К Леонтьев* и зарождение консервативной утопии

В современной теории прочно обосновался один постулат, относящийся к социологии знания и сформулированный К. Мангеймом: феномен утопии присущ радикальному или либеральному сознанию, но никак не сознанию консервативному.

Анализ психологических и идейных факторов, породивших этот феномен, может быть осуществлен на примере консервативной утопии, сформулированной К. Леонтьевым. Леонтьев — противник всех современных ему либеральных и социалистических прогнозов, и пафос борьбы с утопизмом весьма свойствен его образу мыслей. И вместе с тем этот мыслитель создает свою собственную утопию, миф, в основе которого лежит немотивированная и иррациональная вера. Пусть эта вера в корне пессимистична и питается опытом и традициями глубокого прошлого, все же она призвана формировать некую цельную (органическую) картину грядущего, картину, альтернативную той, которую рисуют в глазах исследователя реально наметившиеся тенденции жизни, устремленные в будущее.

Современная Леонтьеву доктрина социализма, отождествляемая с нигилизмом (точно так же, как делали это Достоевский и Лесков), представлялась ему учением нивелирующим и серым. Однако не утопизм этой теории был самым неприемлемым для Леонтьева — пугало его провозглашение разрушительного и антиэстетического уравнивания, особенно болезненного для эстета Леонтьева.

Эстетизм неизбежно делает мировоззрение Леонтьева вненрав- ственным, он поднимает его над этическими основами и принципами, ставит искомые идеалы по ту сторону добра и зла. Поиск исторических параллелей, необходимых для понимания русского национального развития, приводит Леонтьева к мысли о том, что в своей судьбе Россия похожа больше всего на языческий Рим: не слишком оригинальной своей культурой, стремлением примирять крайности, а также медленным, но «неустанным завоеватель- ством».

В недрах русской культуры оказывается заложенным некий новый культурный тип, альтернативный тому, который может появиться в Китае или Индии, тип, отличный от уже существующего европейского. Исходной посылкой здесь является противопоставление самобытности русской национальной культуры унйфициру- ющей культуре романо-германцев, бессознательно направленной по пути и в сторону всеобщей «либерализации».

В полемике, развернувшейся в консервативном лагере между сторонниками Н. Данилевского и В. Соловьевым, Леонтьев принял сторону первых*. Католические (а следовательно, западнические) симпатии Соловьева оценивались Леонтьевым как явное стремление противоборствовать всему тому, что способствует национальному и культурному обособлению: Соловьеву приписывается идеальная модель, в которой римский папа, русский самодержавный царь и гуманное экономическое устройство составят основополагающие структуры будущей теократической государственности. Идеальные задачи, поставленные Соловьевым, имеют явно всемирный, а вовсе не «обособляющий» характер. Вот как раз всемирность и либерализация вызывают самые суровые нарекания со стороны консерватора Леонтьева. Он критикует также определение, данное Соловьевым консервативным типам мышления: тот назвал их «ползучими» в отличие от «крылатых». Соловьев заметил, что типы консервативного общественного сознания «крепко держатся за данные основы общества и никогда не поднимаются на значительную высоту над современной им жизнью... привязавшись к современному им типу общественных отношений, выдают его за нечто окончательное и непреложное»5.

К. Леонтьев возражает: Данилевский и славянофилы вовсе не такие «просто консерваторы», какими их представляет автор. Во- первых, кажущаяся статичность их мышления основана на фундаментальных и неменяющихся истинах, что как раз и отличает его от той сиюминутной тяги к современному, свойственной либерализму как способу политического мышления.

Во-вторых, в отличие от идеалов Платона, не конкретизировавшего ни времени, ни пространства, ни частной формы для их осуществления (это и есть чистая утопия), Соловьев и Данилевский склоняются к такой конкретизации. При этом утрачивается пафос утопии. Предлагая конкретные прогнозы (Соловьев — о победе римско- католической теократии, а Данилевский — о антилиберальной и антиевропейской победе славянства), их авторы рискуют ошибиться. Но уже сами попытки предвидения, заглядывания в будущее, показывают, что утопия Данилевского не связана однозначно с существующим порядком вещей. Созданная им теория культурных типов также дает основания для избрания дальнейшего самобытного исторического пути и образа мысли и позволяет сочетать космический пессимизм с национально-историческим оптимизмом. Леонтьев предсказывает: «Для будущего и самой России и всего славянства предстоит неизбежно жестокий выбор между двумя путями: или создать в недрах своих новые формы определенной и ясной об- щинности и сословности... развить и утвердить над своим социальным миром нечто подобное той самой теократии, которую ищет и г. Соловьев... или же вступить, после непродолжительной и неудачной реакции, снова на тот "пространный" путь, по которому шаг за шагом готовы вести нас наши "средние" западники в объятия интернациональной Европы»6. Итак, впереди либо теократия, либо демократия, но обе формы одинаково нетерпимы для Леонтьева, и обе они заимствованы из западной, а не восточной традиции.

К. Леонтьев считал, что все влияния Запада на Восток были эфемерными и поверхностными, все же воздействия Востока на Запад — прочными и глубокими. Но один фактор оказывается драматически сильным для Востока — это западнический социализм: он такой же продукт разложения, упрощения и смешения, как и эгалитарно-либеральный процесс, порождающий его. Бездуховный и обезбоженный, секуляризованный индивидуализм, именуемый гуманизмом, ведет европейскую культуру и государственность к смерти. Отторгнув христианский аскетизм, европейская цивилизация восприняла гуманистический утилитаризм, за которым уже стоит социализм, стремящийся создать единое обезличенное всеевропейское государство, государство средних людей, одинаковых, фабричного массового выпуска. Леонтьев пишет: «Социализм (т. е. глубокий и отчасти насильственный экономический и бытовой переворот)... видимо, неотвратим... Не говоря уже о том, сколько страданий и обид его воцарение может принести побежденным (т. е. представителям либерально-мещанской цивилизации), сами победители устроятся или свободнее, либеральнее нас, или, напротив того, законы и порядки их будут несравненно стеснительнее наших, строже, даже страшнее. В последнем случае жизнь этих новых людей должна быть гораздо тяжелее, болезненнее жизни хороших добросовестных монахов в строгих монастырях... А эта жизнь для знакомого с ней очень тяжела... постоянный топкий страх, постоянное неумолимое давление совести... устава и воли начальствующих»7.