§ 1. Нигилизм как социальное и правовое явление: генезис формы и содержания

Как уже отмечалось, правосознание российских граждан крайне де­формировано, неустойчиво и эклектично, ибо в нем заключены, с одной сто­роны, множество устаревших стереотипов, не отвечающих более роли и на­значению права в современном механизме социального регулирования, а с другой, многочисленные веяния новейших тенденций, в большинстве своем популистски отражающих характер нашего «смутного» времени и субъек­тивные умонастроения и позиции различных слоев на Указе Президента РФ от 10 января 2000 года № 24 “О Концепции национальной безопасности Рос­сийской Федерации” селения ^,.

Отмечалось также и то, что во множестве противоречивых умонастрое­ний, позиций, взглядов и мнений в последние годы наиболее рельефно про­являет себя достаточно острая, если не сказать тотальная, социальная про­блема правового нигилизма, все чаще и чаще обозначающая себя в качестве негативного социально-правового феномена, подрывающего устои стабиль­ности и правопорядка в государстве и обществе.

Между тем, завоевав необычайно широкую популярность, названное понятие, - отмечает К.Г. Федоренко, - остается в отрыве от самого явления, вне должного и всестороннего анализа своих свойств, объективных форм вы­ражения, роли и значения в сложном механизме общественной жизни ^[18][19]. Это же обстоятельство констатируют Н.И. Матузов и А.В. Малько, методологи­чески точно указывающие на то, что комплексно и всесторонне проблема правового нигилизма «...в учебной литературе по теории государства и права

до сих пор не рассматривалась. В научном плане она также в должной мере пока не исследована» ¹. В итоге необходимое, операциональное и строго на­учное понятие (определение) правового нигилизма в обыденном или деловом обороте все более «обрастает» художественно-публицистическими эпитета­ми: «вопиющий» ^[20][21], «неослабевающий» ^[22], «элитарный» ^[23], «нравственный» ^[24], «политический» ^[25], «языковый» ^[26]и т.

Нерешенность проблемы точного определения сути и свойств нравст­венного и (или) правового нигилизма в теории, нередко, приводит к сложным коллизиям на практике, так как вопрос о сути и содержании понятия «право­вой нигилизм» уже стал предметом судебного разбирательства ^[27].

Если суммировать все многообразие позиций и мнений, высказанных (в свое время) по поводу проявлений нравственного, правового и т. п. нигилиз­ма, то, в настоящее время, ядро его понятийных конструкций, в основном, включает в себя следующие формулировки ^[28]:

• правовое отчуждение ^[29];

• особый тип восприятия (правовой и (или) социальной - Л.Л.) действительности и ее оценки *;

• отрицание ценности всего сущего, ценности смысла, какой-либо целесообразности, направленности изменений в мире ^[30][31];

• пренебрежительное и неуважительное отношение к требованиям закона, дефект правосознания^[32];

• скептическое, равнодушное или негативное отношение к праву, неверие в его потенциальные возможности решать (разрешать) социальные проблемы ^[33];

• отрицание общепринятых ценностей и идеалов, существующих норм общепринятого общественного поведения и распространенной в обще­стве культуры^[34];

• устойчиво-пренебрежительное или иное негативное отношение к праву ^[35].

Верно отражая те или иные стороны социального нигилизма как мно­гогранного идейно-психологического и социального феномена, названные подходы, тем не менее, не дают цельного, комплексного и адекватного пред­ставления об истинных свойствах, сути и содержании данного явления, по­зволяющего методологически точно идентифицировать те или иные прояв­ления (формы выражения) правового, нравственного, политического и т. п.

нигилизма в общественной жизни, исследовать причины его возникновения и функционирования, взаимосвязи с другими социальными явлениями.

В данной связи, безусловно, прав П.А. Горохов, указывающий на то, что уже сегодня необходимо «...придать этому явлению статус специфиче­ского предмета социально-философского познания и выработать адекватные онтологические, гносеологические, аксиологические и методологические принципы его анализа» ¹, ибо отсутствие пристального и стабильного внима­ния к подобного рода проблемам неизбежно приводит к тому, что «народ те­ряет уважение к своей власти или начинает питать к ней даже презрение...

В качестве исходных моментов такого анализа, на наш взгляд, необхо­димо принять единство исторического и логического подходов в научном ис­следовании, ибо известно, что в основе логического всегда лежит историче­ское, историческое проникает в логическое, не только взаимодействует C ним, но и соединяется с ним ^[38]. Соответственно, при анализе сути социальных явлений нельзя «забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное явление в истории возникло, какие главные этапы в своем развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь» ^[39], ибо без исто­рического воспроизведения действительности a prioriисключается возмож­ность логического осознания ее закономерностей, но и без логического OC-

мысления объективного хода истории невозможно вскрыть внутренние при­чины и механизмы закономерного ее движения.

Нигилизм извечен и многолик в своих проявлениях ¹. В зависимости от того, какая из социальных ценностей отрицается, он может быть нравствен­ным, правовым, политическим, идеологическим, религиозным и т. п. И хотя нигилистическое сознание едино в силу единства стоящей за ним цели, в ре­альности оно проявляется в формах столь же разнообразных ^[40][41], сколь разно­образны характеры тех, кто разделяет его позиции.

В историческом срезе все нигилистические явления, как представляет­ся, могут быть сведены к четырем основным типам (либерализма, реализма, витализма и нигилизма разрушения) ^[42], которые, в принципе, можно рассмат­ривать как основные ступени генезиса единого процесса, который условно можно назвать нигилистической диалектикой.

Так, два десятилетия до и два десятилетия после середины XIX века можно рассматривать как период влияния и расцвета либерализма, типич­нейшим представителем которого можно считать Дж. С. Миля.

Период реализма хронологически занимает вторую половину XIX века и, с одной стороны, представлен социалистическими мыслителями, с другой, философами и популяризаторами идеи реализма.

Витализм в форме символизма, оккультизма, художественного экс­прессионизма и других (нигилистических, по сути) эволюционных и мисти­ческих учений впервые заявляет о себе в пределах 1875 года и в течение практически полувека является одним из наиболее важных идеологических течений ^,.

Наконец, собственно нигилизм разрушения уходит своими корнями в первую четверть XIX века ^[43][44]. Однако как самостоятельное и действительно социально значимое течение, как негативный, по сути, социальный феномен общественно-политической мысли, названный нигилизм наибольшее свое распространение, получил в XIX-XX столетии в Западной Европе и в России.

Именно нигилизм разрушения явил цивилизации не столько феномен отрицания общепринятых ценностей, сколько в «чистом виде» ярость ниги­листического социума против всего творения и цивилизации. Ярость, кото­рая, по мнению самих нигилистов, не может быть удовлетворена до тех пор, пока не сведет их к абсолютному ничто. Именно в чистом, разрушающем, по сути, нигилизме, в отличие от либерализма, реализма или витализма, разру­шение старого порядка и упразднение Абсолютной Истины (абсолютного порядка) становится не столько прологом, сколько самоцелью нигилистиче­ского социума.

Принципы подобного разрушения были, прежде всего, обоснованы Ф.

Глубокая идея заложена в подобном определении понятия «нигилизм», - отмечает О.Р. Гулина, — ибо нигилизм возникает там, где жизнь обесцени­вается, где потеряна цель и нет ответа на вопрос о смысле жизни, о смысле существования самого мира. Нигилизм — это явление, связанное с переоцен­кой высших ценностей, именно тех ценностей, которые только и наполняют смыслом все социальные действия и стремления людей ^[48].

В данной связи далеко не случайно, что автор трактата «Европейский нигилизм» М. Хайдеггер связывал нигилизм, прежде всего, со смертью хри­стианского Бога, когда этот «христианский Бог» утрачивает власть над пред­назначением человека^[49].

Более того, проводя сравнение между верой в Бога и нигилизмом, Хай­деггер априорно отдает предпочтение последнему как «долговечному собы­тию», как господствующей истине о том, что все прежние цели сущего по­шатнулись. В данной связи нигилизм, - по Хайдеггеру — это свободная и чис­тая задача установления новых ценностей, освобождение от прежних ценно-

23 ∙

стей как освобождение для некой переоценки всех этих ценностей. Отсюда, нигилизм для Хайдеггера по своей сущности - основное движение в истории Западной Европы. И это движение обнаруживает такую глубину, что его раз­вертывание может иметь следствием только мировую катастрофу ¹.

Европа и Америка, смогли устоять перед этим мощным потоком раз­рушающего нигилистического сознания. Мировой катастрофы не случилось, ибо Европа, а также Америка противопоставили тотальному разрушающему нигилизму свободу и самодовлеющую ценность личности, свободу слова, ка­тегорию правового государства и гражданского общества, в контексте со всеми преданиями истории своей страны. Русский же народ этот поток отри­цания, ненависти и разрушения захлестнул, так как, с утратой идеи правосла­вия, соборности и духовности, только в России был утрачен национальный идеал, не стало связи с истоками, с прошлым.

То, что в Европе с течением времени несло благо и процветание, в Рос­сии на неблагоприятной социальной почве дало самый отрицательный ре­зультат. Пройдя как течение философской мысли, как определенный поло­жительный заряд (по переоценке «устаревших» социальных ценностей) Аме­рику и Европу, только у нас нигилизм явился в таких безобразных и крайних, разрушающих проявлениях. Более того, в своих крайних, разрушающих формах, - отмечает Н.А. Бердяев, - «...нигилизм есть характерно русское явление, в такой форме неизвестное Западной Европе», так как только «рус­ский» нигилизм изначально отрицал и Бога, и дух, и душу, и нормы, и выс­шие ценности, а русское искание правды жизни всегда принимало нигили­стический и откровенно разрушающий, по сути, характер ^[50][51].

Высказанные в Европе «революционные» идеи нигилизма были более чем «благодарно» восприняты и содержательно «развиты» российской ин-

теллигенцией. Особо «постарались» в этом контексте Д.И. Писарев, Н.Г. Чернышевский, И.С. Тургенев, Л.Н. Толстой и др.¹

Именно идеолог, или как отмечали его современники «коновод россий­ского нигилизма», Д.И. Писарев сформулировал основные идеи (принципы), своего рода «ultimatum»современного ему российского нигилизма. Нигили­стический по сути «аристократизм» духа его критики подвергал абсолютно­му отрицанию любую «постепенность», любое «приспособленчество», «со­глашательство», не признавая, в принципе, никакого «революционного сло­ва» - только «дело» (и «дело» абсолютного разрушения) — вот альфа и омега российского нигилиста, революции как формы «общечеловеческой солидар­ности» ^[52][53].

Сущностная характеристика подобного нигилизма была дана в знаме­нитом сборнике «Вехи», вышедшем в 1908 году. Один из его авторов, а именно С.Л. Франк, подчеркивал, что русский интеллигент не знает никаких абсолютных ценностей, никаких критериев, никакой ориентировки в жизни, кроме морального разграничения людьми поступков, состояний на хорошие и дурные, добрые и злые. Морализм этот есть лишь отражение ее (интелли­генции - Авт.) нигилизма. ...Под нигилизмом я разумею, отрицание или не­признание абсолютных ценностей^[54].

И хотя названный автор апеллирует в указанном суждении исключи­тельно к нигилизму интеллигенции, как к наиболее образованной части рос­сийского общества, истинные корни нравственного, правового и т. п. ниги­лизма как объективного социального недуга, имманентно присущего (созна­нию и поведению) подавляющей части социума, уходят в далекое прошлое, неизбежно проявляя себя в виде неотъемлемой части менталитета всего рос­сийского общества, практически на всех этапах его исторического развития.

Нигилистическое по сути и форме отрицание ценности закона, ценно­сти моральных устоев и норм, неверие в их потенциальные (регулирующие) возможности со временем (с начала XIX в.) столь прочно укоренилось в соз­нании российского народа, что это не могло не найти объективного своего отражения в устном народном творчестве (пословицах и поговорках).

Предельно точные по своей аксиологической сути пословицы: «Закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло», «Там и закон, где судья знаком» ¹, «В суд пойдешь - правды не найдешь», «Судье полезно, что в карман полез­ло», «Земля любит навоз, лошадь овес, а судья принос», «В суд ногой - в карман рукой», «Где закон, там и обида (преступление)», «Законы святы, да судьи супостаты», «Судиться - не Богу молиться; поклоном не отделаешься», «Поп ждет покойника богатого, а судья тягуна тороватого», «Обычай выше закона», «Нужда свой закон пишет», «Законы задним числом не пишутся», «Была бы спина, найдется и вина», «Бумага все стерпит», «С бедным не дру­жись, с богатым не судись» и т. п., достаточно точно отражают как истинное правовое сознание российского общества на том или ином историческом сре­зе, так и его истинную веру в потенциальные возможности права, как соци­ального регулятора ^[55][56].

В.Б. Романовская также справедливо указывает на то обстоятельство, что непомерные расходы, связанные с судебным спором (с представлениями народа о возможностях судебной защиты в дореформенном (1864 г.) суде) нашли свое адекватное отражение в народных поговорках: «Богатому идти в суд - трын-трава, а бедному долой голова», «Пошел в суд в кафтане, а вышел — нагишом». Соответственное, нигилистическое, по сути, отношение демон­стрировал народ и к «народным заступникам» - адвокатам: «Заступить за­

ступил, а пять рублей слупил», «Наши правы, а сто рублей дали», «Каждый крючок, ловит свой кусок» и т. п.¹

При этом извечное, нигилистическое по форме и сути, неверие, нередко подавляющей части российского населения, в потенциальные возможности права лишь отчасти может быть объяснимо традиционно низким образова­тельным уровнем населения и практически таким же уровнем его общей пра­вовой культуры, препятствующими ему объективно и адекватно оценить вы­сокие социальные возможности права.

Истинные причины нравственного, правового, религиозного и т. п. ни­гилизма российского общества, прежде всего, заключаются в реальной оцен­ке социумом тех повседневно складывающихся, повторяющихся, устойчивых общественных несправедливость отношений, в которых праву (или иным на­званным социальным регуляторам), несмотря на все декларации в этом во­просе, если и придавалась роль социального регулятора, то далеко не в той степени, чтобы воспитать к уважение и социальную потребность в постоян­ном к нему обращению. Правовая необеспеченность, исконно тяготевшая над народом, была для него своего рода школой. Вопиющая одной половины за­конов научила его ненавидеть другую, он подчиняется им как силе. Полное неравенство перед судом убило в нем полное уважение к законности ^[57][58].

Именно в данной связи самые передовые мыслители России, характе­ризуя правовую культуру российского общества на том или ином этапе его исторического развития, традиционно указывали на то, что идея закона (за­конности, порядка, стабильности и т. п.) в народе всегда скорее ассоциирова­лась с главой государства, монархом (извечная, достаточно наивная, по сути, идея российского патернализма - Л.Л.), нежели с юридическими нормами и возможностями судебной (юридической) защиты.

Представление о праве как обязательных к исполнению и, несомненно, обладающих высшей «юридической» силой указаниях «начальства» столь долго культивировалось и накапливалось в историческом опыте российского народа, что в общественном, правовом и в обыденном сознании социума прочно укоренилось понимание права исключительно как приказа (веления) государственной власти ^,.

Нигилистические крайности в понимании социального назначения пра­ва, как уже отмечалось, были традиционно присущи и российской интелли­генции, которой уж никак нельзя «попенять» ни на низкий образовательный уровень, ни на отсутствие необходимой правовой культуры.

Так, фактически лозунгом российского правового нигилизма стало из­вестное, и не потерявшее своей актуальности, высказывание А. Герцена о том, что жить в России и не нарушать законов нельзя, ибо «русский, какого звания он ни был, обходит или нарушает закон всюду, где это можно сделать безнаказанно; совершенно также поступает и правительство» ^[59][60].

Еще ранее, П.Я. Чаадаев спрашивал: «Каким же образом, скажите, мог­ли зародиться хотя бы самые элементарные понятия справедливости права, какой-либо законности под управлением власти, которая со дня в день могла превратить в рабов целое население свободных земель?» ^[61].

Не менее известны и нигилистические, по сути, суждения о праве Л.Н. Толстого, который не раз называл его «гадким обманом властей» ^[62], а также слова М. Салтыкова-Щедрина о том, что суровость российских зако­нов смягчается необязательностью их исполнения^[63].

Не избежал «вируса» нигилизма в своих суждениях и один из извест­нейших теоретиков права В.А. Кистяковский, который, поставив перед собой цель найти весомые аргументы именно в защиту социального назначения права, тем не менее, вступая в явное противоречие с поставленной целью, со­вершенно осознанно пишет о том, что в России: «Право не может быть по­ставлено рядом с такими духовными ценностями, как научная истина, нрав­ственное совершенство, религиозная святыня» ^,.

Не менее известный русский юрист И.А. Покровский, характеризуя те или иные проявления (нарастающего) российского нигилизма, с известной долей тревоги и боли писал «...мы свысока и с презрением относимся к пра­ву. Мы целиком в высших областях этики, в мире абсолютного, и нам нет никакого дела до того в высокой степени относительного и несовершенного порядка человеческого общения, которым является право» ^[64][65].

Идеологические «чаяния» российской интеллигенции по нигилистиче­скому разрушению основ государства и права на практике, как известно, осуществил Сергей Нечаев, причем в соответствии с российским менталите­том и столь успешно, что до сих пор представляется исследователям неким мифом, если не демоном из глубин самого ада, жизнь которого была испол­нена безграничной жестокости и безнравственности, проявляемыми для «пользы революции».

Достойным «продолжателем» дела С. Нечаева был и идеолог анархизма М. Бакунин, «диалектически развивший» в своем труде «Катехизис револю­ционера» леденящую душу апологию нечаевизма, цинично, в частности, ут­верждая, что: «Наша цель - ужасное, полное, неумолимое и всеобщее разру­шение», поэтому «...возложим наше упование на вечный дух, разрушающий и уничтожающий, потому что он есть скрытый и вечно творящий источник всякой жизни. Страсть к разрушению есть страсть творческая».

Полагаем, в том же контексте должны быть восприняты, не менее из­вестные, высказывания князя-анархиста П.А. Кропоткина, утверждавшего, что «...закон не имеет никакого права на уважение людей», так как «все и так развращены нашей жизнью из-под палки закона, который все предвидит и все узаконяет: наше рождение, наше образование, нашу любовь, дружбу и т. д., что если так будет продолжаться, то человек вскоре утратит всякую спо­собность рассуждать и всякую личную предприимчивость» ¹.

Именно в духе этой «творческой» страсти наиболее последовательные сторонники С. Нечаева и М. Бакунина, нигилистические по сути убийцы, гордо именующие себя «анархистами», активно терроризировали правящие, и не только, классы Европы и России всю последнюю четверть XIX века. Именно в духе этой «творческой» страсти реализовал свои идеи бывший юрист В.И. Ульянов (Ленин), искренне восхищавшийся С. Нечаевым.

Доказано, что во многом именно итогом духовного, нравственного, ре­лигиозного и правового разложения общества стали известные события ок­тября (ноября) 1917 года, субъективно именуемые то «Великой Октябрьской Социалистической Революцией», то «октябрьским переворотом».

Именно потому, что народ не имел здорового правосознания, утратил идеалы веры и нравственности, а государство и общество не было надежно защищено устойчивыми правовыми процедурами и институтами, государст­во и правопорядок в России удалось так быстро разрушить. В тех же госу­дарствах, где все это было, подобного октября 1917 года произойти не могло, а если бы даже и произошло, то не повлекло бы за собой столь далеко иду- ~ 2 щих, разрушительных по сути, последствии .

Не менее весомый «вклад» в нравственное и правовое разложение (раз­рушение) российского общества, в генезис духовного, правового, нравствен­ного, религиозного и т. п. нигилизма в России внесли и первые декреты со- ^[66][67]

ветской власти. Известно, что именно В.И Ленин редактировал примечание к статье 5 Декрета о суде № 1, в котором однозначно указывалось, что: «Отме­ненными признаются все законы (здесь и далее выделено мной — Л.Л.), про­тиворечащие декретам ЦИК Советов, PC и Kp. Деп. и Рабочего и Крестьян­ского Правительства, а также программам-минимумам Р.С.-Д.Р. Партии и Партии С.Р.» ¹. Между тем, среди этих «...всех отмененных законов» был, к примеру, и один из наиболее совершеннейших в истории Российского госу­дарства: «Устав Уголовного судопроизводства» (1864 г.), нормы которого по- прежнему служат эталоном юридической техники целым поколениям рос­сийских процессуалистов.

В этом же контексте (идеологии разрушения) были выдержаны и мно­гочисленные публикации новых идеологов «социалистической законности», «революционного правосознания» и «революционной целесообразности», в которых, в частности, указывалось, что «разбить вдребезги старый суд — ору­дие врага и наши цепи - это первый долг Революционеров...» ^[68][69], а при от­правлении правосудия, как отмечал А.А. Сольц, — «...мы должны проверять норму закона с точки зрения той революционной целесообразности, которая помогает нам в деле (революционного - Авт.) строительства» ^[70].

Соответственно, вместо законов, — которые, по меткому выражению П.И. Стучки, - были «беспощадно сожжены» ^[71], для революционных судей (в качестве императивных ориентиров правоприменительной деятельности) должны были последовать лишь «...технические инструкции и руководства, в которых (для них — Авт.) обязательны лишь самые общие места».

Более того, - с гордостью отмечал П.И. Стучка *, — «...мы уже имеем целый ряд таких инструкций вместо прежних законов: инструкции для на­родных судей, для карательных отделов, ...и т. д.» ^[72][73].

В плане исследования генезиса нравственного и правового нигилизма в России, достаточно симптоматичным выглядит тот факт, что «технические» инструкции «...для судей» и «...для карательных отделов» следуют в рассу­ждениях названного автора в едином синонимическом ряду.

Показательным в этом плане выглядит и «судебный» процесс по обви­нению в государственном мятеже целого кавалерийского корпуса под коман­дованием легендарного командарма Ф. Миронова. Обвиняя в предательстве и мятеже весь корпус, выступающий в качестве государственного обвинителя член Реввоенсовета Республики И. Смигла, в частности, потребовал от суда: «Для всех солдат комендантской сотни так называемых «янычар», вину ко­торых персонально разобрать нельзя (здесь и далее выделено мной — Авт.), но которые, безусловно, виновны..., требую расстрела через десять по списку. По отношению к остальным красноармейцам — расстрела через двадцать по списку с зачислением остальных, которые не будут оправданы по суду в тыловое обеспечение...» ^[74]. Чрезвычайный трибунал в принципе со­гласился со всеми указанными требованиями, руководствуясь не столько (от­сутствующими) законами, сколько все той же революционной целесообраз­ностью и революционным правосознанием.

О том, что подобная практика отправления «правосудия» в эти годы скорее носила характер системы, а не единичного случая свидетельствует, в частности, и директива старшего помощника Прокурора Верховного Суда

СССР Н. Кузьмина (1924 г.), который обращает внимание подчиненных ему прокуроров на то, что «в практике (прокурорского надзора — Авт.) не имело место ни одного случая (выделено мной - Авт.) опротестования приговоров военных трибуналов по несоответствию наказания суровости репрессии...» ¹.

Своеобразное понимание (новой) законности было дано и в известном постановлении ЦИК и CHK СССР от 25 июня 1932 года «О революционной законности», в котором революционная законность одновременно рассмат­ривалась и как одно из важнейших средств укрепления пролетарской дикта­туры, и как средство защиты интересов рабочих и трудящихся крестьян, и как средство борьбы с классовыми врагами трудящихся (кулачеством, пере­купщиками-спекулянтами, буржуазными вредителями) и их контрреволюци­онной политической агентурой ^[75][76].

И дело здесь даже не в том, что в качестве приоритетов правовой защи­ты в указанном постановлении указывались лишь «пролетарская» диктатура и «интересы» рабочих и трудящихся крестьян, а в том, что и данное поста­новление ЦИК и CHK СССР было насквозь декларативным, ибо на деле, как, например, отмечает в своем докладе, подготовленном после инспекционной поездки в Среднюю Азию, Главный военный прокурор Орловский, и в 1934 году «...люди брались под арест сотрудниками О1Т1У прямо-таки полками (выделено мной - Авт.) вместо того, чтобы разобраться и свести дело к изо­ляции организаторов и актива»^[77].

Отметим, доклад представлен руководству страны еще до принятия пе­чально известного постановления ЦИК СССР от 5 ноября 1934 года «Об Особом совещании при Народном комиссаре внутренних дел» и постановле­ния ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года, которым по делам о террористиче­ских актах против работников советской власти фактически свертывались все правовые гарантии правосудия.

О том, что в период действия «сталинской» Конституции (1936 г.), внешне наполненное глубоким социальным смыслом, право скорее терпели как необходимое декоративное украшение, как формальный атрибут «благо­пристойного» с виду государства, чем реально следовали его предписаниям, полагаем, написано немало и вряд ли стоит повторяться в этом вопросе ^,.

К примеру, Э.Ю. Соловьев прямо указывает на то, что «важнейшим ферментом в процессе утверждения сталинизма как системы аппаратно­диктаторской власти был правой нигилизм» ^[78][79]. Более того, уже к началу 30-х годов, по его мнению, правовой нигилизм полностью распространился как в сознании аппаратных верхов, так и трудящейся массы^[80].

Причину столь быстрого распространения нигилизма в сознании рус­ских людей Э.Ю. Соловьев видит в процессе деклассации населения России, связанную напрямую с I мировой и гражданской войнами. Правовой ниги­лизм 30-х годов, как отмечает автор, имел следующие особенности: 1) право считалось неполноценной и даже ущербной формой регулирования общест­венных отношений; 2) отрицался гуманистический смысл права, его направ­ленность на защиту личной независимости; 3) правовой нигилизм носил ха­рактер патернализма - понимание власти как «родной», «отеческой» ^[81].

Командно-бюрократическая система общества «развитого социализма» также не столько боролась с правовым нигилизмом, сколько по-своему опи­ралась на него, ибо те или иные его проявления органично вписывались в общую (бюрократическую) систему управления государством.

Циничными и нигилистическими по сути, в данной связи, выглядели отдельные «научные изыскания» советских ученных, перманентно навязы­вающих научному, и не только, сообществу в качестве «достоверных» тезисы о том, что отчуждение к праву есть неотъемлемая черта лишь западных де­мократий, так как «...результаты социологических исследований, проведен­ных в ряде буржуазных государств, показали, что значительная часть об­щества (здесь и далее выделено мной. - Л.Л.), прежде всего, трудящиеся массы, рассматривают право как чуждый, враждебный им социальный институт. Исследования P. Tpecca — Италия, В Капуена — ФРГ, В. Шамблис­са, В. Бустаманте - США и др., свидетельствуют о том, что в бюрократиче­ском государстве не может сформироваться доверие к праву» ¹.

О том, насколько распространенными были подобные тенденции в на­шем, бюрократическом по сути государстве официальные идеологи, естест­венно, умалчивали.

Достаточно в «застойные годы» был «обоснован» официальной совет­ской наукой и, как представляется, весьма актуальный с позиций современ­ной российской действительности и проводимых государством «реформ», те­зис о том, что: «Наиболее ярким выражением моральной деградации капита­лизма является рост преступности, распространение наркомании, порногра­фического бизнеса и т. п. Разложение человека ведется под лозунгом «свобо­ды» личности, утверждения крайнего индивидуализма и эгоцентризма» ^[82][83].

Как бы в противовес прогрессирующей «моральной деградации» капи­тализма, для советских граждан «руководящая и направляющая сила нашего общества», однозначно закрепляла в качестве программного, общеобязатель­ного и подлежащего безусловному тиражированию «в массах», следующего идеологического официоза: «Простые нормы нравственности и справедливо­сти, которые при господстве эксплуататоров уродовались или бесстыдно по­пирались, коммунизм делает нерушимыми жизненными правилами как в от­

ношениях между отдельными лицами, так и в отношениях между народа­ми» ¹.

Не выдержав испытания временем, названные идеологические штампы рухнули под воздействием «перестроечных» и «постперестроечных» процес­сов в нашей стране периода конца 80-х начала-середины 90-х годов, остро обнаживших весь комплекс проблем, связанных с пренебрежением к праву. Длительное кризисное состояние российского общества, растущая социаль­ная напряженность, постоянная экономическая нестабильность, региональ­ный сепаратизм, все более возрастающая сложность криминогенной обста­новки, морально-психологическая неустойчивость общества, отчуждение власти от населения не только способствуют проявлению, ранее скрытых форм правового и нравственного нигилизма, но и постоянно воспроизводят и приумножают качественно новые его формы. Расхлябанность власти и насе­ления, всеобщий произвол, своеволие и непорядок во власти, извечная кор­румпированность чиновников, полное игнорирование в общественных отно­шениях нравственных, правовых и иных социальных регуляторов, как отме­чают авторы академического курса по общей теории права, достигли крити­ческой точки, за которой начинаются стихия, хаос, разлад ^[84][85].

В данной связи проблема борьбы с нравственным и правовым нигилиз­мом за последние годы объективно приобрела характер угрозы национальной безопасности, на что правомерно обращается внимание в Указе Президента РФ от 10 января 2000 года № 24 «О Концепции национальной безопасности Российской Федерации»^[86].

В данной связи, как правильно указывает К.Г. Федоренко, как в науч­ном, так и в практическом ключе необходим комплексный теоретико-

36 правовой анализ правового нигилизма, органично дополненный не только идейно-психологическим, но и философским, антропологическим, онтологи­ческим и аксиологическим методами ¹.

Как известно, нигилизм (от лат. nihil - ничто) в широком смысле озна­чает отрицание (непризнание в качестве действительной социальной ценности) общепринятых социальных ценностей, идеалов, принципов, мо­ральных, правовых, религиозных и т. п. норм, культуры, установленного правового и (или) общественного порядка и т. д. ^[87][88][89]. В этом же (негативно от­рицающем — Л.Л.) плане нигилизм, как социальное и правовое явление, оп­ределяет подавляющее большинство российских исследователей.

К примеру, Н.Л. Гранат определяет правовой нигилизм как «...направ­ление общественно-политической мысли (здесь и далее выделено мной - Л.Л.), отрицающей социальную и личностную ценность права и считающей его наименее совершенным способом регулирования общественных OTHOine-

- 3

НИИ» .

По мнению Н.В. Варламовой, правовой нигилизм представляет собой не только направление общественно-политической мысли, отрицающей со­циальную ценность права, но «также свойство, состояние общественного сознания» ^[90].

Отчасти, с ней солидарен В.А. Туманов^[91], который, тем не менее, счита­ет необходимым уточнить свою позицию в вопросе о том, что правовой, или юридический, нигилизм, это «...скептическое и негативное отношение к пра-

ву вплоть до полного неверия в его потенциальные возможности решать со­циальные вопросы так, как того требует справедливость» ¹.

В том же контексте исследует правовой нигилизм В.Б. Ткаченко, также определяющий его как одну из форм общественного сознания, имеющую свою структуру, носителей, уровни, характеризующиеся совокупностью чувств, представлений, настроений, переживаний, эмоций по поводу непри­знания либо отрицания правовых форм регуляции, и выдвигающую альтер­нативные праву идеи и способы организации общественных отношений ^[92][93].

Отметим, во-первых, каждый из указанных авторов прямо указывает на общественный (социальный) характер правового нигилизма, объективно проявляющий себя в поддающихся правовой и (или) нравственной оценке общественных отношениях.

Во-вторых, симптоматично то, что в качестве объективного критерия потенциальных возможностей права В.А. Туманов кладет во многом нравст­венную, по сути, категорию справедливости, подчеркивая тем самым, с од­ной стороны, неразрывную связь нравственной и правовой составляющей ни­гилизма как социального явления, с другой стороны, неразрывную связь пра­ва и нравственности в механизме социального регулирования.

В-третьих, В.Б. Ткаченко точно отмечает, что нигилизм не просто от­рицает общепринятую систему социальных ценностей, он выдвигает в каче­стве альтернативы свои (субъективно-значимые) идеи и способы организа­ции (регулирования) складывающихся общественных отношений.

В отличие от указанных авторов, И.И. Карпец и А.Р. Ратинов, опреде­ляя правовой нигилизм через категорию правового негативизма, подчерки­вают именно активную противоправную тенденцию личности ^[94].

Во многом с ними солидарна А.И. Долгова, которая определяет ниги­лизм как формальное отношение к праву, а носителя правового нигилизма как лицо в деятельности руководствующегося лишь своими желаниями и ин­тересами ¹. По сути, в том же (личностном) аспекте определяет нигилизм и П.П. Баранов, согласно позиции, которого правовой нигилизм - есть дефор­мация (искажение) правового сознания, предполагающая первоначальный, небольшой запас правовых знаний, (личностно) осознанное игнорирование требований закона, исключающее (негативный -Авт.) правовой умысел ^[95][96].

В академическом курсе по общей теории государства и права, изданном (в 1998 г.) под общей редакцией профессора М.Н. Марченко, нигилизм, рас­смотренный в качестве общесоциального явления, также определяется как отрицательное отношение субъекта (группы, класса) к определенным цен­ностям, нормам, взглядам, идеалам, отдельным, а подчас и всем сторонам че­ловеческого бытия^[97].

Более того, развивая это суждение, Н.И. Матузов, как представляется, достаточно точно выделяет две предельно значимые стороны исследуемого явления, указывая, в частности, на то, что нигилизм это - а) одна из форм мироощущения и б) социального поведения личности (группы, класса или общества в целом)^[98].

Нравственный и правовой нигилизм — это разновидности социального нигилизма как (общего) родового понятия. Соответственно, суть правового нигилизма как разновидности (родового понятия) социального нигилизма, определяется указанным автором (Н.И. Матузовым) как общее негативно­отрицательное, неуважительное отношение к праву, законам, норматив­

ному порядку, причины которого — в юридическом невежестве, косности, отсталости, правовой невоспитанности основной массы населения.

Отметим, что, применительно к определению сути правового нигилиз­ма, Н.И. Матузов не указывает специально на то, что его также следует рас­сматривать: а) как одну из форм (деформированного, по мнению ряда уче­ных ^[99]) мироощущения личности (группы, класса или общества в целом - Л.Л.) и б) как форму социального (негативного по сути - Л.Л.) поведения личности (группы, класса, общества).

Между тем, продуктивность такого подхода к определению сущности (сути, основы) правового нигилизма, как представляется, более чем очевид­на, ибо только названные составляющие предельно точно и полно вскрывает диалектическую взаимосвязь, и взаимообусловленность личностного нача­ла (внутреннего, субъективного по сути и форме) в определении (той или иной) формы нигилизма и его внешнюю (социальную, поведенческую) форму проявления, позволяющую идентифицировать данное правовое и со­циальное явление именно как явление объективной реальности, как ту или иную форму собственно нигилизма.

Личностный (субъективный) момент нигилизма, как правило, прояв­ляющий себя в субъективном надменно-пренебрежительном, высокомерном, снисходительно-скептическом, неуважительном (и т. п. негативном) отноше­нии к праву, есть неотъемлемое свойство деформированного правосознания личности, социальной группы, класса, общности или общества в целом, бо­лее не воспринимающих право (правопорядок) в качестве базовой, фунда­ментальной ценности, способной к справедливому (в их понимании) урегу­лированию (гармонизации) противоречивых общественных отношений.

Социальный (поведенческий) признак нигилизма - есть внешняя, по­веденческая, социально обозначившая себя (в той или иной степени интен­сивности), форма проявления, как деформированного правового сознания, так и реального отношения (социального поведения) личности (группы, общ­

ности, класса) к праву, законам и установленному государством и обществом нормативному и (или общественному) порядку.

Вне этой внешней составляющей любая из «форм» нигилизма остается «вещью в себе», никак не проявляя и не обозначая себя в сфере обществен­ного (социального) бытия, ибо известно, что лишь постольку, поскольку я проявляю себя, постольку я вступаю в область действительности, вступаю в сферу подвластную законодателю. Помимо своих действий я совершенно не существую для закона, совершенно не являюсь его объектом¹. Поэтому, именно в поведении человека выражается даваемая им оценка общепринятых норм морали, нравственности и права. Соответственно, никак не проявляя себя, не выражая свои (негативные) свойства вовне и не являясь в силу этого предметом оценки, деформированное мироощущение (правосознание) лич­ности (корпоративной группы, класса или общества) aprioriне может рас­сматриваться в качестве (положительного или негативного) социального яв­ления, ибо сущность всегда является, а явление - существенно.

Отсюда, первым сущностным признаком (правового и нравственного) нигилизма, вне зависимости от его вида или формы его проявления, является свойство отрицания (непризнания) субъектом оценки той или иной соци­альной ценности, как обязательного для себя (социального) регулятора.

Вместе с тем, Н.И. Матузов^[100][101], справедливо, обращает наше внимание на то, что не всякое отрицание является негативным по сути социальным фено­меном и, соответственно, формой проявления нигилизма. Диалектическое, прогрессивное, объективно обусловленное потребностями общественного развития отрицание устаревших догм (норм, знаний, отживших порядков и т. п.), более не соответствующих объективным потребностям поступатель­ного развития и проявляющее себя через диалектику известного закона «от­рицания-отрицания», никак не может быть воспринято в качестве той или

РОССИЙСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ БИБЛИОТЕКА

иной формы проявления социального нигилизма, ибо изначально соответст­вует объективным, прогрессивным потребностям (интересам) личности, го­сударства и общества. Поэтому, в каждом конкретном случае именно катего­рия объективно-субъективного интереса и стоящей за ним объективной (со­циальной) потребности, служит (должна служить) тем объективным критери­ем, который позволяет беспристрастно судить о характере и социальном зна­чении того или иного отрицания в социальном поведении личности (общно­сти, класса или социума в целом).

То, что подобное отрицание выступает в качестве социально-значи­мого, а не сугубо индивидуального (личностного) идейно-психологического, явления формирует еще один значимый признак нигилизма, указывающий на то, что вовне подобное отрицание обязательно выступает как негативная форма (подчеркнем!) общественного сознания.

Еще одним характерным признаком правового, нравственного и т. п. нигилизма, который в той или иной мере нашел свое отражение в юридиче­ской литературе, является степень, т. е. интенсивность, категоричность и бескомпромиссность отрицания, с преобладанием в нем субъективного, чаще всего индивидуального (личностного) начала

Отражая не столько количественную, сколько качественную характе­ристику данного социального феномена, названное свойство, во-первых, объективно проявляет себя через ту или иную форму (социально опасную по степени ее проявления) отрицания (разрушения) установленной ценности, во- вторых, позволяет объективно судить о границах (пределах) деформации ин­дивидуального и (или) общественного сознания. Коррелирующим признаком достоверности подобной оценки служит признак массовидности отрицания, выступающий как объективный количественный показатель распространен­ности (повторяемости, устойчивости и т. п.) той или ной формы отрицания

(нигилизма), как критерий, позволяющий судить об истинной социальной значимости ценности того или иного явления для подавляющей части социу­ма. Выступая в качестве массовидного, негативного по сути социального фе­номена нигилизм объективно является длительным, нежелательным дестаби­лизирующим фактором, подрывающим устои правопорядка и стабильности в обществе.

Наконец, для понимания истинной сути (нравственного, правового и т. п.) нигилизма достаточно существенно то, что он не просто отрицает обще­принятую (общепризнанную) систему социальных ценностей, а выдвигает в качестве альтернативы свои (внесистемные) идеи (ценности) и способы организации (реіулирования) складывающихся общественных отношений.

Анализируя отдельные из названных признаков, К.Г. Федоренко пола­гает, что часть из них не лишена существенных противоречий и неточностей. В частности, он указывает на то, что история теоретического анализа право­вого нигилизма - это традиционно генезис сугубо негативного мировоззрен­ческого взгляда на этот неоднозначный, по сути, феномен, поскольку не только в обыденном, но и в доктринальном правосознании бытует стереотип, что «...нигилизм хорош только для разрушения, но не для созидания» ^,.

Между тем, по его мнению, глубокое теоретическое представление о правовом нигилизме должно включать не только его негативную характери­стику, но и его позитивную составляющую, сущность которой (ему) видится в том, что при помощи тех или иных форм проявления правового нигилизма регулятор (посредством канала обратной связи) получает объективную ин­формацию об эффективности функционирования управляющего сигнала, ко­торую затем использует для ликвидации отклонений от заданной цели, стре­мится к улучшению, оптимизации функционирования заданной программы.

В этом качестве правовой нигилизм, по мнению, К.Г. Федоренко, есть несомненный положительный показатель качества нормотворческой, ин­

терпретационной и правоприменительной деятельности органов государст­венной власти и местного самоуправления, их роли в жизни общества, без которого станет затруднительным поиск погрешностей и изъянов права ¹.

Надуманность такого подхода, как представляется, очевидна, ибо, при­няв его в качестве исходного метода при анализе тех или иных социальных явлений, можно найти несомненные положительные моменты и в тотальном кризисе экономики, и в войне (как концентрированном выражении экономи­ки и «неправильных» управляющих сигналах дипломатии), и в организован­ной преступности, и даже в обнищании подавляющей части российского на­селения, и в возрастающей прогрессии фактического вымирания нации.

Можно поставить под сомнение и следующее утверждение К.Г. Федо­ренко, суть которого заключается в том, что он считает явно ошибочным, не­однократно высказанный в специальной литературе, тезис о том, что чем ши­ре количественный охват субъектов, тем опасней нигилизм. По его мнению, ядро опасности правового нигилизма состоит не в количественном охвате (тысяч, миллионов) субъектов — носителей правового нигилизма, а в избы­точности его распространения в объеме правовой материи, т. е. чем больше сфер, областей (правовой материи) испытывает на себе это (разрушающее, по сути - Л.Л.) воздействие, тем выше угроза нигилизма для права в целом ^[102][103].

Очевидно, что при подобном подходе, с одной стороны, можно без особых усилий найти ту или иную степень (аксиологического) отрицания практически в каждой из отраслей российского права и на основе этого сде­лать, ложный, по сути, вывод о тотальном проявлении правового нигилизма в государстве и обществе, ибо в сфере его влияния в той или иной мере оказа­лась каждая (из возможных) отраслей права и объем его охвата, таким обра­зом, практически, равен 100% правовой материи. C другой стороны, игнори­руя или принимая в качестве второстепенных количественные показатели охвата (тысячи, миллионы субъектов) и степень повторяемости, устойчиво­

сти тех или иных форм нигилизма (качественные показатели), умышленно усредняя показатели их проявления за счет тех отраслей права, где он прак­тически не проявляет себя в качестве действительно значимого социального явления, можно искусственно, в угоду тем или иным интересам (скорее, субъективной заинтересованности отдельных субъектов) выводить «нужные» и «удобные» для власти показатели распространенности и социальной зна­чимости (опасности) данного социального феномена.

Достаточно спорными К.Г. Федоренко представляются и утверждения ряда ученых о том, что правовой нигилизм, как обязательный свой атрибут (признак, свойство), включает альтернативу (замену) права системой своих (социальных) ценностей и способов организации общественных отношений. Дискутируя в этом вопросе с Н.И. Матузовым и В.Б. Ткаченко, придержи­вающимися противоположных позиций, он, в частности, пишет о том, что отвержение права может происходить и без его замены альтернативой, ибо право настойчиво препятствует этому ¹. Более того, как бы в подтверждение правомерности данного вывода, он ссылается на следующее суждение Л.Н. Толстого: «В душу человека вложен один высший, очень простой, яс­ный и доступный всем закон, не имеющий ничего общего с предписаниями людей, называемыми правами и законами. Это закон любви к ближним давно был бы всеми усвоен, если бы не те коварные и зловредные усилия, которые делаются для того, чтобы скрыть этот закон от людей» ^[104][105].

Между тем, при буквальном толковании данного суждения, как пред­ставляется, с очевидностью следует вывод о том, что в качестве антитезы праву (правовым предписаниям), как социальному регулятору, Л.Н. Толстой противопоставляет нормы нравственности, как высший, ясный и доступный закон, как иной, более приемлемый, более ценностный для него, социальный регулятор, которому отдано предпочтение, в субъективно определяемой им очередности использования (возможных) социальных регуляторов.

Сказанное, требует анализа реального соотношения норм права и нрав­ственности, во-первых, в механизме социального регулирования, во-вторых, в контексте проблемы (свободы) выбора значимости и очередности действия тех или иных социальных регуляторов. Кроме того, при подобном подходе правовой нигилизм, прежде всего, проявляет себя как «нигилизм норматив­ный» (от категории - «норма»), как результат несоответствия установлений позитивного права принципам и стандартам права естественного. И в данном контексте на первый план выходит проблема функционирования «правового» и «неправового» закона. Проблема, ядром которой является вопрос о призна­нии или непризнании нигилизмом (формой его проявления) точное следова­ние субъекта (субъектов) требованиям естественного права и в то же время отрицание им ценности права официального, воплощенного в нормах закона, но не соответствующего его представлениям о праве естественном.

Тесно связанна с данной проблемой и проблема соотношения права и правового сознания, как составной части содержания права или (все же) ав­тономного идейно-правового феномена, пока не нашедшая своего разреше­ния в теории права. Между тем, без всестороннего разрешения данного круга проблем, исследование сути, содержания и форм проявления нравственного и правового нигилизма изначально лишено своей базы, и вместо раскрытия истинного содержания данного социального феномена способно привести к схоластическим и искусственно надуманным выводам.