О зонах поведения. Запреты как социально-правовые явления

Возникает вопрос: когда, в каких случаях «отсутствие права» заменяется юридическим запретом или дозволением? Общим образом ответить на этот вопрос с юридической стороны не трудно.

«юридического небытия» и, включив соответствующие положения в нормативные акты, придать ему тем самым качество юридической реальности. (Это и делает юридическое регулирование на данном участке социальной жизни более интенсивным.)

Но сформулированный таким общим образом ответ на поставленный вопрос все же не раскрывает суть проблемы. Ведь остается неясным, когда, в каких случаях сам законодатель идет на это, когда он, например, из бесчисленного множества вариантов поведения, выходящего за рамки прав, выбирает некоторые из них и формулирует юридический запрет?

Вот тут-то нам на помощь приходят теоретические положения о зонах, но уже не о зонах интенсивного и неинтенсивного регулирования, а в полном согласии с требованиями марксистско-ленинской методологии о зонах интенсивного и неинтенсивного поведения людей. Причем исходные позиции такого подхода к запретам и дозволениям, в принципе, уже разработаны в нашей науке.

Несколько лет тому назад в юридической науке был высказан взгляд, в соответствии с которым характеристика юридической нормы наряду с юридическими признаками должна быть увязана с пониманием ее как типичного, массовидного процесса фактической жизнедеятельности1. Нужно признать, что этот взгляд не получил должной оценки в литературе (в том числе и в работе автора этих строк). Быть может, дезориентирующую роль сыграли здесь господствующая в нашей науке тенденция рассматривать правовые вопросы главным образом сквозь призму позитивных обязанностей, опасения, связанные с возможностью утраты в научных исследованиях специфически правовых черт.

1 См.: Кудрявцев В.Н. Юридические нормы и фактическое поведение // Советское государство и право. 1980. № 2. С. 14.

287

Общие дозволения и общие запреты в советском праве

пласту правовой материи – к дозволениям и в особенности к запретам – оно содержит немалый конструктивно теоретический потенциал, позволяет под новым углом зрения охарактеризовать эти важнейшие правовые явления.

Так, изучение нормативных положений, закрепляющих запреты, и еще в большей степени обстоятельств, послуживших для их установления, свидетельствует о том, что введение юридических запретов оказывается необходимым в случаях, когда в социальной действительности существуют (реально или в виде возможности) факты нарушений пределов дозволенного, в связи с этим возникает опасность для общества и требуется обеспечить при помощи юридического запрета типичные, массовидные процессы жизнедеятельности. Небезынтересно, что авторы, изучающие историю первобытного общества, по самому факту запрета делают уверенные выводы о существовании той или иной опасности для людей, которая и вызвала к жизни соответствующий запрет1. Точно так же наличие в кодексе Хаммурапи многочисленных казуистических запретов, связанных с супружеской неверностью, выраженных в виде норм об ответственности за соответствующие поступки, четко свидетельствует о существовавших в ту пору нравах в супружеских взаимоотношениях, о тех случаях, которые тогда реально происходили и которые представляли определенную опасность для общества.

Отсюда следует вывод, что юридический запрет – это не чисто правовое явление, а явление, которое по самой своей субстанции имеет черты социально-правового феномена.

В самом же юридическом запрете заложена нацеленность на то, чтобы создать преграду недозволенному поведению, предотвратить его. А в связи с этим еще одна черта юридического запрета, уже упомянутая. Он как бы «заряжен» юридической ответственностью, причем в такой степени, когда указанные явления как бы меняются местами: запрет нередко в скрытом виде содержится в нормативных положениях о юридической ответственности, существует и проявляется в них.

Конечно, было бы неверно полагать, что каждый случай юридического запрета – показатель того, что соответствующие нарушения границ дозволений встречаются в реальной жизни в массовых масштабах.

1 См.: История первобытного общества: Общие вопросы... С. 246. Так, существование агамного запрета, по справедливому мнению авторов, свидетельствовало о «грозной опасности» для членов рода при ином варианте поведения.

288

Глава 3. Дозволения и запреты в советском праве

Конечно, нет. Иной раз для законодателя приобретает существенное значение «один» факт (или даже реальная возможность его наступления, вызывающая нацеленность на то, чтобы не допустить массовых фактов). К тому же в юридическом запрете законодатель нередко выражает свое принципиальное отношение к тем или иным фактам, ситуациям, построенное на идейно-политических, гуманистических, нравственных основаниях, мировоззренческих соображениях. И здесь, как будет показано дальше, нередки случаи, когда запрет (общий) и принципы права сливаются.

Возьмем, к примеру, полномочия суда, выполняющего кассационные функции. Эти полномочия имеют определенный характер, очерчены четкими границами, связанными с установлением законности и обоснованности приговоров и решений, принимаемых судами первой инстанции (ст. 339 УПК РСФСР; ст.

С аналогичных позиций могут быть проанализированы и иные нормативные положения действующего права. Например, взаимоотношения между органами хозяйственного управления и предприятиями, упорядоченные в настоящее время в соответствии с требованиями экономических методов хозяйствования. В одном из нормативных актов, выражающих наметившуюся в этой области тенденцию, предусмотрен исчерпывающий перечень плановых показателей, устанавливаемых центральными хозяйственными органами. Такой же порядок предусматривается в Законе о государственном предприятии (объединении). Спра-

289

Общие дозволения и общие запреты в советском праве

шивается: если введен порядок, согласно которому центральные органы вправе устанавливать плановые показатели только по строго определенным позициям, то нужно ли им дополнительно запрещать «все иное»? Казалось бы, нет. Между тем, в упомянутом выше нормативном акте говорится: «Запретить министерствам и ведомствам СССР, Советам Министров союзных республик и местным органам управления доводить до строительно-монтажных организаций показатели и нормативы, не предусмотренные настоящим постановлением»1.

Еще один пример. Известно, что взаимоотношения особого на этот счет запрета необходимы и вполне определяются законом, коллективным и трудовым договорами. В этих рамках администрация только и вправе что-то требовать от рабочего или служащего. А все иное? Запрещено? Нет, просто «не предусмотрено» в нормативном и договорном порядках.

И здесь, если не идти дальше одной лишь юридической логики, нет в общем-то необходимости вводить в содержание нормативных актов какие-либо особые запрещающие предписания. А они все же введены. В предшествующем изложении введение такого рода запретов, в частности в ст. 19 КЗоТ РСФСР, обосновывалось необходимостью учета социально-политических, идеологических соображений. Теперь можно в дополнение к ранее сказанному отметить, что в данном случае присутствует и непосредственно-социальный момент, «отпечаток» социально-массовидного поведения. А это значит, что введение для администрации запретов при приеме на работу вызвано не только идейно-политическими соображениями – однозначной нацеленностью Советского государства на защиту интересов трудящихся2, –

1 СП СССР. 1986. № 30. Ст. 161 (п. 25).

2 Вот еще один случай подобного рода, коснувшийся судебной практики. В трудовом праве действует строгий порядок увольнения рабочих и служащих по инициативе администрации: возможность увольнения только по предусмотренным в законе основаниям, согласие профсоюзов и др. Право администрации на увольнение работника имеет строго очерченный характер – по принципу «только». Следовательно, и тут по юридической логике особых запретов на недопустимость всего иного не требуется.

290

Глава 3. Дозволения и запреты в советском праве

но и тем, что подобные выходы администрации за рамки предусмотренного в законе и в договоре порой происходили в прошлом, и не исключено их повторение в будущем, что и представляет известную общественную опасность.

Изложенное наводит на мысль, что активность, интенсивность той или иной зоны поведения определяется не только, а подчас даже не столько частотой, повторяемостью соответствующих поступков, сколько их социальной значимостью, в частности (в отношении запретов) их общественной опасностью.

Отмеченную особенность, причем, пожалуй, еще более отчетливо, хотя и в несколько иной плоскости, можно проследить и в отношении дозволений. В ряде случаев здесь тоже юридическая логика правового регулирования в силу общей дозволительной направленности советского права или его подразделения (например, гражданского права) как будто бы исключает необходимость специального формулирования особых управомочивающих норм, устанавливающих юридические дозволения. Тем не менее законодатель и по данному кругу случаев подчас считает необходимым вводить в содержание нормативных актов положения о дозволенности того или иного поведения, а судебная практика – даже при отсутствии на этот счет нужной определенности в законодательстве – подчеркивает юридическую дозволенность соответствующего поведения. И опять-таки решающими здесь являются не только особые юридические, но и социально-политические, идеологические соображения.

Такого рода соображения могут быть двоякого рода, и сообразно этому сама природа, юридическая и социальная значимость дозволений оказываются довольно-таки различными.

Первый ряд соображений преимущественно юридического характера касается таких ситуаций, когда в зонах интенсивного регулирования может сложиться видимость запрещенности определенного поведения и необходимо все же указать на его дозволенность. Вот, к примеру, право гражданина свободно распоряжаться своим имуществом, включая заработок, приобретенные на него вещи. Разумеется, это право имеет свои границы, в том числе очерчиваемые недопустимостью спекуляции – скупки и перепродажи товаров или иных предметов с целью наживы (ст. 154 УК РСФСР). Вполне понятно, в указанных пределах, в прин-

так, что согласие профкома должно быть конкретным, относящимся именно к данному лицу (см.: Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1985. № 9. С. 2–3). Причины введения такого рода запретов ясны. Они те же, о каких только что говорилось в отношении нормы запрета, содержащейся в ст. 19 КЗоТ РСФСР).

291

Общие дозволения и общие запреты в советском праве

ципе, нет необходимости специально формулировать правило о праве гражданина на свободную продажу принадлежащих ему вещей.

На практике произошел такой случай. Группа граждан, образовавшая бригаду во главе с Сагуткиным, заключила трудовое соглашение с правлением колхоза «Украина» Херсонской области на скирдование сена и соломы, получила за работу обусловленное денежное вознаграждение и в его пределах приобрела в колхозе по закупочной цене большое количество бахчевых культур, которые были реализованы по рыночным ценам. Что это? Недозволенные, запрещенные действия – спекуляция? Так и решил народный суд, осудив Сагуткина по ч. 2 ст. 154 УК РСФСР. Вышестоящая судебная инстанция не согласилась, однако, с таким решением дела и, установив, что, согласно действующему законодательству, руководителям хозяйств разрешено расходовать часть урожая для продажи по льготным ценам работникам, привлеченным на уборку урожая, и это можно рассматривать как дополнительное вознаграждение, признала: «Продажа товаров, приобретенных в качестве вознаграждения за работу, не может рассматриваться как спекуляция»1. Показательно, что несколько позже в постановлении Пленума Верховного Суда СССР было сформулировано и более широкое правоположение о дозволенности граждан продавать принадлежащие им вещи. В середине 1985 года был изменен один из пунктов постановления Пленума 1974 года по делам о спекуляции и было определено, что «не является спекуляцией продажа товаров или иных предметов, приобретенных не путем их скупки (например, выигранных по лотерейному билету, полученных по наследству, по договору дарения, либо в качестве вознаграждения за работу)»2. Итак, сначала путем казуального толкования, а затем нормативного, выраженного в нормативно сформулированном правоположении, центральные органы юрисдикции указали на дозволенность продажи гражданами названных выше вещей. И хотя с юридической стороны речь в данных случаях идет об отграничении от спекуляции, несомненно, что здесь затрагивается и социально-политическая сторона общественных отношений, в частности, свобода распоряжения объектами личной собственности, последовательное проведение начал материальной заинтересованности, самостоятельности и инициативы граждан.

По аналогичным соображениям, можно думать, введено в Закон об индивидуальной трудовой деятельности положение, в соответствии

292

1 Бюллетень Верховного Суда РСФСР. 1984. № 6. С. 8.

2 Бюллетень Верховного Суда СССР. 1985. № 4. С. 28.

Глава 3. Дозволения и запреты в советском праве

с которым «реализация изделий кустарно-ремесленных промыслов может производиться... как по месту изготовления изделий, так и в других городах и районах...» (ч. 2 ст. 11). Ясно, что и здесь приведенное положение призвано устранить видимость ограничений и запрещений реализации изделий в зависимости от места жительства гражданина, занимающегося индивидуально-трудовой деятельностью.

Второй ряд соображений, обуславливающих специальное введение нормативных положений о дозволениях, имеет непосредственно социально-политическое основание. Дело в том, что само то дозволение, заложенное в нем отношение к соответствующему поведению может быть очень различным. Как уже отмечалось ранее, варианты тут многообразны, их диапазон весьма велик – от дозволенного в смысле просто допустимого до одобряемого и поощряемого обществом поведения. И тогда, когда общество заинтересовано в активизации деятельности людей и их коллективов в полезных для социальной жизни направлениях, эта заинтересованность нередко выражается в том, что в нормативных актах прямо подчеркивается «право» субъектов на соответствующее поведение. Характерно в этом плане законодательство о государственном предприятии и о трудовых коллективах, которое наряду с формулированием общих принципов о широких юридических возможностях трудовых коллективов содержит многочисленные управомочивающие нормы об их правах в хозяйственно-финансовой, жилищной, социально-культурной и иных областях, связанных с деятельностью коллективов. Хотя одного лишь декларирования этих прав, например применительно к трудовым коллективам, еще недостаточно; оно, как было отмечено на XXVII съезде КПСС, нуждается в оснащении действенными механизмами, обеспечивающими возможность полной эффективной реализации этих прав. Довольно существенные шаги в этом направлении сделаны в Законе о государственном предприятии (объединении), где права трудовых коллективов получили более четкое, юридически гарантированное выражение в полномочиях общих собраний и советов трудовых коллективов (ст. 6 и 7 Закона).