе. И поскольку эта книга не трактат о справедливости, я могу быть кратким, говоря о других разумных критериях. Итак, в-третьих, есть способность, имеющая отношение не только к ролям в общих делах, но и к возможностям индивидуального успеха. «Флейты — флейтистам»: если высшее образование должно быть доступным (будь то вследствие частной или государственной инициативы), его должны получать только те, кто способен воспользоваться его преимуществами. В-четвертых, заслуги и внесенный вклад, связаны ли они с самопожертвованием или с достойным поощрения приложением стараний и умений, — приемлемый критерий распределения; ведь дружественность, выражающаяся в очевидной благодарности, есть большое человеческое благо, и для дающего, и для принимающего награду. В-пятых, при распределении затрат и убытков предпринимательской деятельности сообщества для справедливости (fairness) часто будет учитываться, создали ли некоторые участники или, по крайней мере, предвидели ли и приняли ли они неоправданные риски, тогда как другие и не создавали их, и не имели возможности предвидеть или избежать их или оградить себя от них: это проблема, хорошо знакомая правоведам, но, пожалуй, недооцениваемая философами, и (поэтому?) у нее нет подходящего короткого названия.

Наконец, рассматривая и применяя критерии распределительной справедливости, мы не должны упускать из виду тот факт, что, говоря о справедливости, мы не пытаемся оценить положения дел и их следствия.

Мы, скорее, пытаемся оценить, чего требует практическая разумность от конкретных людей (в их взаимоотношениях с другими людьми). И то, что требуется от конкретного человека, существенно зависит от того, какие у него обязанности, в силу ли его собственных доброводь - ных обязательств (например, в силу принятия им на себя руководства) , или в силу получения им в прошлом или в настоящем благ от другого (пример — ребенок по отношению к родителям) , или в силу зависимости других от него (пример — родитель по отношению к детям), или в силу системы отношений действительной или потенциальной взаимозависимости (такой, какая явно существует, по ряду причин, между членами живущей семьи и, по ряду других причин, между членами здорового политического сообщества, и в меньшей, но возрастающей степени — между сообществами, которые вместе составляют сообщество всего человечества).

Тут известное, но часто недооцениваемое высказывание Аристотеля о том, что не требуется очень большой точности при установлении требований практической разумности71, находит важное применение. Утверждение Вебера, Сартра и многих других, что объективные или рациональные суждения невозможны в сфере ценностей (этика и политика), было основано отчасти на трудности («невозможности») решить некоторые проблемы сталкивающихся требований ответственности. Сартр, например, приводит пример молодого человека, пытающегося решить, должен ли он остаться дома и заботиться о своей пожилой и нуждающейся в поддержке матери или покинуть дом, чтобы сражаться с нацистами, оккупировавшими Францию72. Но такие аргументы не имеют силы, приписываемой им Сартром и Вебером. Ни одна из линий поведения, обдумываемых молодым человеком, не должна рассматриваться как несовместимая со справедливостью. Его дилемма не может быть разрешена тем, что одна из двух первостепенных обязанностей будет объявлена исключительным требованием практической разумности. Но практическая разумность, конечно же, осуждает за противную здравому смыслу безответственность того, кто в подобной ситуации решает последовать совету первого встречного, будь то совет застрелить свою мать, присоединиться к оккупантам, напиться до полного отупения, совершить самоубийство или что-либо еще, — все эти возможности Сартр попросту проглядел.

Неоправданное требование точных и безусловных указаний разума при определении обязанностей, как представляется, лежит и в основе совсем иного построения современной мысли.

Входит в обычай, по крайней мере в академическом обсуждении, провозглашать, что «каждый из нас ответствен за всех остальных во всех отношениях»73. Сознание того, что трудно или невозможно найти нормы, чтобы не колеблясь распределить чью-либо энергию в различной степени между различными потенциальными получателями благ, очевидно, связано здесь с исходной посылкой, что справедливость, прежде всего, есть свойство положений дел и лишь производным образом — свойство конкретных решений определенных людей; и это сочетание несформулированных исходных посылок порождает специфически утилитаристское понятие справедливости. Здесь принцип «Трактуй одинаковые случаи одинаково» приобретает особенный смысл, становится принципом «Каждый человек важен как единственный и неповторимый»: действительно, новый взгляд есть только выведение заключений из логики классического утилитаризма74. Главное же заключение таково: каждый из нас морально обязан посвящать свое богатство и энергию (которые в ином случае он мог бы посвятить собственным интересам, интересам своих «иждивенцев», своих территориальных и политических сообществ и т. д.) инте - ресам людей, поставленных в самые неблагоприятные условия, которых он может найти повсюду, — до тех пор, пока его (предельное) пожертвование богатства и энергии не поставило бы его самого и его «иждивенцев» в худшее положение по сравнению с этими самыми людьми75. Любое другое цри- менение своего богатства и энергии, с этой точки зрения, попросту несправедливо.

Поскольку эта точка зрения — одна из версий утилитаризма, она подлежит общей критике, показывающей, что принцип, лежащий в ее основе, некогерентен (V.6). Но, задумываясь о справедливости, мы должны пойти дальше и отвергнуть столь правдоподобный на первый взгляд принцип «Каждый человек важен как единственный и неповторимый»; потому что принцип этот не разумен как принцип чьих бы то ни было практических размышлений. Понятно, что в силу своих обязательств, и/или родственных связей, и/или долга благодарности, и/или отношений взаимозависимости с определенными людьми или сообществами или признания их авторитета никто не может, не погрешая против разума, всегда и всюду придавать равный «вес», или уделять равное внимание, интересам каждого человека, чьи интересы он мог бы выяснить и как-то затронуть.

Утверждать это не значит отрицать, что проблема установления разумных пределов нашей ответственности за благосостояние людей в других политических сообществах (проблема «международной справедливости») — одна из самых трудных среди всех практических проблем; и ее разрешению каждым из нас (ибо наше положение и, следовательно, наши обязанности различны) постоянно угрожает сила неразумного самопредпочтения, групповой пристрастности и равнодушия к человеческому благу.

<< | >>

↑

Источник: Финнис Дж.. Естественное право и естественные права / Джон Финнис; пер. с англ. В. П. Гайдамака и А. В. Панихиной. — Москва : ИРИСЭН, Мысль. 554 с. (Серия «Право»). 2012

Еще по теме VII.4- Критерии распределительной справедливости: