Разрушение н созидание

С. Франк считает, что именно этим путем идут все социальные утопии, переносящие на закон и меры государственного принуждения функцию спасения человечества*. Именно в этих устремлениях кроется секрет трагического перерождения поначалу оптимистических и гуманных социальных идеалов: попытки человеческими средствами построить «царство божие на земле» не только оказываются неосуществимыми, но и приводят к прямо противоположным результатам — разнузданному торжеству сил зла и царству ада на земле.

Попытки построить новый идеальный мир наталкиваются на сопротивление старого реального мира, поэтому, прежде чем начать строить новое, уничтожают старое. Но это старое в значительной мере совпадает с общими условиями несовершенного мирового бытия вообще — в социальном плане того самого «Курятника», несовершенного и хрупкого, о котором говорил В. Розанов, комментируя Легенду о Великом инквизитореч Разрушение старого мира затрагивает сущностные основы мира, ассоциируемые разрушителями с мировым злом. В этом заключено главное заблуждение* утопизма: на месте уничтожаемого мира делается попытка заново построить идеальное и совершенное бытие — «Хрустальный дворец», построить из «ничего». і

В ходе утопических преобразований происходит еще одна важная подмена, никак не предусмотренная первоначальным планом:, сама конечная цель — царство абсолютного добра — постепенно начинает исчезать из сознания, заслоняясь эмоциями, необходимыми для прохожденияя тяжелого пути к ее осуществлению. Власть постепенно переходит в руки людей; психология и характер- которых адекватны тому жестокому и кровавому делу, которое осуществляется; эти люди не думают уже ни о чем другом, кроме сохранения всеми средствами собственной власти5**. Это естественный итог всей грандиозной попытки преобразования: неудача в достижении идеала вызывает отчаянную и жестокую реакцию, а отказ от идеальных ценностей спускает творческую мысль на уровень психического или даже бессознательного. Неизбежный редукционизм, упрощение человеческой природы (отказ от ее божественной ипостаси) пробуждают звериные начала в человеке.

Тогда и происходит отказ от нравственных оснований политико-правовой деятельности и «естественно-правовых» норм, право- воспринимается как относительное и инструментарное явление. Толкуя слова «преступления нет, а значит, нет и греха, а есть лишь только голодные», Розанов прямо связывает эту интуицию', Достоевского с теорией «относительности преступления», согласна которой последние ничем не выделяются из длинного ряда других; социальных фактов и обусловлены средой, воспитанием и внешни-* ми обстоятельствами.

53 Там же. С. 294.

зиждущее начало в историю, на место бессознательных сил, в нем действующих»280.

Разрушители мира привыкают к все нарастающей волне разрушений, а задача построения нового мира отодвигается в неопределенное будущее, заменяясь первичной задачей разрушения, фактически бесконечного, ибо до конца неосуществимого. Вместо царства добра возникает общежитие, основанное на безграничном деспотизме, и разрушение оказывается реальной единственной основой утопизма и первым следствием его реализации. Какая же альтернатива может быть противопоставлена такому повороту событий и идей?

Христианское сознание принципиально отвергает возможность создания идеального и совершенного порядка, который может в действительности возникнуть только вне пределов позитивного права. Несовершенный («земной») закон, однако, наиболее адекватен столь же несовершенному «естественному» порядку вещей, существующему в мире, и именно поэтому он в состоянии устранять эти несовершенства. Вплоть до наступления нового высшего этапа спасения бытия именно этот земной закон имеет обязательную силу: «"естественное право" живет и действует вплоть до окончательного преображения мира и уже в силу этого является эсхатологически ориентированным»281.

Такому качеству «естественного права», как неизменность, единственной адекватной ситуацией может стать только вечность, но тогда прекратится процесс движения к идеалу и время остановится. С точки зрения христианского сознания это и будет всеобщим преображением, представляющим идеал для христианской политики.

Консервативное сознание принимает этот идеал, чтобы преодолеть свою двойственность и оторваться от «низменных», но практических целей, навязанных обыденной политической жизнью.

Пока сознание остается в пределах психологических наблюдений и переживаний, оно не выходит из сферы обыденного существования и в состоянии констатировать только разнообразие существующих правовых форм. Однако для того, чтобы установить, выявить регулятивные начала права, необходимо преодолеть границы эмпирического мира и выйти в область нравственности и идеальности, т.. е. как раз в сферу «естественного права»282. Этот переход, однако, не означает отказа от веры в реализм права, напротив, особенный характер нового реализма (суперреализма) заключен в двойственности правового сознания, соответствующей двойственности христианской жизни: дуализм между благодатью и законом, эти между благодатью и природным бытием. Христианский реализм, как считает С. Франк, вовсе не является преклонением пе-* | ред миром, но выражает уверенность в реальности и действенности благодати и сверхличном бытии, из чего одновременно проистекает также и убеждение в несовершенстве и относительности всех человеческих преобразований. Тем самым получается, что из абсолютного радикализма и мистичности христианского сознания исходят и внемирные установки мысли, и трезвый реализм в оценке реформ, осуществляемых в пределах земного мира и средствами, взятыми из него283.