§ 2. Категории «право» и «закон» в контексте проблемы правового нигилизма

Приступая к исследованию той или иной фундаментальной научной проблемы, необходимо, прежде всего, определиться в исходных моментах анализа, в его основополагающих категориях, так как необходимой предпо­сылкой исследования конкретных вопросов является достаточная ясность в постановке и решении вопросов общих, ибо кто берется за частные вопросы без предварительного решения общих, тот неминуемо будет на каждом шагу «натыкаться» на эти вопросы, требующие своего разрешения ¹.

Применительно к исследованию проблемы нравственного и правового нигилизма, как комплексного социально-правового явления, в качестве таких «общих», фундаментальных по сути, вопросов выступают категории: «пра­во» и «закон», «мораль» и «нравственность», требующие, во-первых, опреде­ления истинной своей сути и содержания, во-вторых, выяснения реального соотношения, как между собой, так и в механизме правового регулирования практических общественных отношений.

В условиях «классового», «бесклассового», «тоталитарного», «откры­того», «демократического» и т. п. государства и общества личности и соци­альные группы постоянно соприкасаются с правом — с его требованиями, за­прещениями и дозволениями. Между тем, само понятие права, его сущность и содержание все еще являются предметом острых научных дискуссий, ибо все попытки как «буржуазных», так и «советских» теоретиков определить истинные сущность и содержание права пока не увенчались успехом.

В свое время, вольно или невольно перефразируя одного из виднейших представителей психологической теории права Л.И. Петражицкого ^[106][107], это от­мечал западногерманский юрист К.А. Емге, справедливо указывая на то, что

еще Кант сожалел о том, что юристы все еще ищут (свое) определение пра­ва ^l, а полтора столетия философско-правовой дискуссии никак не облегчили решение этой задачи ^[108][109].

О том, что общепризнанное универсальное определение права, его дей­ствительные сущность и содержание и в наши дни являются серьезной науч­ной проблемой, пишут и авторы академического курса «Общая теория госу­дарства и права», изданного под редакцией профессора М.Н. Марченко.

Указывая на то, что наличие множественных определений права, сфор­мулированных под воздействием жизненных обстоятельств и отражающих различные стороны правовой жизни и подходы к ней, следует рассматривать как, несомненно, положительное явление. Названные авторы, безусловно, правы лишь в том, что подобный подход позволяет взглянуть на право сквозь призму веков, отразить в нем наиболее важные его стороны и черты, увидеть право не только в статике, но и в динамике ^[111].

Более того, ценность такого подхода, как представляется, уже не явля­ется предметом научных дискуссий, ибо хорошо известна методологическая формула: «...чем сложнее явление, тем большего числа определений оно требует для своего всестороннего и глубокого познания». Соответственно: «Дефиниций может быть много, ибо. множество сторон в предметах. Отсюда,

всякая вещь имеет множество «определений содержания», и, тем не менее, они «не содержат «всего объема вещи», не «исчерпывают» ее» ¹.

В данной связи, в принципе, можно было бы согласится с любым опре­делением права, если бы не одно, представляется достаточно существенное, обстоятельство. В целом ряде случаев авторы, формулирующие свое опреде­ление (дефиницию) права, никак не определяется в вопросе о том, что охва­тывается предлагаемой дефиницией — сущность или содержание права.

Между тем, именно в этом центральном вопросе теории государства и права (в том числе — и в контексте проблемы правового нигилизма) необхо­димы предельные ясность и точность, ибо, если сущность — это основа, суть процесса, то содержание - основные его элементы^[112][113].

Соответственно, признавая социальную ценность сущности (основы) права, можно по-разному (в том числе и с явно нигилистических позиций) трактовать и оценивать его элементы (содержание), и наоборот, верно опре­деляя содержание права, искусственно вуалировать его сущность (суть, ос­нову), отрицая тем самым ее (правовую и социальную) ценность. В этом же контексте ставит проблему и Н. Варламова. Верно отмечая, что правовой ни­гилизм по сути есть правовое отчуждение, в ходе которого происходит как бы отторжение права (как ценности), и общество стремится обойтись без не­го, указанный автор, тем не менее, задается вопросом: а что, собственно, от­торгается социумом? И хотя обычно ответ полагают само собой разумею­щимся, это по ее мнению, нами вполне разделяемом, далеко не так^[114].

В европейской правовой мысли, - отмечает Н.Варламова, — в наиболее общем виде различают (и противопоставляют) два типа правопонимания: юридический позитивизм и естественно-правовую школу. Сторонники пер­вого направления видят в праве совокупность (систему) норм, содержащихся

в законах и иных нормативных актах, исходящих от государства и защищае­мых от нарушения его властью {легистский или законный позитивизм), или, что во многом то же самое, принудительный порядок общественных отноше­ний {социологический позитивизм). Вторая, естественно-правовая, школа стремится дать содержательное обоснование устанавливаемого правом по­рядка, то есть найти некое надпозитивное (естественное) право, выступаю­щее по отношению к праву позитивному в качестве критерия его правовой (неправовой) оценки и оправдания.

Закономерно поставить вопрос, что именно отторгается обществом, где утвердился правовой нигилизм? В идеале речь может идти, по меньшей мере, о трех "нигилизмах": а) легистском, когда в социуме господствует негатив­ное отношение к действующему (официальному) законодательству; б) со­циологическом, когда люди полагают реально действующий правопорядок (который далеко не всегда совпадает с предписаниями законов) неправиль­ным и несправедливым и, наконец, в) о собственно правовом нигилизме, когда свобода и формальное равенство участников социального взаимодей­ствия не воспринимаются массовым сознанием как базовые ценности и осно­вополагающие принципы законодательного регулирования, когда отсутству­ют навыки и желание строить отношения на их основе

Таким образом, и с названных выше позиций, в том числе и в контексте исследуемой нами проблемы правового нигилизма, необходима ясность и точность в соотношении категорий «закон» и «право».

В годы господства «советской» идеологии практически общепризнан­ным в теории и юридической литературе являлось определение права, в ос­нове своей сформулированное еще А.Я. Вышинским, суть которого заключа­ется в том, что сущность права определялась как совокупность (позднее - система) общеобязательных норм, выражающих волю господствующего класса (позднее - всего советского народа) и обеспеченных государственным принуждением.

В различных модификациях, не затрагивающих (самого) существа на­званного определения, а именно - определения сущности права как (госу­дарственной) воли, эта дефиниция традиционно воспроизводилась в акаде­мических курсах по общей теории права, монографиях, учебниках и учебных пособиях и рекомендовалось в качестве методологической базы практически по всем дисциплинам ¹.

Более того, признав названное положение теоретически исходным (ба­зовым), советская юридическая (равно как и философская) теория исчерпы­вающе обосновали классово-волевые свойства (признаки) права, как непре­ложную аксиому всей советской юридической науки ^[115][116]. Достаточно были вскрыты в теории права и социально-психологические процессы, приводя­щие членов (экономически и (или) политически) господствующего класса к осознанным действиям по созданию права (оговоримся, институционально оформленного в форме закона - Л.Л.)^[117].

Отмечая, что право всегда создается благодаря целенаправленной дея­тельности людей, равно как и цель его, всегда состоит в определенном (необ­ходимом «создателям» права (читай, закона - Л.Л.) воздействии на поведе­ние людей, в целенаправленном регулировании их отношений между со­бой ^[118], представители науки общей теории права традиционно отмечали и то, что исходным пунктом и движущим фактором любой человеческой деятель­ности являются потребности ^[119].

Зарождаясь в общественных (прежде всего, материальных) отношени­ях, как в исходных началах, потребности характеризуются нами как неурав­

новешенное (неурегулированное или неадекватно урегулированное) состоя­ние системы *, объективно требующее приведения ее (системы - производст­венной, личности, социальной группы) в равновесие, в оптимальное функ­ционирующее состояние^[120][121].

Длительное время потребности (как неуравновешенное состояние сис­темы), существуя объективно, могут оставаться неосознанными: личностью, социальной группой, классом, и потому не приводят к осознанным действи­ям по созданию и овладению предметом удовлетворения потребности. Лишь, будучи осознанными, как объективная необходимость в преобразовании (в урегулировании), потребности приобретают характер осознанного, объек­тивно-субъективного по характеру интереса.

Интерес, формируясь в борьбе мотивов и целей ^[122], выбирает предмет и цель удовлетворения потребности. В качестве предмета удовлетворения интереса (а, соответственно, и потребности) может выступить и право, как система общеобязательных правил поведения (норм), призванных адекватно (объективной потребности и объективно-субъективному интересу) урегули­ровать имеющуюся неуравновешенность системы ^[123].

Если потребность осознана (личностью или социальной группой, клас­сом и т. п.) адекватно объективно существующей потребности, личный ин­терес (осознающего) индивида (или индивидов) и интерес, как объективная необходимость в преобразовании, совпадают и выступают как реальная сози­дающая сила. Соответственно, этому адекватно осознанному интересу, фор­мируются мотив и цель деятельности, выбирается предмет удовлетворения

потребности, проявляется воля к действиям по созданию и реализации пред­мета удовлетворения потребности (и объективно-субъективного интереса).

Если же потребность осознается (индивидом, социальной группой, классом и т. п.) неадекватно сложившимся (и требующим урегулирования) общественным отношениям дальнейшая «цепочка» социально-психоло­гических процессов (мотива, цели деятельности, предмета удовлетворения потребности и воли к соответствующей деятельности), нередко, соответству­ет не столько реально существующей потребности, сколько субъективному интересу (вернее, субъективной заинтересованности) той или иной лично­сти, социальной группы, класса и т. п. Объективно существующая потреб­ность (неуравновешенные общественные отношения) так и остаются неуре­гулированными, ибо объективная потребность и субъективная (личная, по сути) заинтересованность не совпали в мотивах, цели и средствах удовлетво­рения потребности, в действительно необходимых волевых действиях по преобразованию (урегулированию) общественных отношений.

Отсюда, именно воля (воплощающая в себе квинтэссенцию объектив­ного интереса или (всего лишь) субъективной заинтересованности, мотива и цели, а также, избранных средств удовлетворения потребности) объектив­но проявляет себя как суть, как основа процесса, как действительная сущ­ность права высшего порядка ^,.

И господствующие при тех или иных отношениях индивиды (классы, социальные группы, клики, кланы и т. п.), чтобы управлять (регулировать в своих интересах) всегда «должны придать своей воле, обусловленной этими определенными отношениями, всеобщее выражение в виде государственной воли, в виде закона, - выражение содержания которого всегда дается отно­шениями этого класса» ^[124][125].

Именно поэтому в социальном плане право никогда не бывает абст­рактным. Оно всегда выражает волю (и интересы) стоящих у власти соци­альных классов, кланов, групп или прослоек. Нет, и не может быть права «вообще» ^,. Понимаемое как воля, оно всегда конкретно, всегда реально ^[126][127].

Ничего не меняется в сущности права (как, возведенной в закон госу­дарственной воли) и там, где законы принимаются, так называемым, «народ­ным представительством», ибо, — как верно отмечает Г. Трипель, - и «эти за­коны, в конечном счете, определяют правительственные юристы, состав­ляющие проект закона, и юристы, заседающие в комиссиях парламента и на заседаниях парламента» ^[128], ясно понимающие, что право, как действительный регулятор общественных отношений, должно быть выражено как государ­ственная воля, ибо «воля, которая ничего не решает, не есть действительная воля...», а право и свобода действительны «...лишь как воля» государства ^[129].

Не менее убедителен в этом вопросе и Леон Дюги, бескомпромиссно утверждающий, что «...закон есть выражение не общей воли, которой не существует, не воли государства, которой также нет (выделено мной - Л.Л.), а воли нескольких голосующих человек. Во Франции закон есть воля 350 депутатов и 200 сенаторов, образующих обычное большинство в палате депутатов и сенате. Вот факт. Вне этого имеются лишь фикции и пустые формулы. Мы не желаем их» ^[130].

Нам могут, обосновано возразить, что (в выше приведенных суждени­ях) названные авторы говорят вовсе не о праве, сущность которого мы и оп­ределяем в данный конкретный момент, а об (официальном) законе, кото­рый, формально - есть выражение государственной воли, а реально — отра­жение воли лишь тех (экономически и (или) политически господствующих)

лиц, групп, клик, классов и т. п., которые в состоянии формулировать свою волю в виде закона. Что же касается (категории) права, то для постижения его сущности недостаточно знать содержание законодательства, т. е. эмпири­ческую действительность, ибо сущность права не может быть постигнута ни практическим правоведением, ни даже общей теорией права, если последняя не выйдет за пределы юридических категорий.

Соответственно этому, проблема соотношения права и закона основы­вается, в настоящий период, как уже отмечалось, на двух практически взаи­моисключающих подходах. Один из них, ориентирован на то, что именно го­сударство является единственным и исключительным источником права, что все то, о чем говорит государство через свои законы, — это и есть право (ре­альный регулятор общественных отношений). Это, так называемая, «норма- тивистская» теория права («позитивный легизм»), в рамках которой право понимается «узко», исключительно как официальный закон. Другой подход, основывается на том, что право, как регулятор общественных отношений, считается «по меньшей мере, относительно независимым от государства и закона или даже предшествующим закону («естественно-правовая концеп­ция»). Например, в качестве надысторического естественного права или в качестве права общественного, социально-исторически обусловленного, ро­ждающегося в объективных общественных отношениях» ^[131].

Естественно, что государство при таком понимании права не только не рассматривается в качестве единственного творца права, но и, наоборот, само объявляется повсеместно связанным или, по крайней мере, значительно ог­раниченным в своих действиях естественным правом, благодаря которому оно и выводит или, скорее, формулирует право официальное, из объективно существующей экономической, социально-политической или иной социаль­ной действительности.

Именно в данной связи В.С. Нерсесянц, один из наиболее последова­тельных критиков устоявшегося определения сущности права (как государ­ственной воли - Л.Л.), в свое время выдвинул (и продолжает отстаивать) те­зис о том, что в современный период развития государства и общества целе­сообразно иметь «как минимум» два определения понятия права, первое из которых содержало бы характеристику права до и независимо от закона как объективно обусловленного специфического социального явления, а второе — характеристику права в ее официально признанной общеобязательности, т. е. право в качестве официально установленного закона ¹.

«Первая из характеристик, - по мнению В.С. Нерсесянца, - наиболее адекватно выражена в определении права как объективно обусловленной, но­сящей социально классовый характер и выражающей требование справедли­вости общей меры (формы, нормы), свободы (выделено мной — Л.Л.); вто­рая - в определении закона (права в форме закона) как официального (госу­дарственно-властного, выражающего государственную волю господствую­щего класса, формально определенного и общеобязательно-нормативного) выражения и установления права, наделенного законной силой» ^[132][133].

Из сказанного, на наш взгляд, следует нескольких достаточно значи­мых, в том числе для определения сути правового нигилизма, выводов.

Во-первых, В.С. Нерсесянц, однозначно различает: а) право, как меру свободы и равенства, правда, еще не оформленную в виде закона, но, тем не менее, уже являющуюся правом (т. е. реальным регулятором общественных отношений), и б) право, институционально оформленное в форме закона, сущность которого составляет вся та же, признаваемая и им, воля господ­ствующего класса.

Очевидно, что в первом определении речь идет о, так называемом, есте­ственном праве, сущность которого, по мнению В.С. Нерсесянца, составляет (социально обусловленная) мера свободы. Во втором, - о воле, нормативно оформленной в виде закона, санкционированного государством, сущность которого составляет государственная воля, а, соответственно, стоящие за ней интересы и потребности (либо субъективная заинтересованность), стоящего у власти экономически и политически господствующего класса.

Во-вторых, если быть до конца последовательным, и то, и другое пра­во, уже: а) объективировано в системе норм, формально определенных зако­нодателем или социально обусловленных (иначе названные правила поведе­ния (нормы) просто не могут обозначить себя в качестве регулятора), б) об­щеобязательно (иначе оно просто не регулятор); в) обеспечено принуди­тельной силой (иначе в силу каких предписаний к его соблюдению можно принудить несогласных с данным правом ¹); г) является (реальным) регуля­тором общественных отношений, ибо «воля, которая... волит лишь абст­рактно всеобщее, ничего не волит, и не есть, поэтому воля» ^[134][135].

В-третьих, право в форме закона и право естественное — равны по своим юридическим свойствам и, следовательно, признаваемы в качестве общеобязательного правила поведения, как отдельными индивидами, так и государством (в лице его органов), хотя в первом случае, право институцио­нально оформлено как государственная воля, как закон; во втором, катего­рия государственной воли «уступает» место мере свободы, тоже выступаю­щей как объективное право, но, как видно, добровольно (или в силу иных ре­гуляторов?) признаваемое индивидами или их социальными группами в ка­честве правового регулятора, вне зависимости от наличной государственной воли, признающей или не признающей эту меру свободы.

Названные выше идеи не являются чем-то принципиально новым в тео­рии права. Хорошо известными, к примеру, являются суждения К. Маркса о том, что в классовом обществе носителями права являются не только господ­ствующие классы, организованные в государство, но и угнетенные классы, которые свое обычное право могут (подчеркнем, потенциально могут!) пре­вратить в закон при определенных условиях. Поэтому, в классовом госу­дарстве и обществе обычное право «восстает не против формы закона, - оно, скорее, восстает против своей собственной неоформленности. Форма закона не противоречит этому содержанию, но только оно не приобрело еще этой формы» ^,.

Из сказанного, для сторонников «широкого» понимания права, законо­мерно следовали выводы о том, что: а) правом (т. е. регулятором) является воля не только господствующего класса, но и негосподствующего (в данный момент) класса; б) закон всегда является формой выражения государствен­ной воли господствующего класса; в) не господствующий класс не сможет воплотить содержание своего права в форму закона до тех пор, пока не овла­деет государственной властью, хотя это и не исключает влияния негосудар­ственной воли на государственную, а, следовательно, и наличия в действую­щем законе отдельных элементов негосударственной воли.

Противоречивость подобного понимания естественного права особенно явно проявляет себя, в том, что, с одной стороны, приверженцы «широкого» понимания права настаивают на его: безусловной «нормативности», регули­рующем воздействии, общеобязательности и т. п. свойствах, как уже реально действующего права (регулятора), с другой, все же стремятся воплотить свое «общеобязательное» и, казалось бы, равное по юридическим свойствам «пра­во» в форму закона, т. е. реализовать именно как государственную волю ^[136][137].

В данной связи, в теории права представляет интерес тезис о том, что создает право (как регулятор) не общественная воля вообще, не естествен­ный обычай и т. п. сентенции, (скорее всего, политико-идеологического ха­рактера), а именно государственная воля, и право всегда возникает в ре­зультате деятельности государственной власти. Центральная мысль назван­ных суждений предельно ясна: для того, чтобы начать действовать, чтобы получить всеобщее признание в качестве регулятора общественных отноше­ний, право естественное должно быть выражено в виде государственной во­ли, в виде закона, санкционированного государством.

Спрашивается, в чем тогда смысл и социальное назначение естествен­ного права? Зачем право, которое, по мнению его сторонников, итак является действенным регулятором общественных отношений, которое есть призна­ваемая, в том числе государством, общепризнанная и социально обусловлен­ная мера свободы и равенства, право, которое независимо от государства «волит» (регулирует отношения индивидов, социальных групп или классов), так уж необходимо возводить в официальный закон, придавая ему значение и свойства государственной воли (свойства закона)? Зачем вообще нужен за­конодатель, если, уже, имеется право, которое вне зависимости от наличия государственной воли, адекватно регулирует систему общественных отно­шений, право, которому обязано подчиняться и государство, безусловно, признающее его самодостаточность и социальную ценность?

Наконец, в качестве «естественно-правового» или все же «законода­тельного» (от категории - «закон») следует воспринимать нигилизм, отри­цающий ценность официально установленных властью законов, однако, без­условно, признающий регулирующую ценность естественного права. Или, наоборот, признающий лишь ценность, официально установленного властью закона, но отрицающий регулирующее (и, соответственно, ценностное) воз­действие, так называемых, естественных прав? Соответственно, являются ли обязательным и регулирующим правом, так называемые, «неправовые» зако-

59 ны и будет ли правовым (или все же - «законодательным»?) нигилизмом их нарушение (неисполнение, несоблюдение) социумом?

Проблема ответа на эти и другие вопросы требует адекватного своего разрешения еще и потому, что практически никто не отрицает как диалекти­ческой взаимосвязи, так и определенных различий закона и права, которая еще более проявляет себя при анализе содержания права, определение кото­рого, равно как и определение его сути в настоящее время, является не меньшей научной и практической проблемой.

Большинство советских ученых, определяясь в содержании права, тра­диционно считало, что оно представляет собой лишь систему правовых норм. Любые попытки расширить подобное понимание права (за счет включения в его содержание правовых отношений ¹или, например, правосознания ^[138][139]) вос­принимались категорически отрицательно и длительное время не находили широкой поддержки в общей теории права. Достаточно интересным в данном отношении представляется генезис взглядов, одного из наиболее видных тео­ретиков советской правовой науки Д.А. Керимова.

Так, категорически возражая (в 1966, 1972 гг.) сторонникам «широко­го» понимания права, названный автор достаточно уверено пишет о том, что: «...ни конкретные правоотношения, ни тем более правосознание, не обладая «всеобщностью выражения» ^[140], нормативностью, не могут служить офици­альным, общим и равным «масштабом» ^[141]поведения людей. Лишь нормы права (выделено мной — Л.Л.) в своей системе составляют право, которое на­ходит выражение в законах и иных нормативных актах государства и реали­зуется в правоотношениях. Если же нормы права наряду с правосознанием и

60 правоотношением признать лишь одним из «проявлений» права», формой выражения или реализации права, то, что же тогда считать самим правом?» ¹.

Казалось бы, позиция Д.А. Керимова в этом вопросе предельно ясна - содержание права: это исключительно нормы. Однако она же кардинально меняется к 1986 году. Возражая сторонникам «узконормативного» понима­ния права, Д.А. Керимов столь же уверено пишет иное, а именно: «На каком основании под правом следует понимать только и единственно его нормы, совокупность законов и подзаконных (опять-таки только нормативных) ак­тов, а все иные правовые явления объявлять «неправовыми», по крайней ме­ре «неюридически правовыми». Закон, — продолжает Д.А. Керимов, - это всего лишь средство, инструмент конституирования права, придания классо­во-господствующей воле качества институционального регулятора. Само же право - феномен (по содержанию) более богатый. Так, если правовые нормы выступают как должное, претендующее воплотиться в сущем, благодаря практической человеческой деятельности, то их значимость и ценность не только в них самих, но и в эффективности их действия. А эта эффективность в значительной мере зависит от правосознания лиц, соблюдающих, испол­няющих и применяющих эти нормы. Вне правосознания не могут ни возник­нуть, ни существовать, ни функционировать не только правовые нормы, но и любые другие правовые явления. Именно правосознание выступает непо­средственным детерминантом всех правовых явлений, выполняет роль оце­ночного характера, движущей силы, предвосхитителя тех результатов, ради которых они возникают и действуют. Правосознание включено во все право­вые явления в «снятом» или в «чистом» виде. И если допустим их разрыв, то только в гносеологическом, но отнюдь не в онтологическом смысле ^[142][143]. Право создается и существует отнюдь не для своей нормативности как таковой; оно имеет дело с «человеческим материалом». Поэтому природа права окажется

61 осмысленной лишь при изучении той человеческой деятельности, которая начинается с правотворчества и завершается процессом реализации его норм, действия других правовых явлений ^,.

Таким образом, для сторонников «широкого» понимания права, его практическая сила проявляется не только в самой системе правовых норм, но и в правовой политике и правовых принципах, не только в «возведенной в за­кон» воле государства, но и в правосознании социума, не только в норматив­ных, но и в ненормативных актах, не только в объективном, но и в субъек­тивном праве, не только в установленном долженствовании, но и в фактиче­ской реализации правовых предписаний ^[144][145].

Фактически, подобным («широким») пониманием права «примиряют­ся» три основных подхода к познанию его действительной сущности и со­держания, а именно, так называемая:

а) «нормативистская концепция права» (концепция: «право—текст»), согласно которой единственной формой существования права являются тек­сты законов (фактически - официальные нормы);

б) «естественно-правовая (а, отчасти, и «психологическая») концеп­ция права», согласно которой, тексты законов (официальные нормы) дейст­вуют (регулируют) только тогда, когда адекватно воспринимаются индиви­дуальным и общественным правосознанием и, в соответствии с этим пра­восознанием, осуществляются именно так как задумано (предписано) зако­нодателем (концепция: «право-сознание»);

в) «социологическая концепция права», согласно которой ни нормы за­конов (концепция: «право-текст»), ни их восприятие в общественном право­сознании (концепция: «право-сознание») не становятся действительным пра­вом, пока они не воплощены в общественных отношениях, в поведении

участников общественных отношений, обеспечивая стабильность и правопо­рядок в государстве и обществе (концепция: «право-порядок») ^,.

Только в диалектике названных трех составляющих право является тем действенным регулятором, который в состоянии обеспечить «снятие» стал­кивающихся индивидуальных и общественных противоречий, справедливое разрешение социально-правовых конфликтов, создание относительного пра­вопорядка и стабильности в государстве и обществе и длительное состояние оптимального функционирования государства и общества, которое М.М. Ко­валевский удачно охарактеризовал состоянием «замиренной среды» ^[146][147].

Именно в данной связи, сущность права и сущность закона должны совпадать как воля (как стремление) законодателя к стабильности и правопорядку в государстве и обществе, а содержание закона (система общеобязательных норм, конкретизирующих данную волю) — должно орга­нично дополняться содержанием права, включающим в себя и адекватное ожиданиям законодателя правосознание социума, и процесс правореализа- ции, и другие правовые явления.

Сказанное позволяет также сформулировать вывод о том, что: как ре­ально существующее (в государстве и обществе) состояние «замиренной сре­ды» объективно свидетельствует об адекватности правового регулирования и реальном соответствии избранных законодателем средств для регулирования общественных отношений, так те или иные формы проявления правового ни­гилизма не менее объективно свидетельствуют о том, что между объектив­ными потребностями, требующими соответствующего правового регулиро­вания, и избранными законодателем средствами регулирования (правом — Л.Л.) «замирение» отсутствует. Последнее, неизбежно проявляет себя как в неэффективности деятельности тех или иных элементов механизма правово­го регулирования, так и в неудовлетворительном состоянии правопорядка и

стабильности в государстве и обществе. Поэтому, необходимыми условиями существования указанной «замиренной среды» (стабильности и правопоряд­ка в государстве и обществе), на наш взгляд, должно, безусловно, являться:

а) адекватное соответствие государственной воли («права-текста»): во- первых, тем потребностям общественных отношений, которые «вызвали к жизни» и запустили в действие всю «цепочку» социально-психологических процессов по созданию официального права (как средства удовлетворения потребности); во-вторых, тем естественным ожиданиям социума, которые предъявляются к «нормативному» праву (закону), как к равной мере свобо­ды, как к социально обусловленной мере равенства и справедливости;

б) адекватное отражение: во-первых, в правосознании законодателя не­обходимости формулирования истинных средств (норм) по созданию «зами­ренной среды»; во-вторых, отражение в правосознании (практикующих) ин­дивидов и (или) социума в целом истинной воли законодателя как она заду­мывалась и как воплотилась в нормах закона, а не так как она, возможно, от­разилась в деформированном правосознании тех или иных участников пра­вовых отношений, отражая, соответственно, их (негативное) ценностное от­ношение к данному (официальному) праву;

в) наконец, адекватное применение, соблюдение, исполнение установ­ленных законодателем норм в деятельности (в поведении) участников право­вых отношении вне зависимости от потребностей сиюминутной или будущей целесообразности «корректировки» воли закона в соответствии с правильно или ложно понимаемым «естественным правом», чувством (попранной) справедливости, добра, зла и т. п. неправовыми по сути факторами.

В каждом из названных выше условий налицо проблема ценностного (аксиологического) подхода к пониманию сущности и содержания права (в т. ч. проблема адекватного правосознания социума); все та же проблема функ­ционирования «правового» и «неправового» закона; извечная проблема пра­вового нигилизма, как негативного ценностного отношения субъектов право­

вых отношений к праву, стабильности и нормативному правопорядку, на со­блюдении и достижении которых настаивает законодатель.

Необходимость комплексного исследования проблемы правового ниги­лизма, в основе которого объективно лежит правильное определение соот­ношения категорий «право», «закон», «справедливость» и «нравственность», во многом вызвана тем, что, - как правильно отмечает Н. Варламова ’, - со­циальному функционированию постсоветской России свойственны все три формы социального ’’нигилизма”, а именно: нигилизм легистский; социоло­гический; естественно-правовой.

Пытаясь решить эти проблемы или хотя бы в приближенном виде обо­значить грань между правом в форме закона, и правом естественным иссле­дователи обращаются то к поиску «общей воли», то к различным моральным категориям - справедливости, добру, злу, гуманности и т. п., как критериям разграничения «правового» или «неправового» закона. Тем более что соци­альное назначение права и его сущностные (волевые) качества неразрывно связаны с категориями морали (нравственности).

Так, существенным качеством права как формы организации общества, как известно, является его нормативность. Известно и то, что всякая норма (как официально определенное правило поведения), есть, прежде всего, обобщение; своеобразное этическое обращение в будущее, которым право (воля законодателя) адресовано свободной воле участников общественных отношений с указанием об одобряемом или предписываемом законодателем варианте поведения в той или иной области, регулируемых отношений^[148][149]. И именно от адресата нормы, от его правосознания, от его ценностного, в том числе и этического (нравственного), отношения к праву (точнее, к конкретно установленной норме или системе норм) зависит: воспримет ли он указанный законодателем императив как руководство к действию, как обязательное для

себя (нравственное и нормативное) правило поведения или в силу тех или иных обстоятельств объективного или субъективного характера, тем или иным образом и в той или иной степени интенсивности выразит негативное к ней свое отношение (отчуждение).

При этом если говорить лишь об отрицании ценности нормы (как, императивно установленной воли законодателя), речь, безусловно, должна идти лишь о «законодательном» («легистском») нигилизме, а не о ниги­лизме правовом. Однако поскольку именно этическая (нравственная) со­ставляющая негативного отношения к воле законодателя, как к норме не­справедливой, негуманной, не отвечающей потребностям индивида (индиви­дов) и т. п., одновременно объективно свидетельствует об определенной де­формации правового сознания, которое, является неотъемлемым элементом содержания права, то подобное отрицание, во-первых, неизбежно объекти­вирует себя именно как правовой, а не законодательный, нигилизм; во- вторых, именно как нигилизм нравственно-правовой, в диалектике своей нравственной и правовой составляющей

Методологическая ценность подобного вывода заключается в том, что автор не выделяет в качестве относительно самостоятельной формы (само­стоятельного социально-правового феномена) собственно нравственно­правовой нигилизм, а лишь подчеркивает в «правовом» нигилизме диалекти­ческое единство и взаимосвязь нравственной и правовой составляющих.

Неотъемлемым сущностным качеством права является также его ста­бильность, дающая индивидуальному и общественному правосознанию воз­можность вовремя усвоить и правильно оценить действительную ценность нормативных предписаний, оптимальность установленного законодателем правового регулирования, его реальные достоинства и недостатки.

Предсказуемость, — отмечают авторы академического курса по общей теории государства и права, - еще одно из основных социальных ожиданий, возлагаемых на законодателя индивидом и обществом ^,. Власть, постоянно меняющая не только свои собственные законы, но и Конституцию (Основной Закон страны), ежегодно обрушивающая на общество сотни подзаконных нормативных актов, нередко «корректирующих» в угоду ведомственным ин­тересам, нормы законов, неизбежно сталкивается с массовым неверием в им­перативность правовых предписаний. Что в свою очередь, объективно сказы­вается на деформации правового сознания и на ценностном отношении со­циума к праву, как к регулятору, призванному к созданию длительной «зами­ренной среды» в условиях сталкивающихся интересов. Поэтому, непредска­зуемость законодателя является во многом той благодатной средой, в кото­рой стабильности и правопорядка, в противовес «праву официальному» (за­кону), «ищут» в праве естественном, апробированном столетиями общест­венной практики, в нормах нравственности или религии.

Нестабильность права напрямую связана с падением его авторитетно­сти. Являясь во многом идеологическим образованием властно-волевого ха­рактера, официальное право (закон), всегда находило опору в других формах общественного сознания (в нормах морали, нравственности, религии и т. п.), традиционно апеллируя к исторически сложившимся представлениям социу­ма о справедливости, добре, зле и т. п. нравственным, религиозным и иным социальным нормам, обычаям, традициям. Авторитетность права, эффектив­ность его регулятивных свойств, как известно, значительно возрастают, если нормативные предписания совпадают с нравственными, религиозными и т. п. представлениями и ожиданиями социума. И, напротив, отрыв воли законода­теля (изложенной в нормах закона) от нравственной, религиозной и иной со­циальной основы во многом является той «благодатной» средой, благодаря

которой формируются и реализуются те или иные формы (проявления) нрав­ственного и (или) правового нигилизма.

Вместе с тем, недопустимо и преувеличение роли идеологических на­чал в формировании воли законодателя, ибо это неизбежно приводит к под­мене реального нормативного содержания воли ее идеологическим содержа­нием, не имеющим собственно правового характера. Излишняя морализация права также вредна, как полное отрицание в праве нравственных или, к при­меру, религиозных начал. Являясь разными, по сути, социальными явления­ми мораль и право не должны подменять друг друга в правовом регулирова­нии общественных отношений, лишь взаимно дополняя друг друга в меха­низме правового или социального регулирования.

Еще одним сущностным качеством права является его обеспеченность государственным принуждением^[150], которое, как известно, осуществляется специально уполномоченными на это государственными органами и в целях обеспечения стабильности и правопорядка. Для того, чтобы быть правильно понятым социумом и обеспечить стабильность и правопорядок государст­венное принуждение, во-первых, должно быть институционально оформлено как официальная норма, а не как форма беззакония или самоуправства, во- вторых, должно быть этически оправдано (т. е. не вызывать резкого нравст­венного отторжения социумом).

Таким образом, проблема эффективного функционирования права во многом связана с проблемой правильного ценностного определения значения нравственных и собственно правовых средств в механизме правового регу­лирования, что, в свою очередь, требует отдельного их рассмотрения, в том числе применительно к проблеме нравственного и правового нигилизма.