В. Русскій федерализмъ.

I- Ранній русскій федерализмъ и федерализмъ декабристовъ. — И. Украи­нофильскій федерализмъ. — III. Анархическій конфедерализмъ. — IV. На­ціонально-областной федерализмъ. — V. Финляндскій федерализмъ.

I.

Федерализмъ не есть единая по своему внутреннему существу политическая теорія. Федеральный строй пред­ставляетъ собой одну изъ стадій эволюціи политическихъ формъ, промежуточную ступень между полнымъ разъедине­ніемъ и органическимъ объединеніемъ. Онъ можетъ въ каждомъ отдѣльномъ конкретномъ историческомъ случаѣ оказаться или еще не достигнутой, или уже перейденной фор-

мой. Поэтому федерализмъ, какъ теорія, можетъ преслѣдо­вать или цѣли человѣческаго объединенія, соглашенія, при­миренія, когда онъ имѣетъ въ виду взаимное соединеніе до­селѣ независимыхъ политическихъ обществъ, пли цѣли об­щественнаго раздѣленія, раздробленія, противопоставленія, когда онъ имѣетъ въ виду разрывъ на отдѣльныя само­стоятельныя части уже организованнаго единаго историче­скаго цѣлаго.

Въ исторіи русской политической мысли федерализмъ, возникая въ государствѣ унитарномъ и объединенномъ, имѣетъ, какъ и во Франціи, устремленіе главнымъ обра­зомъ центробѣжное къ политической децентрализаціи гбсу- дарственнаго строя. Однако въ раннія эпохи цсторіи рус­ской земли, на которыхъ мы здѣсь останавливаться не бу­демъ, федерализмъ, поскольку онъ сказывался въ политиче­скихъ учрежденіяхъ, носилъ характеръ объединительный. Въ особенности это нужно сказать объ удѣльномъ періодѣ. Въ эту эпоху на всемъ востокѣ Европы существовалъ рядъ небольшихъ самостоятельныхъ славянскихъ государствъ, объ­единенныхъ въ дѣкотораго рода конфедеративный союзъ, подъ верховной сюзеренной властью великаго .князя.

Россія представляетъ въ настоящее время единую и не­раздѣльную Имперію. Но въ прошлой исторіи постепеннаго образованія государственнаго строя Россіи неоднократно воз­никали политическія формы, которыя, если и не были феде­ративными въ собственномъ смыслѣ, то во всякомъ случаѣ заключали въ себѣ нѣкоторые элементы федеративности (автономіи и самоуправленія, основанныхъ па нѣкоторомъ соглашеніи); таково было послѣдовательно положеніе во Все­россійскомъ государствѣ: Малороссіи, Прибалтійскаго края, губерній отъ Польши присоединенныхъ, Бессарабіи, Царства Польскаго, Великаго Княжества Финляндскаго; всѣ онѣ лишь мало-по-малу потеряли (за исключеніемъ Финляндіи) свою автономію ^[466]).

Впервые сознательно и довольно ярко федерализмъ об-

наружцлся въ политическомъ движеніи начала XIX вѣка, въ сѣверномъ тайномъ обществѣ декабристовъ¹)

Уже по проекту гр. Дмитріева-Мамонова Россія дѣли­лась на восемь царствъ (Московское, Новгородское, Кіевское, Владимирское, Казанское, Астраханское, Сибирское, Херсон­ское) и, кромѣ того, на Царство Польское, Курляндію, Лиф- ляндію, Финляндію, Грузію^[467][468]).

Планъ федеральнаго устройства Россіи былъ подробно разработанъ Никитою Муравьевымъ въ его двухъ проектахъ конституціи^[469]). Во вступленіи въ первый проектъ своей конституціи Никита Муравьевъ писалъ: „Всѣ народы евро­пейскіе достигаютъ законовъ и свободы. Болѣе всѣхъ ихъ народъ русскій заслуживаетъ и то, и другое. Но какой образъ правленія ему приличенъ? Народы малочисленные бываютъ обыкновенно добычею сосѣдей и не пользуются независимостью.

притѣсненія и гибели сосѣднихъ народовъ. Обширность земель, многочисленное войско препятствуетъ однимъ бить свободными; тѣ, которые не имѣютъ сихъ неудобствъ, стра­ждутъ отъ своего безсилія. Федеральное или союзное правленіе одно разрѣшило сію задачу, удовлетворило всѣмъ условіямъ и согласило величіе народовъ .и свободу гражданъ. Подъ надзоромъ государя одно законодательное собраніе находится -въ столицѣ и дѣлаетъ всѣ распоряженія, общія для всего государства; частныя распоряженія, касающіяся до областей, предоставлены обла­стнымъ законодательнымъ собраніямъ, образованнымъ на подобіе столичнаго, и такимъ образомъ доставляется благосостояніе цѣлаго и частей"¹).

Федерализмъ декабристовъ, не имѣвшій никакихъ исто­рическихъ корней въ руссской дѣйствительности, повиди- ^{[470][471][472][473][474][475][476][477]}

мому. исключительно возникъ подъ вліяніемъ ихъ увлеченія сѣверо-американскою федеральною конституціей ¹).

Федерализмъ нашелъ себѣ, какъ извѣстно, безуслов­наго и крайняго противника въ лицѣ Пестеля. Въ своей „Русской Правдѣ, наказѣ Временному верховному правленію* Пестель обрушивался на федерализмъ, какъ на величайшее зло ^[478][479]). Возраженіи его были блестящи и обнаруживали у него глубокій государственный умъ. По мнѣнію Пестеля, федера­тивное устройство государства представляетъ слѣдующія не­удобства : „Верховная власть въ такомъ государствѣ по суще­ству дѣла не законы даетъ, но только ’Совѣты, ибо не можетъ иначе привести свои законы въ исполненіе, какъ посредствомъ областныхъ властей, не имѣя особенныхъ другихъ принуди­тельныхъ средствъ.

ваться, то, дабы къ повиновенію ее принудить, надобно междо­усобную войну завести, изъ чего явствуетъ, что въ самомъ коренномъ устройствѣ находится уже сѣмя къ разрушенію. Особые законы, особый образъ правленія и особыя отъ того происходящія понятія и образъ мыслей еще болѣе ослабятъ связь между разными областями. На верховную же власть будутъ области смотрѣть, какъ на вещь нудную и непріят­ную, и каждое областное правительство будетъ разсуждать, что оно бы гораздо лучше устроило государственныя дѣла, въ отношеніи къ своей области, безъ участія верховной власти. Вотъ новре сѣмя къ разрушенію. Каждая область, составляя въ федеративномъ государствѣ, такъ сказать, ма­ленькое отдѣльное государство, слабо къ цѣлому привязано будетъ и даже во время войны можетъ дѣйствовать безъ усердія къ общрму составу государства, особенно, если лу­кавый непріятель будетъ умѣть прельстить ее обѣщаніями о какихъ-нибудь особенныхъ для нея выгодахъ и преимуще­ствахъ. Частное благо области, хотя и временное, однако же все-таки сильнѣе дѣйствовать будетъ на воображеніе ея правительства и народа, нежели общее благо всего государ­ства, не приносящее, можетъ быть, въ то время очевидной пользы самой области. Слово государство, при таковомъ образованіи, будетъ слово пустое, ибо никто нигдѣ не будетъ видѣть государства, но всякій вездѣ только свою частную область, и потому любовь къ отечеству будетъ ограничи­ваться любовью къ одной своей области. Что же въ особенности касается до Россіи, то, дабы въ полной мѣрѣ удостовѣриться, до какой степени федеративное образо­ваніе государства было бы для нея пагубно, стоитъ только вспомнить, изъ какихъ разнородныхъ частей сіе огромное государство составлено. Области его не только различ­ными учрежденіями управляются, не только различными гражданскими законами судятся, но совсѣмъ „различными языками" говорятъ, совсѣмъ различныя вѣры исповѣдуютъ,

жители оныхъ различныя происхожденія имѣютъ, къ раз­личнымъ державамъ нѣкогда принадлежали; и потому, ежели сію разнородность еще болѣе усилить чрезъ федера­тивное образованіе государства, то легко предвидѣть можно, что сіи разнородныя области скоро отъ коренной Россіи тогда отложатся, и она скоро потеряетъ тогда не только свое могущество, величіе и силу, но даже можетъ быть и бытіе свое между большими или главными государствами...

П.

Федерализмъ нѣкоторыхъ декабристовъ, навѣянный тео­ретическимъ увлеченіемъ сѣверо-американской конституціей, былъ явленіемъ эпизодическимъ, не имѣвшимъ никакихъ послѣдствій и никакого вліянія на дальнѣйшее развитіе русской политической мысли не оказавшимъ. Такимъ же въ сущности былъ и украинскій федерализмъ, обнаружив­шійся въ концѣ 40-хъ годовъ прошлаго столѣтія, хотя, по­видимому, онъ и стремился обосноваться на нѣкоторой исто­рической и этнографической традиціи. Въ 1847 году возникаю въ Малороссіи „Кирилло-Меѳодіевское братство", членами котораго были Шевченко, Костомаровъ и др. Это общество выработало слѣдующую программу: „1) Осво­божденіе славянскихъ народовъ изъ подъ власти инопле­менниковъ ; 2) организованіе ихъ въ самостоятельныя поли­тическія общества съ удержаніемъ федеративной ихъ связи

между собою ... 6) при полной свободѣ всякаго вѣроученія, употребленіе единаго славянскаго языка въ публичномъ бо­гослуженіи всѣхъ существующихъ церквей... 8) препода­ваніе всѣхъ славянскихъ нарѣчій и ихъ литературъ въ учеб­ныхъ заведеніяхъ есѢхъ славянскихъ народностей"^[481]).

Костомаровъ такъ впослѣдствіи въ своей автобіографіи объяснялъ основную идею Кирилло-Меѳодіевскаго общества: „Взаимность славянскихъ народовъ въ нашемъ воображеніи не ограничивалась уже сферою науки и поэзіи, но стала представляться въ образахъ, въ которыхъ, какъ намъ каза­лось, она должна была воплотиться для будущей исторіи.

независимо отъ того, къ какой изъ народностей принадлежитъ это племя въ той или другой полосѣ обитаемаго имъ про­странства. Мы не могли уяснить себѣ въ подробности образа, въ какомъ должно было явиться наше воображаемое феде­ративное государство; создать этотъ образъ мы предоста­вляли будущей исторіи. Во всѣхъ частяхъ федераціи пред­полагались одинакіе основные законы и права, равенство вѣса, мѣръ и монеты, отсутствіе таможенъ и свобода тор­говли, всеобщее уничтоженіе крѣпостнаго права и рабства, въ какомъ бы то ни было видѣ, единая центральная власть, завѣдующая сношеніями внѣ союза, войскомъ и флотомъ, но полная автономія каждой части по отношенію къ вну­треннимъ учрежденіямъ, внутреннему управленію, судо­производству и народному образованію... Съ этою цѣлью явилась мысль образовать общество, котораго задача была бы распространеніе идей славянской взаимности... Обществу предположено было дать названіе общества св. Кирилла и Меѳодія, славянскихъ апостоловъ"^[482]).

Для пропаганды идей Кирилло-Меѳодіевскаго Общества Костомаровъ написалъ два воззванія: "Братьямъ украин-

цамъ“ и „Братьямъ великороссіянамъ и полякамъ". Въ пер­вомъ изъ нихъ предлагалось: „Всѣ славяне должны соеди­ниться между собою; но такъ, чтобы каждый народъ со­ставлялъ особенную Рѣчь Посполитую и управлялся не слитно съ другими, а такъ, чтобъ каждый народъ имѣлъ свой языкъ, свою литературу, свое общественное устрой­ство". Такими народами здѣсь были признаны великорос- сіяне, украинцы, поляки, чехи, словаки, хорутане, иллиро- сербы и болгаре. „Чтобъ существовалъ сеймъ или славян­ское собраніе, гдѣ бы сходились депутаты отъ всѣхъ рес­публикъ славянскихъ и тамъ разсуждали бы и рѣшали дѣла, которыя относятся ко всему союзу славянскому. Чтобъ въ каждой республикѣ былъ правитель, избранный на время; и надъ цѣлымъ союзомъ былъ такой же правитель, выбран­ный на время"¹).

Федерализмъ Кирилло-Меѳодіевскаго братства былъ тео­ріей всего нѣсколькихъ лицъ и никакого вліянія на русское общество онъ не оказалъ. Въ сущности, онъ сводился съ одной стороны, къ скромному требованію областной куль­турной дифференціаціи, съ другой, къ неопредѣленной и утопической панславистской мечтѣ о федераціи всѣхъ сла­вянскихъ, западныхъ, южныхъ и восточныхъ народовъ.

Лишь въ 80-е годы была сдѣлана Драгомановымъ попытка такому „украйнофильству" придать опредѣленный федера- листическій и политическій характеръ, сводившійся къ тре­бованію созданія новой національной и всеобъемлющей „украинской" культуры, которая должна была получить свое самостоятельное политическое выраженіе и противостать ве­ликорусской въ общей федераціи^[483][484]).

Въ своемъ проектѣ украинской политико-соціальной программы, „Вольный союзъ — вільна спілка", онъ пред­лагалъ раздѣленіе Россіи на двадцать автономныхъ областей (штатовъ), соединенныхъ между собою федеративною связью. Во главѣ мѣстнаго управленія и законодательства должно стоять представительное собраніе, областная дума и назна­ченная этою послѣднею областная управа. Завѣдываніе дѣ­лами, общими всему россійскому государственному союзу, и общегосударственное законодательство должны принадлежать двумъ думамъ: Государственной думѣ, избираемой всенарод­нымъ голосованіемъ, и Союзной думѣ, избираемой областными думами, при чемъ депутаты Союзной думы должны снаб­жаться обязательными инструкціями думъ областныхъ и могли замѣняться во всякое время другими представителями¹).

Такъ какъ федерализмъ есть лишь политическое сред­ство объединенія разрозненныхъ народовъ, а малорусскій народъ давно уже объединенъ въ одну общую политическую систему Россійской Имперіи, то весь этотъ украинскій фе­дерализмъ не имѣетъ никакихъ корней въ реальной дѣй­ствительности. Поскольку вообще „украинство"не является требованіемъ общаго мѣстнаго самоуправленія, а выражаетъ собою національный партикуляризмъ, оно не имѣетъ и этнографическихъ корней: она есть теорія не національная, а лишь племенная, что безусловно осуждено исторіей всѣхъ странъ.

Ш.

Въ общемъ разсмотрѣніи исторіи русскаго федерализма нельзя обойти молчаніемъ и тѣ конфедеративныя теченія, которыя очень сильно по временамъ проявлялись въ раз­личныхъ крайнихъ революціонныхъ русскихъ движеніяхъ.

Теченія эти вполнѣ анархическаго происхожденія и характера. Идейнымъ вдохновителемъ ихъ былъ главнымъ образомъ Бакунинъ¹). Уже въ 1848 г. Бакунинъ принялъ участіе на пражскомъ съѣздѣ славянъ и ратовалъ за феде­рацію славянскихъ народовъ. Въ статьѣ, напечатанной имъ тогда же^[485][486]), онъ провозглашалъ „основы славянской феде­

раціи". По этимъ основамъ признавалась независимость всѣхъ народовъ, составляющихъ славянское ллемя. Сла­вянскіе народы должны были объединиться въ общій союзъ съ центральнымъ славянскимъ совѣтомъ (rada slowenska); этотъ совѣтъ былъ бы высшей властью и судомъ; всѣ обязаны были подчиняться его рѣшеніямъ. Этотъ совѣтъ разрѣшалъ бы споры между отдѣльными народами и ру­ководилъ бы внѣшней политикой союза.

Въ памфлетѣ „Народное дѣло"1862 г. Бакунинъ зая­влялъ : „Мы будемъ стремиться вмѣстѣ со всѣмъ племенемъ славянскимъ къ осуществленію завѣтной славянской мечты: великой и вольной федераціи Всеславянской, гдѣ каждый народъ, великъ или малъ, будетъ вмѣстѣ вольнымъ и братски съ другими народами связаннымъ членомъ; чтобы каждый стоялъ за всѣхъ и всѣ — за каждаго, и чтобы не было въ братскомъ союзѣ особенныхъ государственныхъ силъ, чтобы не было ничьей гегемоніи, но чтобы существовала единая и нераздѣльная общеславянская сила"^[487]).

Вначалѣ, повидимому, политическія идеи Бакунина вращались въ обычнмъ кругу федеративныхъ государствен­ныхъ соединеній, но впослѣдствіи, съ обостреніемъ его анархическихъ идеаловъ, онъ все болѣе склонялся къ идеѣ свободнаго конфедеративнаго союза общинъ, долженствую­щаго замѣнить современныя государства. Такъ въ 1868 году на конгрессѣ лиги мира и свободы Бакунинъ про­изнесъ простраппую рѣчь, гдѣ выставилъ слѣдующіе прин­ципы, на которыхъ, по его мнѣнію, можетъ создаться между­народный миръ и справедливость: „1) уничтоженіе того, что называется историческимъ правомъ и политическою необходимостью государства, во имя каждаго населенія, большого и малаго, слабаго или сильнаго, также какъ каждой

отдѣльной личности, располагать собою съ полной свободой, независимо отъ потребности и притязаній государства и ограничивая эту свободу только равнымъ правомъ другихъ, 2) уничтоженіе всякихъ вѣчныхъ контрактовъ между лич­ностями и коллективными единицами — ассоціаціями, обла­стями, націями..., з) признаніе для личностей, такъ же какъ и для ассоціацій, общинъ, провинцій и націй, права сво­боднаго удаленія изъ союзовъ съ единственнымъ условіемъ, чтобы выходящая часть не поставила въ опасность свободу и независимость цѣлаго, отъ котораго отходитъ, своимъ союзомъ съ иностранной и враждебной державой..

Впрочемъ и эти заявленія Бакунина не означали еще полнаго отрицанія всякой власти и всякой юридической ор­ганизаціи. Онъ, правда, писалъ: „мы заключаемъ объ абсолют­ной необходимости разрушенія государствъ", но тутъ же при­бавлялъ, т.-е. „ихъ радикальной и полной трансформаціи въ томъ смыслѣ, что, переставши быть централизованными и ор­ганизованными сверху внизъ державами, они черезъ силу или власть какого-нибудь принципа реорганизуются — съ абсолютной свободой для всѣхъ частей соединяться или не соединяться и сохраняя за каждой свободу всегда выйти изъ союза, даже свободно признаннаго — снизу вверхъ, сообразно реальнымъ нуждамъ и естественнымъ тенденціямъ частей, въ свободную федерацію индивидуумовъ и ассоціа­цій, общинъ, округовъ, провинцій и націй въ человѣче­ствѣ"^[488]). Относительнаго будущаго строя Бакунинъ скло­нялся къ федералистическимъ идеямъ Прудона. „Всеобщій миръ будетъ невозможенъ, пока существуютъ нынѣшнія централизованныя государства. Мы должны, стало быть, же­лать ихъ разложенія, чтобы на развалинахъ этихъ единствъ, организованныхъ сверху внизъ деспотизмомъ и завоеваніемъ, могли развиваться единства свободы, организованныя снизу

вверхъ, свободной федераціей общинъ въ провинціи, про­винцій въ націи, націй въ соединенные штаты Европы"¹). Упомянутую выше рѣчь свою на конгрессѣ лиги мира и свободы Бакунинъ закончилъ слѣдующимъ выводомъ: „Тотъ, кто желаетъ вмѣстѣ съ нами учрежденія свободы, справед­ливости и мира, кто хочетъ торжества человѣчества, кто хочетъ полнаго и совершеннаго освобожденія народныхъ массъ, долженъ желать вмѣстѣ съ нами разрушенія всѣхъ государствъ и основанія на ихъ развалинахъ всемірной фе­дерація производительныхъ свободныхъ ассоціацій всѣхъ странъ".

Эта будущая конфедерація представлялась Бакунипу совершенно такою же, какъ и Прудону, съ тою только, раз­ницей, что связь должна быть еще слабѣе, нѣтъ деталей объ устройствѣ, о федеративномъ судѣ и рѣзче подчеркнута мысль о правѣ каждаго члена выйти изъ федераціи. Баку­нинъ подчеркиваетъ, что федеративная связь должна про­стираться не только на государства и на отдѣльныя ком­муны внутри каждаго государства, но и на провинціи. Между автономной общиной и государствомъ, по мысли Бакунина, должна быть автономная провинція. „Никакая изолированная община — говоритъ онъ — не въ состояніи противостоять могуществу этой грозной централизаціи: она будетъ раздавлена. Чтобы не пасть въ этой борьбѣ, она должна федерироваться, для общаго противодѣйствія, со всѣми сосѣдними общинами, т.-е. она должна образовать съ послѣдними автономную провинцію^[489][490]).

Федеративныя идеи Бакунина перваго періода (не сое­динявшіяся еще съ отрицаніемъ государствъ, какъ таковыхъ) раздѣлялъ и Герценъ. Еще въ 1859 г. онъ писалъ: „Я вы­соко цѣню федерализмъ. Федеральныя части связаны общимъ дѣломъ, и никто никому не принадлежитъ, ни Женева Берну, ни Бернъ Женевѣ. Федеральныя единства могутъ даже существовать при такомъ антагонизмѣ, какой находится Между Сѣверными Штатами и Южными въ Америкѣ*⁴. Цен­трализація, жертвующая самобытностью частей, стремящаяся къ полицейскому однообразному фрунту, по мнѣнію Герцена, убиваетъ все индивидуальное, характерное, мѣстное ^{[491][492][493]}). „Мы ровно не принимаемъ ни матеріальную силу за право, ни историческое право за силу. Мы признаемъ не только за каждой народностью, выдѣлившейся отъ другихъ и имѣющей естественныя границы, право на самобытность, но за каждымъ географическимъ положеніемъ. Если бъ Си­бирь завтра отдѣлилась отъ Россіи, мы первые привѣтство­вали бы ея новую жизнь. Государственная цѣлость вовсе не совпадаетъ съ народнымъ благосостояніемъ .... Быть Литвѣ, Бѣлоруссіи и Украйнѣ, съ кѣмъ они хотятъ или ни съ кѣмъ, лишь бы волю ихъ узнать неподдѣльную, а дѣй­ствительную"’). „Мы признаемъ отдѣльнымъ провинціямъ полное право па всяческую аутономію, на вольное соединеніе, на полное слитіе, на полное расторженіе. Разумѣется, что

мысль федерализаціи и расчлененія, также какъ мысль націо­нальности, можно довести до каррикатуры преувеличеніями. Но это будетъ шалость, а не возраженіе; только тѣ группы, провинціи, тѣ части государства и будутъ добиваться до самобытности, которыя имѣютъ дѣйствительные элементы на особенность, на самобытность. Съ какой стати Калужская губернія или Тульская скажетъ, что она хочетъ быть своей, какъ Украйна"¹)7

Традиція бакунинскаго анархическаго конфедерализма упорно сохраняется среди крайнихъ русскихъ оппозиціон­ныхъ теченій^[494][495]).

IV.

Слабые слѣды федералистическаго движенія замѣ­чаются въ Россіи въ нѣкоторыхъ'окраинныхъ областяхъ, съ не русскимъ населеніемъ, хотя впрочемъ движенія эти еле замѣтны, ни въ какія опредѣленныя формы не выливаются и больше выражаютъ собою стремленіе къ областной авто­номіи на національной почвѣ, чѣмъ къ дѣйствительной фе­дерализаціи государственнаго строя Россіи ¹).

Изъ этихъ движеній наибольшія историческія основа­нія имѣетъ и наиболѣе ярко выраженъ польскій автоно- мизмъ. Въ Польшѣ впрочемъ популярна не идея славян­ской федераціи, а ягеллонская идея, идея самостоятельнаго государственнаго существованія Польши ^{[496][497][498]}). Федерализмъ вхо­

дитъ въ программу Литовской демократической партіи, тре­бующей автономіи Литвы съ сеймомъ въ Вильнѣ ¹). Къ феде­рализму склонны нѣкоторыя партіи на Кавказѣ. Существо­вала грузинская партія соціалистовъ - федералистовъ, обра зовавшаяся въ концѣ 90-хъ годовъ. Партія армянской фе­дераціи „дашнакцутюнъ“ признавала федерализмъ принци­помъ организаціи какъ самой партіи, такъ и отношеній междупартійныхъ, международныхъ и междунаціональныхъ*). Наконецъ, слѣдуетъ отмѣтить нѣкоторую склонность къ фе­дерализму и у сибирскихъ автономистовъ. Среди этихъ по­слѣднихъ одни, чистые автономисты, выдѣляли всю Сибирь въ самостоятельное цѣлое съ областною сибирскою думой

и съ инородческими сеймами, подчиняющимися сибирской думѣ, другіе, централисты, допускали сеймы только для инородческаго населенія, подчиняя русское населеніе цен­тральной русской власти ¹).

Въ свое время мы высказали наліе сужденіе о томъ видѣ федерализма, который стремится, исходя изъ націо­нальнаго принципа, къ раздробленію существующихъ уни­тарныхъ государствъ. Всякій національный, раздробляющій федерализмъ есть лишь крайнее выраженіе провинціализма, пережитой стадіи политической жизни человѣчества, борю­щагося противъ болѣе высокой и совершенной формы госу­дарственнаго бытія, возвышающагося въ своемъ высшемъ единствѣ надъ мелкими областными различіями. Осуществить такую національную программу значило бы повернуть назадъ весь историческій ходъ человѣчества, значило бы не только раздробить существующее государство, но и уничтожить существующія государственныя границы, создавши новыя, этнографическія или національныя. Поэтому во всякомъ провинціально-племенномъ федерализмѣ всегда есть извѣст­ная доля анархизма, отрицанія существующихъ государствъ.

Опредѣленно эта анархическая тенденція выражена въ возникшемъ за послѣднее время своеобразномъ персонально­національномъ федерализмѣ, о которомъ мы уже говорили, разсматривая національную проблему. Протагонисты этого теченія въ Россіи вдохновляются идеями Шпрингера (Рен­нера) и О. Бауэра^[499][500]).

Программа такой національно-персональной автономіи

была довольно опредѣленно изложена въ докладѣ Борисова на конференціи національно-соціалистическихъ партій 1907 г. Основная идея этой программы сводится къ слѣдующему. Національный союзъ образуется изъ живущихъ повсемѣ­стно въ данной странѣ лицъ, принадлежащихъ по проис­хожденію къ данной національности ' и не заявившихъ о своемъ выходѣ изъ нея. Лица инонаціональнаго происхож­денія становятся членами даннаго національнаго союза пу­темъ подачи особаго о томъ заявленія. Вступленіе въ тотъ или иной національный союзъ, а также выходъ изъ него со­ставляетъ добровольный актъ для каждаго гражданина; но, состоя въ союзѣ, члены подчиняются всѣмъ нормамъ его на началахъ принудительности.

Дѣла и нужды, непосредственно касающіяся исключи­тельно какой-либо данной національности, входятъ въ кругъ вѣдѣнія автомныхъ учрежденій, покоящихся на слѣдующихъ общихъ основаніяхъ: 1) Каждый народъ, живущій въ пре­дѣлахъ Россіи, независимо отъ занимаемой имъ территоріи, конструируется въ автономную группу, которая вполцѣ само­стоятельно удовлетворяетъ и регулируетъ всѣ свои націо­нальныя потребности на основахъ демократическаго строя. 2) Территоріальныя дѣленія сохраняютъ исключительно обла­стное значеніе и не оказываютъ никакого вліянія на строй на­ціональныхъ отношеній и на сумму правъ, присваиваемыхъ той или иной національностью. 3) Каждая національность, въ совокупности всѣхъ ея частей, разсѣянныхъ въ различ­ныхъ областяхъ и пупктахъ государства, образуетъ вмѣстѣ одипъ національный союзъ, который завѣдуетъ всѣми своими національными дѣлами совершенно автономно. 4) Формы и строй національной жизни для каждаго народа въ отдѣль­ности первоначально устанавливаются національными учре­дительными собраніями, созванными для этой цѣли на осно­вахъ всеобщаго, безъ различія пола, равнаго, прямого и тайнаго голосованія, и получаютъ утвержденіе въ порядкѣ

общаго законодательства; при этомъ производится тщатель­ное согласованіе различныхъ положеній, выработанныхъ от- дѣльными національными учредительными собраніями, какъ между собою, такъ и съ общими основами демократическаго строя, опредѣленными общегосударственными законами.. 5) Членомъ даннаго національнаго союза считается всякое лицо, принадлежащее по происхожденію къ данной націо­нальности и не заявившее о своемъ выходѣ изъ состава союза. Лицо инонаціональнаго происхожденія вступаетъ въ данный національный союзъ при условіи подачи особаго о томъ заявленія. 6) Для удовлетворенія національныхъ нуждъ органамъ національнаго самоуправленія предоставляется право на самостоятельное установленіе и расходованіе своего бюджета. 7) Всѣ споры и столкновенія между отдѣльными національностями разрѣшаются особымъ верховнымъ судомъ.

Примѣрный строй автономно-національной жизни ри­суется сторонникамъ такой персональной національной авто­номіи въ слѣдующихъ чертахъ: 1) Основной единицей для самоуправленія является національная община, включающая всѣхъ жителей опредѣленнаго территоріальнаго района, при­надлежащихъ къ данному національному союзу. 2) Орга­номъ управленія дѣлами національной общины является общинный совѣтъ, избираемый посредствомъ всеобщаго из­бирательнаго права всѣми членами данной общины. 3) Для объединенія дѣятельности отдѣльныхъ національныхъ об­щинъ допускается образованіе областныхъ союзовъ націо­нальныхъ общинъ съ избираемыми особо союзными общин­ными совѣтами. 4) Верховнымъ органомъ національнаго самоуправленія является національный сеймъ, избираемый всѣмъ населеніемъ страны, принадлежащимъ къ данному національному союзу. Сеймъ служитъ единственнымъ пред­ставителемъ даннаго народа по всѣмъ дѣламъ, носящимъ обще-національный характеръ.

Кругъ вѣдѣнія всѣхъ перечисленныхъ органовъ на­

ціональнаго самоуправленія отличается извѣстной растя­жимостью и модифицируется соотвѣтственно разнообра­зію нуждъ и интересовъ народа, каждаго въ отдѣльности. Предполагаемый общій кругъ дѣятельности органовъ націо­нальнаго самоуправленія сводится къ слѣдующимъ функ­ціямъ: 1) организація народнаго образованія (устройство и завѣдываніе школами низшими, по возможности и сред­ними), 2) созданіе учрежденій, способствующихъ развитію національной культуры (устройство библіотекъ, художествен­ныхъ галлерей, выставокъ, театровъ и т. п.), 3) организація профессіональнаго образованія, 4) организація общественнаго призрѣнія и народнаго здравія (устройство больницъ, ин­валидныхъ домовъ, санаторій, дешевыхъ столовыхъ и т. п.), 5) организація взаимной и трудовой помощи (устройство кооперацій, ссудосберегательныхъ товариществъ, дешеваго кредита и т. п.), 6) организація статистики по всѣмъ вопро­самъ народной жизни, 7) руководство эмиграціоннымъ и пе­реселенческимъ дѣломъ, — и другіе вопросы по опредѣленію національныхъ учредительныхъ собраній^[501]).

V.

Единственный вопросъ, вызвавшій въ Россіи чрезвы­чайно обширную юридическую литературу по федерализму, касается отношеній Финляндіи къ Россіи. Къ сожалѣнію, мы не имѣемъ возможности вступать здѣсь въ обсужденіе этого вопроса по существу и должны ограничиться, слѣдуя нашему общему плану, лишь только общей характеристикой различныхъ проявленій финляндскаго федерализма.

Въ финляндской, шведской и иностранной литературѣ существуетъ энергично защищаемое мнѣніе, что Финляндія есть своеобразное государственное цѣлое, находящееся въ особыхъ отношеніяхъ уніи къ Россіи.

Одни считаютъ, что здѣсь имѣется реальная унія, общ­ностью единаго монарха соединяющая Россію и Финляндію. Въ каждой изъ частей этой уніи имѣется свое особое госу­дарственное устройство, свои основные законы, своя монет­ная система, своя таможенная граница, свое особое поддан­ство. Отношеніе между ними договорнаго характера, и ха­рактеръ этой уніи можетъ быть измѣненъ только по взаим­ному соглашенію. Наиболѣе извѣстнымъ представителемъ такого пониманія взаимоотношенія Россіи и Финляндіи яв­ляется Мехелинъ^[502]).

Другіе сторонники государственнаго характера Финлян­діи создаютъ теоріи особаго побочнаго, низшаго государства, которое якобы можетъ существовать па ряду съ государствомъ высшимъ. Отрицая, что верховная власть есть существен­ный признакъ государства, и видя такой признакъ въ чемъ- нибудь другомъ, напр., въ извѣстной сферѣ внутренней автономіи, не могущей быть отмѣненной по волѣ чужой власти, они утверждаютъ, что и Финляндія, по этому при­знаку, составляетъ особое государство. Однако юридически конструировать отношеніе между Россіей и Финляндіей въ этомъ случаѣ имъ не удается, такъ какъ оно не подходитъ подъ извѣстные типы уній, конфедеративныхъ и федератив-

пыхъ соединеній, и потому вопросъ о такой конструкціи остается обыкновенно открытымъ ¹).

Наиболѣе авторитетные и безпристрастные представи-

1) Р. Германсонъ, Письмо въ редакцію. По вопросу о законахъ Финляндіи („Вѣсти. Европы", 1890, № 6, стр. 776—798); его же. Государственно-правовое положеніе Финлян­діи, Перев. со шведскаго, СПБ. 1892; его же, Ein Beitrag z и г Beurteilung der staatsrechtl∙ichen Stellung des Gross- fiirstentums Finnland. Leipzig, 1900 (въ „Deutsche Juristen-Zei- tung", τ. VI, cτp. 46 и слѣд.); его же, Къ финляндскому вопросу. Матеріалы, СПБ. 1908 (Отношеніе между Россіей и Финляндіей не можетъ быть названо ни личною, ни реальную уніею, ни федеральнымъ государствомъ, ни отношеніемъ вассальнымъ. Финляндія, какъ госу­дарство съ своею собственною конституціею, соединена съ Имперіей въ одну державу, являющуюся сложнымъ государствомъ, въ которомъ Им­перія занимаетъ положеніе господствующей власти). Близко къ мехе- линовскому воззрѣнію на Финляндію подходитъ Р. Эрихъ, Государ­ственно-правовое положеніе Финляндіи въ освѣще­ніи иностранныхъ юристовъ, СПБ. 1908; Erich, Die finn- landische Frage (Archiv fiir δffentliches Recht, 1909, т. XXIV, стр. 499—519; его же, Das Staatsrecht des Grossfurstentums F i n n 1 a n d (Das δffentltche Recht der Gegenwart), 1912. Впрочемъ и Эрихъ, считая, что юридическая структура связи Финляндіи съ Россіей очень близко подходитъ къ реальной уніи, однако принужденъ соз­наться, чго здѣсь идетъ дѣло „о государственномъ соединеніи sui ge­neris". Тотъ же взглядъ высказалъ и I. Р. Даніельсонъ, Соединеніе Финляндіи съ Россійскою державою. По поводу соч. К. Ордина. „Покореніе Финляндіи", Гельсингфорсъ, 1890; его же, Finn la nds Vereinigung mit demRussischen Reich, Гельсингфорсъ. 1891. Сюда же должна быть отнесена заграничная аги­таціонная литература по финляндскому вопросу, больше проводящая из­вѣстныя политическія desiderata, чѣмъ занимающаяся объективнымъ юри­дическимъ анализомъ: Westlake, The case of Finland (National Review, 4900), Despagnet, La question finlandaise au point de vue juridique, Paris 1901; Michoud et de Lapradelle, La ques­tion finlandaise, P. 1901; Nyholm, Die Stellung Finnlands im russischen Kaiserreich, Leipzig, 1901; van der Vlught, Le conflit finlandais envisage au point de vue juridique, P., 1900; Fisher, Finland and the Tsars 1809—1899, 2 изд. Lon­don, 1901; Getz, Das staatsrechtliche Verhaltnis zwischen Finnland und Russland, Leipzig 1900; Rehm, Finnland und Russland (Deutsche Juristen-Zeitung, 1900); Bornhak, Russland undFinnland. Ein Beitrag zurLehre von derStaaten- verbindungen, Leipzig, 1900, 2 изд. 1909.

тели государственной науки, а также всѣ русскіе юристы¹) высказываются противъ какого бы то ни было государствен­наго характера Финляндіи и видятъ въ ней лишь автоном­ную инкорпорированную провинцію²).

1) Тѣ изъ русскихъ юристовъ, которые мелькомъ утверждали го­сударственный характеръ Финляндіи, дѣлали это голословно и доводовъ въ пользу своего мнѣнія не приводили.

2) Ѳ. П. Еленевъ, Финляндскій современный вопросъ. Спб. 1891; его же, La question finlandaise contemporaine d’apres les sources russes et finlandaises, P. 1891; его же, Ученіе о финляндскомъ государствѣ. Спб. 1893; его же, Чего достигли и чего домогаются впредь дости­гнуть финляндцы по пути отпаденія ихъ отърусской государственной власти. М. 1898; Н. М. Коркуновъ, В. Кня­жество финляндское („Юрид. Лѣтопись®, 1890, № 4, стр. 317—329; то же въ Русскомъ государственномъ правѣ, т. I, 312);

Г.

Абовъ (М. М. Бородкинъ), Изъ исторіи ученій финлянд­финляндскому вопросу (По поводу рѣчи ллена Гос. Думы. П. Н. Милюкова 13 мая 1908 г. при разсмотрѣніи запросовъ по финлянд­скому управленію) Спб. 1910; его же, По поводу воззваній ино­странныхъ ученыхъ относительно правъ Финляндіи,

1895, № 8,

ского государственнаго права („Ж. М. Ю.® стр. 93—123; отд. Спб. 1895); С. К. Михайловъ (М. М. Бородкинъ), Юри­дическое положеніе Финляндіи.

отзыва сейма 1899 г., въ русской печати. ' 1902; его же, Финляндскій вопросъ, браніе сочиненій по финляндскому вопросу, Т. Изслѣдованія, статья, записки и письма. Съ предисло­віемъ изд ат. Б. К. Ордина. Спб. 1908; тт. II и III 2-е изд, „Покореніе Фи нляндіи®, Спб. 1909; Н. С. Таганцевъ, Высочайшій Мани­фестъ 1 декабря 1880 г. и Финляндское Уголовное уло­женіе (Юридич. Лѣтопись, 1891, т. I, изд. особ. Спб. 1910); его же, По поводу предстоящаго введенія особаго уложенія Записка отъ 23 Іюня 1890 г. Спб. 1910;

русская

Замѣтки по поводу , Спб. 1901; М. М. Бородкинъ, Финляндія Матеріалы для библіографіи.

Спб. 1905; Ординъ, С о -

Спб.

I.

для В. Кн. Финляндіи.

Мессарошъ, Финляндія — государство или окраина? Спб. 1897; его же, Существуетъ ли конституція въ Финляндія? Спб. 1900; Н. Д. Сергѣевскій, Къ вопросу о финляндской автономіи и основныхъ законахъ. Очерки. Спб. 1902; его же, Запросы по финляндскому управленію въ Государственной Думѣ 1908 года, Спб. 1908; Э. Берендтсъ, Лекціи по административному праву Вел. - Кн. Фин­ляндскаго, Т. I—II, Спб. 1903; его же, Кое-что о современ­ныхъ вопросахъ. Ч. губерній, Польши и

5. Автономія Прибалтійскихъ Финляндіи,

Спб. 1907; его же, К ъ

Это мнѣніе и намъ представляется единственно правиль­нымъ. Въ свое время мы достаточно подробно обосновали тотъ взглядъ, что нельзя распространять понятіе государства и на союзы несувереннаго характера. Созданіе категоріи ка­кого-то побочнаго или низшаго государства ни къ чему не служитъ, такъ какъ, съ подчиненіемъ такого государства су­веренной власти высшаго государства, неприкосновенность его внутренней автономіи нисколько не гарантируется.

Что касается какого-нибудь государственно-правового соединенія (конфедеральнаго или федеральнаго характера), то о немъ здѣсь не можетъ быть и рѣчи, такъ какъ высшая суверенная власть имперіи, простирающаяся и на Финляндію, образуется безъ необходимаго участія финляндской власти, носитъ унитарный, а не дуалистическій характеръ, и сама автономія Финляндіи есть не договорное состояніе, а одно­сторонняя уступка суверенной русской власти.

Защитники государственнаго характера Финляндіи ис­ходятъ изъ двухъ главныхъ основныхъ аргументовъ, — во- первыхъ, изъ факта почти полной автономіи финляндскаго управленія, во-вторыхъ, изъ утврежденія, будто эта авто­номія составляетъ договорное достояніе финляндскаго на­рода, вступившаго въ соглашеніе съ Императоромъ Алексан­дромъ I, при присоединеніи Финляндіи къ Россіи. Для доказательства этого послѣдняго обстоятельства, юридически очень существеннаго, производится тщательный и подчасъ чисто схоластическій анализъ отдѣльныхъ выраженій Фри- дрисгамсраго мира 1 октября 1809 г., грамоты Александра I

Саб. 1910; Вольфъ ф. Остенъ-Сакенъ, Государственно-право­вое положеніе Вел. Кн. Финляндскаго въ Россійскомъ государствѣ, Спб. 1910; его же, Ruβsland und Finnland. Zur kritik der Bornħakschen Construction des Staatsrechtlichen Verha.lt- nisses, St. Petersburg, 1910; M. Пергаментъ, Юридическая при­рода реальной уніи, Одесса, 1893, стр. 9J—103 (Финляндія — инкорпорированная часть Россіи); Б. КистЛновскій, по поводу книги Эриха въ „Критическомъ обозрѣніи"; В. Нольде, Очерки русскаго государственнаго права, Спб. 1911, стр. 468—554.

къ Боргоскому сейму отъ 15 марта 1809 г., а также от­дѣльныхъ публичныхъ и частныхъ заявленій Александра I.

Впрочемъ этотъ анализъ отдѣльныхъ выраженій актовъ того времени говоритъ опредѣленно противъ идеи какого бы то ни было соглашенія Россіи съ Финляндіей, какъ съ госу­дарствомъ. Въ деклараціи 16 марта 1808 г., разосланной евро­пейскимъ державамъ при занятіи Финляндіи, Александръ I заявлялъ о присоединеніи навсегда Финляндіи къ Россійской имперіи; въ манифестѣ 5 іюня 1808 г., обращенномъ къ жи­телямъ Финляндіи, Александръ I заявлялъ: „въ чредѣ на­родовъ, Скипетру Россійскому подвластныхъ и единую Имперію составляющихъ, обыватели новоприсоеди­ненной Финляндіи съ сего времени воспріяли навсегда свое мѣсто". По 4-й статьѣ Фридрихсгамскаго мира Фин­ляндія уступалась Россіи по праву завоеванія и заявлялось, что все ея населеніе, права и т. п. appartiendront desormais en toute propri6t6 et souverainete а Γempire de Russie et lui restent incorpoτ6s.

Всѣ доводы защитниковъ договорнаго характера фин­ляндской автономіи сводятся къ указанію на заявленіе гра­моты 15 марта 1809 г., распубликованной при созывѣ Бор- госкаго сейма: „Произволеніемъ Всевышняго вступивъ въ обладаніе Великаго Княжества Финляндіи, признали Мы за благо симъ вновь утвердить и удостовѣрить религію, корен­ные законы, права и преимущества, коими каждое состояніе сего Княжества въ особенности, и всѣ подданные, оное на­селяющіе, отъ мала до велика по конституціямъ ихъ доселѣ пользовались, обѣщая хранить оныя въ ненарушимой ихъ силѣ и дѣйствіи; въ удостовѣреніе чего сію грамоту собствен­норучнымъ подписаніемъ Нашимъ утвердить благоволили".

Однако это было одностороннее пожалованіе монаршей воли, какъ всякое дарованіе какой-нибудь привилегіи, кото­рая при измѣнившихся обстоятельствахъ можетъ быть всегда взята и обратно. То, что въ данномъ случаѣ пикакого до­

говорнаго отношенія съ Боргоскимъ сеймомъ и не могло быть, прекрасно было показано Коркуновымъ: „Было бы въ самомъ дѣлѣ совершенно несообразностью допустить воз­можность договора о присоединеніи страны между госуда­ремъ и имъ самимъ же учрежденнымъ въ этой странѣ сей­момъ. Если Александръ I имѣлъ право учредить никогда не существовавшій прежде финляндскій сеймъ и созвать его въ сессію, то это одно уже доказываетъ, что онъ въ то время уже былъ государемъ Финляндіи и ему рѣшительно незачѣмъ было еще договариваться съ сеймомъ объ ея при­соединеніи ... Что нибудь одно: или Александръ I, русскій императоръ, имѣлъ право учреждать финляндскій сеймъ, но тогда онъ уже сталъ раньше государемъ Финляндіи и ему уже незачѣмъ было договариваться съ сеймомъ объ ея присоеди­неніи ; или онъ не былъ еще государемъ Финляндіи, но тогда онъ не имѣлъ права учреждать сейма, и всѣ постановленія сейма не имѣютъ никакого юридическаго значенія" (Рус­ское государственное право, т. I, 7 изд. 1909, § 18).

Единственно, что дѣлало отношеніе Финляндіи къ Рос­сіи юридически неопредѣленнымъ, это то, что не было юри­дическихъ точныхъ правилъ, нормирующихъ эти отноше­нія, не было установлено, какимъ образомъ должно совер­шаться обще-имперское законодательство, имѣющее силу и для Финляндіи, какимъ образомъ должно вообще осущест­вляться верховенство русской власти надъ финляпдской. Этотъ чрезвычайно пагубный пробѣлъ былъ, наконецъ, за­полненъ закономъ „о порядкѣ изданія касающихся Финлян­діи законовъ и постановленій общегосударственнаго значе­нія"17 іюня 1910 г.^[503]).

Законъ этотъ вполнѣ точно опредѣлилъ юридическое положеніе Финляндіи, какъ инкорпорированной, самоуправ­ляющейся провинціи Россіи. Изданный въ 1912 г. въ силу этого закона законъ о равноправіи русскихъ въ Финляндіи имѣетъ неоспоримую юридическую силу.

VI.

За исключеніемъ вопросовъ о реальной уніи, возбуж­давшихся по поводу положенія Финляндіи въ Имперіи, рус­скіе юристы до настоящаго времени очень мало занима­лись теоретическими проблемами федеральныхъ соединеній. Поскольку же, обычно случайно, русскіе писатели касались федеративныхъ конструкцій, они принимали- теорію Лабанда- Еллинека, которая, можно сказать, безраздѣльно господ­ствуетъ въ русской юридической литературѣ. Мы не знаемъ ни одной русской попытки дать хотя бы приблизительно самостоятельное построеніе федеративной теоріи.

Коркуновъ, напр., прямо признавалъ, что наилучшее разрѣшеніе вопроса о природѣ федеральнаго государства мы находимъ у Еллинека. „Признавъ, что государства мо­гутъ быть и не суверенными, отличительный признакъ го­сударствъ Еллинекъ видитъ во властвованіи по собственному праву и потому самостоятельномъ, не подлежащимъ ничьему надзору. Государство, напротивъ, и сдѣлавшись частью союзнаго государства, сохраняетъ самостоятельное право властвованія. Его властвованіе ограничивается союзной властью, теряетъ свой верховный характеръ, но сохраняетъ свою самостоятельность, безконтрольность. Союзной власти не принадлежитъ право контролировать, какъ осуществляютъ отдѣльныя государства оставшуюся за ними долю власти. Ихъ власть, какъ бы она ни была ограничена, принадлежитъ имъ не только quo ad exercitium, но и quo ad jus^[504]).

Повидимому, къ этому же мнѣнію склоняется и Кот­ляревскій; по крайней мѣрѣ, онъ сочувственно приводитъ опредѣленіе Рема, что федеральное государство есть „госу­дарство, составленное изъ нѣсколькихъ государствъ, которыя всѣ участвуютъ въ его державной волѣ". Такое федераль­ное государство Котляревскій считаетъ субъектомъ права и, подобно Лабанду, въ этомъ видитъ главное отличіе его отъ конфедераціи государствъ, представляющей лишь правовое отношеніе. „Союзъ государствъ (Staatenbund) есть лишь постоянное соединеніе отдѣльныхъ государствъ; при этой формѣ въ ея чистомъ видѣ требуется единогласіе всѣхъ входящихъ въ союзъ государствъ для измѣненія его устрой­ства — и, слѣдовательно, право выхода въ случаѣ несо­гласія"^l).

Въ самостоятельности, но не суверенности власти от­дѣльныхъ штатовъ, составляющихъ федеральное государство, не теряющихъ вмѣстѣ съ тѣмъ и своего государственнаго характера, видитъ отличительный признакъ федеральнаго государства и Кокошкинъ. „Союзное государство или феде­рація (federation, Bundesstaat) есть сложное государство, т. е. государство, само состоящее изъ государствъ. Вхо­дящія въ составъ федераціи государства подчиняются вла­сти федераціи, т. е. того цѣлаго, которое они образуютъ, но тѣмъ не менѣе сохраняютъ государственный характеръ; ихъ власть самостоятельна, но не суверенна. Федеративное госу­дарство можетъ возникнуть въ формѣ договора государствъ, ранѣе не связанныхъ другъ съ другомъ или связанныхъ только международной, конфедеративной связью. Но это не договоръ въ собственномъ смыслѣ слова, создающій лишь взаимныя права и обязанности, а соглашеніе, соз­дающее новое объективное право, которое затѣмъ допол­няется и развивается путемъ закона и обычая"^[505][506]).

Такъ же смотритъ на природу федеральныхъ госу­дарствъ и Байковъ. Члены федеральнаго государства отли­чаются, по его мнѣнію, отъ простыхъ самоуправляющихся территоріальныхъ единицъ тѣмъ, что „власть ихъ является юридически самобытной, первоначальной, непроизводной, и что дѣятельность ихъ подлежитъ отрицательному, а не по­ложительному контролю со стороны федеральной власти". „Союзное государство — не союзъ государствъ, исключаю­щій подчиненіе членовъ союза чужому верховенству; но оно сохраняетъ государственно - правовой характеръ за членами федераціи; юридическое взаимоотношеніе между ними пред­ставляется междувластнымъ, хотя и значительно уклоняю­щимся отъ современнаго международнаго права, въ виду господства верховной власти союза"^[507]).

VII.

Изъ всѣхъ федеративныхъ теченій, которыя имѣли мѣсто въ Россіи, настоящей природѣ федерализма, какъ по­литическаго объединенія, соотвѣтствовалъ лишь панславист­скій федерализмъ.

Идея общеславянскаго политическаго единства зароди­лась уже давно въ Россіи, и уже въ XVII вѣкѣ протаго­нистомъ ея былъ Юрій Крижаничъ, призывавшій Россію на борьбу противъ турокъ за славянъ^[508]).

Панславистскій федерализмъ очень опредѣленно началъ развиваться въ Россіи въ XIX в. съ эпохи движенія дека­бристовъ. Членъ тайнаго „Общества Соединенныхъ Славянъ"декабристъ И. И. Горбачевскій такъ опредѣлялъ цѣль Обще­ства : „Общество имѣло главною цѣлью освобожденіе всѣхъ славянскихъ племенъ отъ самовластья, уничтоженіе суще­ствующей между нѣкоторыми изъ нихъ національной нена­висти и соединеніе всѣхъ обитаемыхъ ими земель федера­тивнымъ союзомъ. Предполагалось съ точностью опредѣлить границы каждаго государства, ввести у всѣхъ народовъ форму демократическаго представительнаго правленія, соста­вить конгрессъ для управленія дѣлами Союза и для измѣ­ненія въ случаѣ надобности общихъ коренныхъ закоповъ, предоставляя каждому государству заняться внутреннимъ устройствомъ и быть независимымъ въ составленіи частныхъ своихъ узаконеній"^[509]). Основатель этого общества, П. И. Бори­совъ 2-й, на слѣдствіи показалъ: „Федеративный союзъ славянскихъ поколѣній, подобный греческому (очевидно, ахейскому), но гораздо его совершеннѣе, былъ моимъ про­жектомъ". На восьми-угольной печати Общества Соедипен­ныхъ Славянъ были обозначены восемь славянскихъ наро­довъ: русскіе, сербы-хорваты, болгары, чехи, словаки, лужи­чане, словенцы и поляки.

государствахъ, М. 1907; Ми-

временъ по XVIII в., взаимныя отношенія Панславизмъ 1878, V и сл.);

(Вѣстникъ Европы, 1879, III, 591 и сл.); Pechany Ad., szlavizmus multja es jelene, возникъ

СПБ. 1887; Ивановъ, I., Славянската взаимность въ б ор­бите и съборите

кн. V, VII); Tobolka, Slovansky sjezd ѵ Praze г о k и 1848, Прага, 1901, гл. I (стр. 1—37) очеркъ развитія идей славянской взаимности въ XIX вѣкѣ.

развился въ Россіи

Федералистическаго панславизма держались и члены Кирилло-Меѳодіевскаго Общества. Они сами такимъ образомъ характеризовали основныя цѣли этого общества: 1) „Такъ какъ цѣлью общества будетъ возвращеніе славянскимъ на­родамъ ихъ самостоятельности и нравственной свободы, то каждый членъ долженъ стараться распространять правиль­ныя идеи о свободѣ, основанной на христіанскомъ ученіи и на народномъ правѣ. 2) Такъ какъ эта свобода дости­жима для насъ и другихъ покоренныхъ племенъ только при соединеніи славянъ въ одно государство, основанное на ува­

женіи народности каждаго, то члены должны распростра­нять : а) понятія о правѣ каждаго изъ славянскихъ племенъ на самостоятельность ; б) пробуждать любовь къ славянамъ... и уничтожать... всякое предубѣжденіе, существующее между племенами; в) распространять памятники, пробуждающіе народность и сознаніе взаимнаго братства"^[510]).

Поскольку славянофилы представляли себѣ политиче­ское устройство объединеннаго славянскаго міра, они посто­янно склонялись къ федераціи славянскихъ народовъ. Это можно сказать даже о такомъ славянофилѣ, какъ Герценъ. Въ четвертомъ письмѣ о Россіи и Польшѣ онъ писалъ: „Въ виду романскаго и германскаго міра, собирающихся во едино, естественно, что неопредѣленная мысль славянской федерализаціи, родившаяся у западныхъ славянъ, окрѣпла и стала глубже входить въ сознаніе. Само собою разумѣ­ется, что мы говорили о вольномъ союзѣ равныхъ, мы ни­когда не говорили ни о завоеваніи, ни о рабскомъ присое­диненіи къ Россіи . . . Говоря о будущей славянской феде­рализаціи, я совершенно согласенъ съ вами, что этотъ во­просъ нельзя разрѣшить съ плеча и что въ его рѣшеніе входитъ весьма важнымъ элементомъ время. Я не думаю, чтобы славянскіе народы сразу были готовы вступить въ тотъ союзъ, о которомъ я говорилъ. Но если до него на­добно дойти рядомъ разныхъ независимыхъ формъ и от­дѣльныхъ сочетаній, я все же не вижу, отчего не имѣть будущій союзъ въ виду, какъ идеалъ, какъ широкую, покой­ную гавапь ? Вы полагаете, что лучше и естественнѣе было бы славянскому міру раздѣлиться на двѣ отдѣльныя части, т. е. по одну сторону была бы Россія, „славяне смѣшаные съ чудью и туранскими племенами", по другую Польша и „старые сла­вяне". Призваніе и поприще дѣятельности однихъ, — „огром­ныя плоскости Азіи до Тихаго океана. Назначеніе другихъ —

отпоръ германскому владычеству изавоеваніе Турціи". Герценъ не вѣритъ въ возможности такого соединенія Польши и западпыхъ славянъ, безъ Россіи; но „изъ этого никакъ не слѣдуетъ, чтобы западные славяне необходимо соедини­лись съ Россіей; но соединятся ли они въ противномъ слу­чаѣ федерально съ одной Польшей, это нисколько не рѣ­шенный вопросъ. Впрочемъ, "у нихъ есть все, что нужно, горы и моря, рѣки и границы, чтобы составить свою Дунай­скую и Карпатскую федерацію; и если они этого хотятъ, Пусть остаются независимыми. Ближайшее будущее можетъ быть таково; но развѣ мы не имѣемъ права идти мысленно дальше завтрашняго дня — и тогда естественно представля­ется вопросъ, зачѣмъ эти три славянскія федераціи и го­сударства, вопреки стремленію другихъ народностей, оста­ются посторонними, неужели такъ мало сродства въ ихъ крови, что они не ищутъ союза? Е. Жирарденъ недавно въ своей брошюрѣ предлагалъ союзъ цѣлой Европѣ, основан­ный на уничтоженіи постоянныхъ войскъ и всѣхъ между­народныхъ стѣсненій. Союзъ этотъ невозможенъ только по невѣжеству массъ и по узкимъ цѣлямъ правительствъ. — Вы заставляете меня желать славянскую федерализацію съ русской гегемоніей, для блеска Россіи, для ея могущества, значенія въ Европѣ ... Я же скажу вамъ мою мысль не оби­нуясь. Я только для нерусскаго славянскаго міра отъ всей души желалъ братскій союзъ съ Россіей для того, чтобы, когда гроза, которую никакая мощь въ мірѣ не остановитъ, грянетъ, они не были бы взяты въ расплохъ"^[511]). И снова, по поводу войны 1859 года Герценъ писалъ: „Ни Сла­вяне, ни Мадьяры не составляютъ ни сателитовъ, ни даже попутчиковъ германскому миру. Славяне — это гряду­щая часть человѣчества, вступающая въ исторію. Мадь­яры составляютъ какую-то самобытную случайность, они

имѣютъ столько же правъ на независимость, сколько Швей­царія, сколько Греція, сколько Молдо-Валахія. Разноплемен­ность въ вольномъ союзѣ, въ конфедераціи, ничего не значить; тессинецъ, гризонъ считаютъ себя гражданами единой и кантональной республики, точно такъ, какъ жи­тель Апенцеля или Лозанны. Стоитъ взглянуть на карту, чтобъ понять, что отъ Балканъ до Адріатики готовы звенья обширной конфедераціи съ славными берегами, съ есте­ственными границами и съ плодоноснѣйшей почвой"^[512]).

Объ обширномъ и нѣсколько фантастическомъ планѣ федераціи всей восточной части Европы, со включеніемъ большей части Австріи и всего Балканскаго полуострова, мечталъ Данилевскій, въ своей столь нашумѣвшей книгѣ, Россія и Европа. Отрицая возможность австрійской федераціи и федераціи австрійско-турецкой, онъ отстаивалъ идею федераціи общеславянской, въ которую Россія вошла бы только какъ членъ. Столицей всей федераціи долженъ быть Константинополь. Столицами же Россіи должны по- прежнему оставаться Петербургъ и Москва. Общеславянская федерація должна, по проекту Данилевскаго, быть соста­влена слѣдующимъ образомъ: 1) Русская Имперія съ присоединеніемъ всей Галиціи и венгерской Украйны; 2) Чехо-мораво-словакское королевство съ при­соединеніемъ сѣверо-западной части Венгріи (9 мил. жит.; 1,800 кв.мил.); 3) Сербо-хорвато-словенское коро­левство, состоящее изъ Сербіи, Черногоріи, Босніи,. Гер­цеговины, Старой Сербіи, Сѣверной Албаніи, венгерской Сербіи, Банатіи, Хорватіи, Словеніи, Далмаціи, Военной границы, Крайны, Горицы, Градиска, Истріи, Тріеста, двухъ третей Карпатіи, пятой части Штиріи до Дравы (8 мил.; 1,500 кв. мил.); 4)Болгарское королевство изъ Бол­гаріи, части Румыніи и Македоніи (6 мил.; 3,000 кв. м.);

5) Румынское королевство изъ Валахіи, Молдавіи, части Буковины половины Трансильваніи до Мороша, за­падной Бессарабіи, населенной молдаванами съ Дунайской дельтой и Добруджей (7 мил. жит.; 3,000 кв. м.); 6) Гре­ческое королевство съ присоединеніемъ Македоніи, всѣхъ острововъ Архипелага, Родоса, Крита, Кипра и азіатскаго берега Эгейскаго моря (4 мил.; 2,800—3000 кв. м.); 7) Венгерское королевство изъ Венгріи • и

Трансильваніи за исключеніемъ частей, принадлежащихъ къ Россіи, Чехіи, Сербіи и Румыніи (7 мил.; 3000 кв. м.); 8) Константинопольская провинція съ береговыми частями Румеліи, Малой Азіи, берегомъ Босфора, Мрамор­наго моря, Дарданеллами, Галлиполи и остр. Тенедосомъ (2 мил. жит.). Въ этомъ проектѣ не находитъ себѣ мѣста Польша^[513]).

ѴІП.

Намъ остается бросить общій взглядъ на смыслъ и значеніе развитія русскаго федерализма, имѣетъ ли онъ жизненное значеніе или есть надуманное, случайное, безъ всякаго будущаго теченіе

Мы неоднократно высказали уже нашр мнѣніе вообще о цѣнности и значеніи федеративныхъ формъ: являясь желанными для внесенія порядка въ тѣ отношенія, которыя еще находятся въ періодѣ анархіи, эти формы, сами по себѣ, далеки отъ совершенства, онѣ — лишь компромиссъ, лишь меньшее изъ золъ. Форма федеративная вся построена на соглашеніяхъ, на взаимныхъ уступкахъ, очень хрупка, неустойчива и слаба; для своего болѣе или менѣе нормаль­наго функціонированія она требуетъ совсѣмъ исключитель­наго духа законности и привычки населенія къ повиновенію законамъ и въ особенности рѣшеніямъ безпристрастнаго и нейтральнаго суда, разрѣшающаго конфликты между центральной и мѣстными властями. Но даже у народовъ наиболѣе способныхъ подчиняться закону и судебнымъ рѣшеніямъ, мы видимъ неизбѣжную эволюцію къ образо­ванію унитарнаго государства. Такова уже тенденція поли­тическаго развитія человѣческихъ обществъ.

Мы не думаемъ, что есть основаніе измѣнять этотъ общій взглядъ на федерализмъ спеціально по отношенію къ Россіи. Разсмотрѣніе эволюціи федеративныхъ формъ и идей съ достаточною ясностью намъ показало, что появленіе жизнеспособнаго федерализма есть лишь выраженіе роста унитарной идеи. Въ Россіи же федерализмъ мыслимъ, лишь какъ раздробленіе единой суверенной власти, и потому онъ долженъ быть безусловно осужденъ.

Разумѣется, унитарное устройство государства и поли­тическій централизмъ не одно и то же, и мы съ достаточной настойчивостью постоянно различали политическую децен­трализацію отъ федерализма. Если въ Россіи нужно про­тиводѣйствовать всякому федеративному теченію, какъ жизнеразрушительному, то, наоборотъ, слѣдуетъ всячески содѣйствовать разумному и цѣлесообразному самоуправ­ленію, какъ жизнь созидающему и утверждающему началу.

Самоуправленіе вообще есть самодѣятельность общества,

есть усиленіе интенсивности гражданской и политической энергіи, есть сила, устойчивость и жизненность обществен­наго порядка, ибо оно тяжесть управленія разлагаетъ на многія плечи, ибо оно создаетъ яркую и интересную жизнь, не въ одномъ центрѣ сосредоточенную, а разсѣянную во всей странѣ. Нѣтъ ничего болѣе анти-народнаго, какъ ис­ключительное поглощеніе всей національной жизни столи­цей: на милліонъ-два лицъ, могущихъ пользоваться благами столичной культуры, громадная масса народа, лишенная этихъ благъ -и осужденная на скудную и сѣрую жизнь провинціи. Центры художественной красоты, научной дѣя­тельности, культуры должны, несомнѣнно, быть многочи­сленными-

Но самоуправленіе и децентрализація должны, разу­мѣется, быть цѣлесообразно примѣненными. Для того же, чтобы быть правильно организованнымъ, самоуправленіе должно отвѣчать двумъ непремѣннымъ условіямъ. Одно условіе заключается въ томъ, что оно должно не ослаблять, а усиливать государственное цѣлое, не разъединять людей, а соединять ихъ, сближать въ общей солидарной работѣ; поэтому нужно высказаться противъ политической децен­трализаціи по племеннымъ, провинціально-національнымъ признакамъ; децентрализовать страну нужно не потому, что въ той или другой области живетъ населеніе съ силами отталкиванія отъ общаго центра государственной жизни, а по­тому, что имѣется въ странѣ, въ силу географическихъ, эко­номическихъ и т. п. условій, самостоятельные центры жизни, давши которымъ нѣкоторую политическую самостоятель­ность, можно создать живую дифференціацію политическаго устройства. Другое условіе, которому должна удовлетворять организація самоуправленія, заключается въ томъ, чтобы оно было построено не на абстрактныхъ принципахъ отвле­ченнаго, математическаго равенства условій избранія, оди­наковаго административнаго механизма и т. д., а чтобъ оно

сообразовалось со всею конкретной обстановкой децентрали­зуемой области, при чемъ всѣ условія расоваго, религіоз­наго, промышленнаго и т. и. характера были бы приняты во вниманіе.

Именно въ силу перваго условія, требуемаго отъ цѣ­лесообразно организованнаго самоуправленія, нужно без­условно высказаться противъ національной децентрализаціи Россіи. Въ данномъ случаѣ положеніе Россіи совсѣмъ иное, чѣмъ, скажемъ, Австро-Венгріи. Въ Австріи федерализмъ и національная децентрализація имѣютъ смыслъ и неизбѣжны именно потому, что тамъ нѣтъ безусловно господствующаго центра, нѣтъ имперской національности, и вслѣдствіе этого государство пе можетъ справедливо быть организованнымъ иначе какъ на политическомъ. равновѣсіи національностей.

Иное дѣло Россія, гдѣ области съ не русскимъ населе­ніемъ составляютъ окраины и имѣютъ ничтожное значеніе по сравненію съ общей массой имперскаго населенія, кото­рое, конечно, ни въ какихъ федеральныхъ и договорныхъ отношеніяхъ съ этими областями быть не можетъ ? Всѣ по­пытки сторонниковъ національной федерализаціи Россіи осно­вываются на произвольномъ утвержденіи національной пе­строты состава Россіи. Россія есть страна съ преобладающимъ, громадное большинство составляющимъ русскимъ населе­ніемъ и съ незначительнымъ меньшинствомъ инородческимъ. Чтобы ослабить этотъ фактъ, совершенно произвольно дѣлятъ русскую національность на три національности, которыя со­ставляютъ лишь варіаціи одной національности.

Въ пользу этого нашего взгляда мы могли бы привести мнѣнія двухъ лицъ, которыя никакъ не могутъ быть заподо- зрѣны въ томъ, что они разрѣшали данный вопросъ съ чисто эгоистической или односторонней точки зрѣнія и не имѣли въ виду дѣйствительной политической справедливости. Въ третьемъ письмѣ о Россіи и Польши Герценъ писалъ (въ 1859 г.). „Всѣ государства въ мірѣ составились очень незаконно

и очень насильственно, такъ что если передать дѣла при­ращеній Франціи и Англіи на разборъ гражданской палаты, то мы сведемъ ихъ на какую-нибудь гальскую деревушку и на англо-саксонскую рыбачью слободку. Въ Лондонѣ во время крымской войны продавали карту Россіи, въ которой ярко были обозначены всѣ поземельныя приращенія ея со временъ татарскаго ига. Ядро Россіи, или настоящая бла­гопріобрѣтенная Русь была обозначена около Москвы верстъ на сто, остальное все взято силой. „Помилуйте, го­ворилъ я одному здѣшнему публицисту, какого вы маху дали, и Москва также захвачена силой, настояіцая Россія это часть Новгородскаго и Бѣлозерскаго уѣздовъ". Если мы будемъ раздроблять государства на основаніи незаконнаго роста ихъ, одинъ только и останется въ своихъ границахъ Косьма безсеребрянникъ, ничего не стяжавшій, — это респу­блика Санъ-Марино".

Въ очень дѣльной статьѣ, Общерусская куль­тура и украинскій партикуляризмъ (Русская мысль, 1912, № 1), П. Струве прекрасно доказалъ, что „рус­ское прогрессивное общественное мнѣніе должно энергично, безъ всякихъ двусмысленностей и поблажекъ, вступить въ идейную борьбу съ „украинствомъ", какъ съ тенденціей осла­бить и отчасти даже упразднить великое пріобрѣтеніе нашей исторіи — общерусскую культуру". „Я, — писалъ этотъ ав­торъ, — сознательно и рѣшительно высказываюсь противъ за­остренія этихъ „областныхъ" тенденцій до политическаго и культурнаго партикуляризма, отрицающаго общерусскую куль­туру, ея органъ и символъ, — общерусскій языкъ, и стремяща­гося областное украинское начало поставить въ одинъ рядъ и на одну ступень съ національной стихіей, которая, по моему глубокому убѣжденію, въ единой Россіи должна быть въ этомъ смыслѣ единой". „Общерусскій языкъ, въ его обоихъ проявленіяхъ, и какъ письменная κocvηи какъ κoιvηразговорная, есть для русскихъ племенъ языкъ болѣе

чѣмъ государственный, есть языкъ общекультурный и обще­народный". „Естественное, „стихійное" развитіе, опираю­щееся на могущественный процессъ въ экономической жизни, благопріятствуетъ общерусскому языку. Вѣдь не слѣ­дуетъ забывать, что онъ языкъ не только государственности, но и новой хозяйственной культуры. Капитализмъ разговари­ваетъ и будетъ разговаривать не по-малорусски, а по-русски. Помимо этого, поскольку капитализмъ привлекаетъ на украин­скую почву великорусское населеніе, онъ этимъ самымъ непосредственно вноситъ въ первоначальную этническую цѣльность Украйны извѣстное разложеніе, могущественно уси­ливающее общерусскій элементъ въ ущербъ малорусскому".

„Для меня, — продолжаетъ авторъ, — не подлежитъ сомнѣнію, что одна изъ главныхъ, и образовательныхъ, и практическихъ, задачъ начальной школы заключается въ томъ, чтобы всякаго русскаго пріобщать къ органу русской культуры, русскому языку, и что къ этому нужно стремиться всѣми разумными способами. Это нужно такъ же, какъ знаніе ариѳметики, это есть, если можно такъ выразиться, обязательная общегражданская грамотность". „Языкъ „Пол­наго Собранія Законовъ", языкъ Пушкина, Гоголя, Тургенева и Льва Толстого, будучи, по своей лингвистической основѣ, великорусскимъ, — по своему культурно - историческому значенію есть общій русскій языкъ, есть ?oιvηвсѣхъ рус­скихъ народностей, входящихъ въ составъ Россійской Им­періи".

Мы тоже полагаемъ, что всѣ эти попытки на мѣсто языка громаднаго, въ скоромъ времени мірового оборота поставить языки, которые, конечно, имѣютъ свои достоин­ства, но являются языками изолированія, языками отчужде­нія, осуждаются всѣми условіями современнаго существова­нія, борются со всѣмъ ходомъ, исторіи. Исторія неизмѣнно оріентируется въ направленіи ко все большей политической интеграціи. Нѣкоторыя гигантскія государства, представля­

ющія собою сильныя и смѣлыя расы, повидимому, движутся къ поглощенію міра; націи же, рамки и честолюбіе которыхъ остаются на прежней ступени, должны примириться съ тѣмъ, чтобы видѣть свое положеніе среди другихъ народовъ мало- по-малу уменьшающимся или присутствовать при своемъ собственномъ паденіи, платя своей абсолютной стушеван- ностью за тѣнь самостоятельнаго существованія, которую за­хотятъ гарантировать имъ великія державы. Историческія условія болѣе не способствуютъ пустымъ панегирикамъ, моднымъ въ ХѴІІІ вѣкѣ, о моральномъ и интеллектуальномъ превосходствѣ и счастьѣ небольшихъ государствъ. Нынѣ нужно смотрѣть дѣйствительности прямо въ глаза, нужно принимать во вниманіе дѣйствительное положеніе малень­каго государства среди возникающихъ или существующихъ великихъ державъ, а не играть съ абстракціей небольшого государства среди другихъ малыхъ государствъ.