Символика Антихриста и Великого инквизитора

Политический социализм — продукт верований в благо земное, наступающее от равенства и свободы, идей, порожденных Французской революцией. Свободы от церкви, государства, общества, семьи...

Какие силы могут хотя бы затормозить, если не прервать процесс разложения? При отсутствии варварски здоровых социально- политических элементов и при уже утраченной культурной традиции только аскетическое мироощущение еще способно сдерживать процесс распада. В недрах современных эгалитарных обществ зреет страшный плод будущего — о нем предвещали Достоевский и Соловьев — «без строгих и стройных ограничений, без нового и твердого расслоения общества, без всех возможных настойчивых и неустанных попыток к восстановлению расшатанного сословного строя нашего русское общество, и без того довольно эгалитарное по привычкам, помчится еще быстрее всякого другого по смертному пути всесмешения и — кто знает? — подобно евреям, не ожидавшим, что из недр их выйдет Учитель Новой Веры, и мы неожиданно лет через сто каких-нибудь из наших государственных недр, сперва бессословных, а потом бесцерковных или уже слабо-церковных, родим антихриста»10.

Символ Антихриста как продукт аполитического процесса «демократизации» К, Леонтьев рисует за несколько лет до создания знаменитой повести Соловьева, и вскоре в парадигме консервативного политического мышления этот символ станет одним из самых ярких и емких. Антихристово царство вырастает на оборотной стороне утопии земного рая, провозглашенной противниками существующего и традиционного порядка — либералами и социалистами, Леонтьеву казалось, что только одна сила еще способна обеспечить одухотворенную и здоровую политическую сдержанность в обществе — это государство, которое «у нас всегда было сильнее, глубже, выработаннее не только аристократии, но и самой семьи». Историческое сочетание «церковь и царь» — квинтэссенция одухотворившего и организующего Россию византизма, а византийское православие — оплот против «самой невероятной и неосновательной из всех религий» — холодной и прозаической религии всечеловеческого блага, которую несут либеральные и социалистические политические доктрины.

Консерватизм, выступил против этих течений, выдвигая как щит традиционализм, основанный на идеалах и ценностях, почерпнутых из истории. Исторический опыт дает консервативному сознанию примеры, свидетельствующие о гибельности эгалитариза- дии и нивелирования. Характерно, что культуры в процессе затухания, гниения, таяния демонстрируют сходные черты: утрачиваются особенности, отличающие их от сходных и соседних культур; устанавливается все большее равенство и схожесть составных частей, теряется прежняя строгость культурно-морфологических очертаний, все сливается...11*

Консервативное мышление внутренне тяготеет к органическим формам. Как и все остальные, государственные формы в эпоху своего расцвета являются оригинальными и неповторимыми: «государственная форма у каждой нации, у каждого общества своя: она в главной основе неизменна до гроба исторического... Вырабатывается она не вдруг и не сознательно сначала; не вдруг понятна; она выясняется лишь хорошо в ту среднюю эпоху наибольшей сложности и единства, за которой постоянно следует, рано или поздно, частая порча этой формы и затем разложение и смерть»12.

Напор либеральной ти социалистической волны на духовные уе- 3*>и религиозного Мировосприятия породили два ярких символа., Кірошедших через весь период подъема и декаданса русского консерватизма, — это фигуры Великого инквизитора (рожденного мистической интуицией Ф. Достоевского) и Антихриста (особенно рельефно написанного в повести В. Соловьева). Эти символы — •полное и конечное выражение зла, гордыни самолюбия и самомнения, раскрывшихся в истории человеческого общества, неизбежное и уродливое последствие отказа от Христа14. Процессы демократизации и атеизм открывают дорогу к царству Антихриста, идущего к мировой власти с лозунгами гуманизма и демократии. В обществе, которое позднейшая политология будет называть массовым, высокие и невыносимее для греховного человека нравственные требования будут заменены материальными и прагматическими Целями. Налагаемые христианством духовные обязательства кажутся невыполнимыми в земном обществе, и люди в отчаянии отвергнут их, сказав: «Поработите нас, но накормите хлебом».

Хлеб земной и послушание — таков удел человечества в новом земном рае. Это состояние поддерживается действиями власти v оперирующей обузданием и утешительной ложью. Инквизитор Достоевского убежден, что без меча и насилия сам Христос не сможет обеспечить всеобщее счастье, которое будет следствием кровавого насилия над людским стадом, стремящимся под иго мирового покоя и всемирной монархии. Три инструмента использует Антихрист в деле завоеваний человеческой души, внушая ей веру в рай на земле и вселенское счастье, — это чудо, тайна и авторитет (власть).

Что могло противопоставить этим силам консервативное утопическое мышление, рассматривавшее себя в качестве защитника истинной христианской идеи в политике? Прежде всего — идеокра- тинеское мировосприятие*, ставящее абсолютную идею выше всех земных благ и обстоятельств. Содержание идеи не имеет особого значения, главное, чтобы она была абсолютной и всеподчиняющей.

Второй момент был тесно связан с первым и становился средством его обеспечения: аскетизм, как форма социального самоограничения (у Леонтьева парадоксально связанная с «цветением» Многообразия) становится гарантией против пустых и вредных излишеств либерального политического правового общества.

«Муравейник» — под этим названием комментатор подразумевает форму всеобщего и согласного соединения живых существ, основанную на присутствии в каждом из них общего и безотчетного инстинкта, направленного на построение общего (социального) строения. Но человек лишен подобного инстинкта, поэтому, соединяясь во всемирное единство, строить он все равно будет по-иному, отлично от своих соседей. Попытки прийти к единому плану и порядку всегда заканчиваются здесь расхождением во мнениях и смертельной враждой и ненавистью.

«Курятник» — бедная и неудобная, но вполне реальная социальная действительность, которая кажется более предпочтительной, чем все иные формы соединения, так как она хрупка, в любой момент может быть разрушена или изменена, и, не отвечая бытий- ности (бытовым) и второстепенным требованиям человеческой природы, отвечает самой главной ее особенности — свободной воле, прихотливым желаниям, которые не погашаются в индивидууме этой системой.

В «Курятнике» сохраняется неотъемлемая от человека возможность мечты, воображения и идеала, идея же «Хрустального дворца» исключает ее. «Хрустальный дворец» — созданное на началах разума и искусства рациональное здание человеческой жизни. Оно страшнее всех иных форм, потому что, удовлетворяя всем человеческим нуждам и потребностям, не отвечает главной — потребности индивидуального и особенною желания, тем самым полностью подавляя личность.

Три социально-политические модели располагаются в разных Пространствах: одна из форм решения («Муравейник») избрана природой и основана на заложенном в природу живого существа инстинкте, не ошибающимся, безотчетном, постоянно действующем. Второй путь осуществляется в пространстве истории: это — неудобная, нескладная, изменчивая действительность («Курятник»), с которой человек вечно враждует, не уважает ее, не привязан к ней, не пользуется ею. Как ни драматично, но от нее человек всегда пытался перейти к третьей («высшей») форме — «Хрустальному дворцу» — формуле окончательной, всеудовлетворяю- щей, вечной.

«Хрустальный дворец» станет пространственным символом„ столь же важным для консервативной критики, как и образ Великого инквизитора. С ним будут ассоциированы тоталитаристские (т. е. безрелигиозные и рационалистические) организационные тенденции, проявившиеся в политическом обществе конца XIX в. обществе, которое становилось массовым, перестав быть религиозным. «Хрустальный дворец» стал символом грядущей технологической эры, наднациональной и нечеловеческой, и персонификацией дурных утопий земного рая.

Рационалистическим построениям либеральных и социалистических утопий консервативное сознание стремилось противопоставить органичность и религиозную одухотворенность; ее претензии распространялись на сферу пространственного конструирования утопических социальных и политических моделей, в связи с чем пространственно-архитектурный способ мышления становится весьма существенным в парадигме утопического сознания.