Глава вторая ПРОСТРАНСТВЕННО-АРХИТЕКТУРНЫЕ ФОРМЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ УТОПИИ

Разрушение Бастилии восставшим французским народом явилось символическим актом, отрицанием некоего символического значения. В представлении восставших Бастилия олицетворяла собой особый политический режим, тип государственности, особую культурную систему, наконец, особый стиль социально-архитектурного мышления.

XVIII—XIX вв. и, как нам представляется, генетически связанного с позднейшими формами утопического сознания.

Архитектурная символика составила важную часть утопических построений, ориентированных на достижение социального идеала путем использования разнородных средств этического, эстетического и иных порядков. В данном случае нас интересует роль и функции архитектурно-пространственных феноменов, которые они выполняли в процессе формирования идеально-утопических систем.

К концу XVIII в. в европейской культуре в основном закончилось образование специфических «дисциплинарных» институтов, таких, как школа, армия, лечебница и тюрьма. В них происходили интенсивные эксперименты с одним и тем же повторяющимся объектом — человеческим телом. Формировалась новая политическая технология, в центре которой разместилось человеческое тело, понимаемое как послушная машина. Одновременно с этим представителями различных отраслей социальной науки всесторонне разрабатывалась философско-социальная концепция «человек — машина». Технологизация идей, развитых философией эпохи Просвещения, выразилась в создании соответствующих «дисциплинарных» пространств, и прежде всего в решительном преобразовании тюремной архитектуры. Одновременно шло конструирование масштабных утопических проектов по созданию идеальных обществ, в ходе которого имели место настойчивые попытки перестроить существовавшее социальное пространство по законам разума.

В экспериментах с тюремной архитектурой отразились некоторые черты нового типа власти, ориентированной не столько на насилие, сколько на нормализаторскую практику. Постепенно на грани XVIII—XIX вв. стала вырабатываться некая унифицированная форма дисциплинарного пространства, выраженная в особой геометрии архитектурных форм, а во временных координатах — в категориях линейного времени, идее прогресса и проч. Институт тюрьмы в качестве обобщенного типа наказания в том виде, как он сложился к началу XIX в., по-своему отразил главные направления процесса социального познания, окрашенного в естественнонаучные тона XVIII в. В нем сочетались: «физика власти», составленная из совокупности способов принуждения, контроля и подчинения; «оптика власти» — комплекс приемов по учету и надзору; «механика власти» — приемы расчленения, изоляции, перегруппировки индивидов, «локализации тел в социальном пространстве»; «физиология власти» — использование исправительных и нормирующих механизмов16.

17

2 И. А. Исаев

С середины XVIII в. в Европе существовал ряд социально-архитектурных концепций, имевших некоторые общие основания, их объединяла идея создания «говорящей» архитектуры. Мировоззрен- ческая позиция, стоявшая за этим, проявлялась как через набор символов и аллегорий, несущих эстетическую и социальную на^ грузку, так и посредством определенных способов решения пространственных проблем.

> Архитектура барокко, отражавшая политическую систему и ЗДеалы абсолютной монархии в Европе, в значительной степени подчеркивала эстетические функции сооружений в ущерб их функциональному назначению. Главной целью архитектурной композиции эпохи была демонстрация власти авторитарного правителя, светского или духовного. Тем же целям служила архитектура пе- нетенциарных учреждений, не получившая еще самостоятельного выражения. Каждая крепость, замок, бург располагали специальным функциональным пространством, предназначенным для проведения допросов, пыток, содержания преступников и пленных врагов и составлявшим только часть общей пространственно-архитектурной системы.

В эпоху барокко значительное влияние на формирование института тюрьмы оказывали религиозные символы и традиции, заимствованные из средневековья. Модели монастырской архитектуры оказались вполне приемлемыми для создания тюремных учреждений. Изоляция достигалась путем формирования закрытых пространств, внутренне дифференцированных в соответствии со шкалой социальной иерархии. Свойственный средневековому мышлению дуализм обусловил совмещение различных социально-культурных функций в пределах единой пространственной среды.

С усилением абсолютистского государства и реализуемых им функций демонстрирования власти и устрашения тюремные учреждения приобретали новые черты. Кроме всего прочего, архитектурные решения должны были учитывать все возрастающее количество заключенных. Поэтому специально возводимые тюремные здания имели грандиозные размеры, огромные общие камеры, в которых содержалось большое число узников. Тюремная архитектура начинает говорить особым языком. П. Валери удалось тонко уловить выразительность новой тюремной архитектуры: «Дома правосудия должны говорить взору о строгости и беспристрастности наших законов. Им подобает величие: обнаженные массы, мощные неприступные стены. Безмолвие этих голых фасадов едва нарушается изредка то угрозой некоей таинственной двери, то печальными знаками толстой решетки, которая вдруг замечается в сумраке узкого окна. Здесь все звучит приговором, все свидетельствует о возмездии. Камень торжественно оповещает о том, что скрывается за этой толщей; стены неумолимы; и эта громада, которая вся служит истине, решительно провозглашает свое суровое назначение»17.

Однако существование «говорящей архитектуры» не ограничивалось только сферой тюремных построек, ее претензии шли гораз- до дальше. Во второй половине XVIII в. появляются знаменитые проекты архитектора Леду, в которых элементы «говорящей архитектуры» составляют композиционную основу. Как средневековое зодчество с его иерархической архитектоникой и вертикальной устремленностью отображало соответствующую систему власти, так и в предреволюционной архитектуре Европы отразилась идеология эпохи Просвещения, отводившая существенную роль человеческому разуму в системе мира и в его преобразовании.

Архитектурные конструкции Леду выражали свое назначение самым непосредственным образом: сферические очертания плана города повторяли траекторию Солнца (сфера — символ вечности), кубические формы символизировали постоянство, дом колесника имел форму колеса и т. п. Лаконизм и аскетичность композиции подчинены скорее этическому, чем эстетическому началу. Архитектура должна не только «говорить», она должна воспитывать и поучать: тюрьма — это не просто место заточения, ее архитектура отображает назначение и цели учреждения, своими средствами воздействует на окружающих.

19

2* «Идеальный город» Леду явился своего рода проекцией в архитектуру системы общественной морали в духе Руссо. Важно отметить, что на этом этапе своего развития «говорящая архитектура» все более тяготела к формальным и символическим проявлениям*: она уже не стремилась выразить содержание и семантику реальных смыслов, идею своего назначения, форма становится самоцелью, в ней архитектура находит свой язык, средства и цель. Игра с чистой формой1** в утопических конструкциях архитекторов XVIII в. отражала стремление превратить эту форму в реальный инструментарий для разрешения социальных, государственных и правовых проблем эпохи. «Говорящая архитектура», стремившаяся выразить свое социальное назначение присущими ей средствами, начинает диктовать свои идеалы обществу. В связи с этим формально-архитектурные признаки стали приобретать отнюдь не архитек- бурные смыслы, а сугубо символические функции архитектурных форм уступали место более глубинным значениям.

В системах утопического мышления окружающая среда, и в частности (а может быть, в особенности) архитектура, играет роль, аналогичную другим семантическим структурам: идеологическому воздействию, социальной институализации и др. Архитектурная утопия сосуществует рядом с утопией социальной, архитектурное экспериментирование — рядом с социальным. «Идеальная инсти- туализация и идеальная урбанизация имеют общий знаменатель — конструирование желательной жизненной ситуации. ...Идеальная урбанизация позволяет дать синтетическое, целостное выражение совокупности потребностей, движимых утопистом, при зтом всеобъемлющее, упорядочивающее желательным образом все пространство воображаемого мира. Архитектурно-пространственный образ создавал объективно иллюзорную, но по психологическим результатам действенную, притягательную позицию творца- вседержателя»20.

На гравюрах Д. Б. Пиранези изображен целый цикл архитектурных фантазий на темы тюрьмы. Внутри высоких сводчатых по- ]мещений пространство рассечено множеством плоскостей и уровней, образованных площадками, ярусами, галереями и балконами. Все эти субпространства связаны между собой разводными мостами, лестницами, блоками.

В кажущейся путанице внешних деталей проглядывает устойчивое соотношение геометрических форм. Рационализация пространства должна обеспечить выполнение дисциплинирующих, Нормирующих функций. Изменение геометрии влечет изменение социальной философии, поэтому столь внимательны были утопические конструкторы к линиям архитектурной геометрии, СТОЛЬКО сил отдавали детальной разработке своих неосуществимых композиций.

В этой связи представляется принципиально важной критика, которой Ш. Фурье подверг предложенную другим великим утопистом, Р. Оуэном, квадратную форму здания коммуны, пугавшую своей законченностью и однообразием. Догадка Ш. Фурье состояла в том, что в органической архитектуре будущего динамическая константа ее формы должна быть и будет обусловлена динамической слитностью всех индивидуальных жизненных пространств21. «Говорящие» пространства уступали в концепциях утопистов место пространствам «исчисляемым». Распределение человеческих масс, групп и индивидов, внутренняя иерархизация социального пространства становятся главными целями архитектурных утопий. Уже на примере идеального социума К. Штюблина (середина XVI в.) видно, что коммунальная идея утопической архитектуры не являлась самоцелью, равенство и простота — уже не главные атрибуты системы, в рамках утопии корпоративность и солидаризм существовал^ в условиях резкого социального расслоения22.

В большей части утопических проектов начала XIX в. уделено значительное внимание аспектам социальной тотальности, общины и социума и меньшее — индивидууму. Заботой архитектурных утопий явилось создание закрытых пространств, в которых только и становится возможным экспериментирование над миром утопических реальностей. Значительное место в этом эксперименте отводилось воспитательным функциям и манипулированию сознанием. Этому же должна была содействовать и архитектура, демонстративные функции которой постепенно уступали место функциям распределения, «калибровки» индивидов, в связи с чем утопическая архитектура отходит от задач индивидуализации и сосредоточивается на процедурах типизации. «Механизмы страстных серий» в утопии Ш. Фурье — образец такой техники подбора, отбора, селекции индивидов. Однако по сравнению с более жесткими формами нормирования врожденных человеческих качеств (страстей), включавшихся в системы других утопистов, система Ш. Фурье — более гибкий механизм, учитывавший естественные состояния и стремящийся направить их в желаемое русло. «Унитарная архитектура» фаланги в его утопии (еще более детализированная у фурьеристов-эпигонов) наметила одну важную тенденцию пенетециар- ной архитектуры — создание крупных кругообразных сооружений с руководящим, контролирующим, наблюдательным центром.

Пространство тюрьмы в проектах Пиранези разбито на множество субпространств; принципы, их распределение могли быть различны, однако обязательным является мотив иерархизации или утрированной эгалитарности. Большинство утопистов (Т. Кампанел- ла, Ш. Фурье, А. Морелли) предпочитали для своих утопико-архи- тектурных сооружений круговую (иногда это цикл концентрических окружностей) форму с центром посередине. Круг с центром символизировал стремление к стабилизации пространства и подчинению его единому началу, что вполне соответствовало авторитарным моделям власти, воспринятым почти всеми утопическими системами. Этой тенденции в вертикальном срезе соответствует формирование пирамидальной архитектуры, отражавшей иерархическую структуру социетарной власти.

Современник Леду и Пиранези П. Г Гонзага, создавший много фантастико-утопических архитектурных конфигураций, изображал тюремные помещения в виде цилиндрических пространств, в центре которых помещается несущая колонна с кольцевым балконом, на высоте по стенам темницы проходит кольцевая галерея для стражников. Пенетенциарная архитектура приобретает здесь законченный лаконизм, исчезают барочные детали и излишества, геометрия дисциплинарного пространства материализуется в жестких линиях. Если «релятивизм Возрождения не переносил гармонии чувственного постижения вещей в мир идеальных сущностей, в том числе чисел»23, а, напротив, сопоставлял по их размерам самые вещи, то утопическая архитектура конца XVIII в. смело пыталась рационализировать мир чувственных вещей.

В начале XIX в. утопический идеал пенетенциарной архитектуры возводится на новые основания: тюрьма превращается в основной, унифицированный вид наказания. Развитие этого института происходило в русле становления новой криминалистической философии, новой дисциплинарной утопии: тело должно быть подчинено дрессуре; формируя тело, формируют душу. Доминантой этого типа мышления являлась идея всеподнадзорности, характерным примером и олицетворением которой может служить модель идеальной тюрьмы («паноптикума») И. Бентама. В центре тюремного пространства находится башня надзора, с которой просматриваются все камеры, расположенные по окружности. Обитатели камер не могут видеть друг друга и стражей, наблюдающих за ними с башни. Зато стражи контролируют каждое их движение, сами остава-' ясь незамеченными. По мнению М. Фуко, «паноптикум» являлся^ ле просто моделью тюремной архитектуры, это универсальная мог дель «власти—познания», «единая диаграмма дисциплинарного пространства, пространства закрытого, четко выделенного, просматриваемого со всех возможных пунктов наблюдения, где индивиды располагаются в фиксированных местах, где даже незначительные движения контролируются, а все события регистрируются, где непрерывная работа канцелярий связывает центр и периферию, где каждый индивид постоянно повторяем, проверяем и распределяем среди себе подобных»24,

С этой точки зрения именно тюрьма как особый институт наиболее полно соответствовала тем механизмам дисциплинирована и всеподнадзорности, которые вырабатывались к тому времени в европейских обществах. В создавшихся дисциплинарных пространствах (лечебницах, казармах, школах, тюрьмах) формировались специальные процедуры и приемы, позволявшие индивиду войти в область «измеряемого и исчисляемого». Сама власть, которая в средние века демонстрировала свое могущество в символике и ритуале, геральдике и замковой архитектуре, отходит в тень и, став анонимной, выставляет под лучи контроля и надзора индивидуума. «Власть—познание» распространяет теперь индивидуализацию на подвластных, бывших ранее только анонимной и аморфной массой. В этих условиях преобразуется хтоническая мифология старой тюремной архитектуры: ее основополагающие принципы («закрывать», «лишать света», «утаивать») заменяются новыми — «контролировать», «распределять», «формировать». Тюремная архитектура нового, буржуазного общества приобретает соответствующие черты и язык, сохраняя при этом качества, присущие только утопии.