Источники наших знаний о соционормативной культуре Нагорного Дагестана

В литературе часто встречаются утверждения, что до нас почти не дошло письменных памятников дореформенного права северокавказских горцев (Галжиев: 1987а, 69). Распространено мнение, что эти памятники представляют собой исключительно своды адата, «большинство» из которых «было собрано и опубликовано в XIX в.» (Омаров, Маршаев: 1958, 132). Но это далеко не так. Одной недолгой экспедиции по изучению Рукописного фонда Дагестанского научного центра, проведенной автором этих строк совместно с немецким ученым М.Кемпером, было достаточно, чтобы выявить более десятка адатных кодексов XVIII — начала XX в. и несколько сотен (!) дореформенных постановлений по обычному и мусульманскому праву в копиях XIX в., в том числе более пятидесяти писем об ишкипе — захвате имущества односельчан неисправного должника в обеспечение долга (РФ ИИАЭ ф.

В 70-90-е годы XX в. в горных селениях Дагестана было обнаружено несколько богатых архивов по пореформенному адату. Крупнейшие из них были выявлены Т.М.Айтберовым и археографическими экспедициями А.Р.Шихсаидова в аварских, даргинских, лезгинских и лакских селениях, М.М.Гусейновым в с. Саситли, А.И.Исламмагомедо- вым в с. Чох, Р.А.Рамазановым в с. Шиназ, М.А.Агларовым в с. Анди, М.Ю.Рошиным и автором этих строк в с. Хуштада, мною в селениях Тлондода и Кванада. Однако только единичные нормы пореформенного адата дагестанцев переведены с арабского и введены в научный оборот. Не было сделано общего описания этих адатных архивов. Сопоставительного анализа обычно-правовых документов для всего пореформенного Дагестана еще не проводилось.

В книге сделана попытка пересмотреть архаизирующий подход к соционормативной культуре, до сих пор господствующий в отечественном кавказоведении. Ни в дореволюционной, ни в советской литературе не придавали большого значения отличиям в состоянии адата до и после реформ. Ученые, начиная с М.М.Ковалевского и его ученика Б.В.Далгата (Ковалевский: 1890; Далгат: 1934) и заканчивая современными исследователями обычного права, видели в пореформенном адате в основном источник по реконструкции прошлого, по истории общественного строя Дагестана с древнейших времен до российского завоевания (Гарданов: 1960, 12; Гаджиев: 19876, 86). На материалах адата были описаны такие социальные институты, как пат- рилинейный эндогамный линидж (тухум), сельская община (джамаат), конфедерации общин («вольные общества»), их отношения с феодальными княжествами и проч. (Магомедов: I960; Хашаев: 1961; Омаров: РФ ИИАЭ, ф. 3, on. 1, д. 49; Агларов: 1988), а также изучены некоторые элементы дореформенного обычного права, например система композиций (т.е.

В исследованиях по дагестанскому обычному праву были допущены значительные источниковедческие просчеты. Во-первых, в большинстве работ не было дано четкого определения предмета исследования. Сами термины адат, кануны, заимствованные дагестанцами из араб- ского ямка, а также их эквиваленты в дагестанских языках (например, авар, балъ [батль], означающий также «борозда, ряд»; ср. старорусское слово ряд в значении «закон»: Даль: 1882, IV, 126) толковались то как чисто этнографические обычаи и обряды, то как собственно юридические нормы. Еще А.Руновский, Ф.И.Леонтович и другие первые собиратели кавказского адата отмечали, что местные жители различают два основных значения этого термина: обычай, закон (Руновский: 1862, 328; Леонтович: 1882,1, 4-6). Однако большинство современных исследователей до сих пор смешивают в своих работах не относящиеся к праву бытовые обычаи и обряды с уголовными и гражданскими нормами адата и даже шариата (см., например: Алиев: 1951, л. 3; Мусаева: 1995, 154-156).

Во-вторых, исследователи дагестанского адата, как правило, не владели арабским — основным официальным языком адатного судопроизводства со времен раннего средневековья до 20-х годов XX в. Подавляющее большинство ученых не знали кавказских и тюркских языков. Из-за этого они вынуждены были обращаться к не всегда точным переводам памятников обычного права на русский язык, а также верить на слово местным знатокам адата.

Среди письменных источников, на которых основано настоящее исследование, можно выделить два основных типа: арабоязычное делопроизводство дореформенных сельских судов и документы, составленные в словесных народных и горских судах 1860-1917 гг., шариатских судах 1918-1927 гг.; архивные материалы советских судебных и партийных органов 1920-1990-х годов. Наиболее важные из этих документов впервые публикуются в этой книге, в Приложение включен глоссарий важнейших соционормативных терминов, использовавшихся в дагестанской правовой практике XIV-XX вв.

В книге использованы материалы следующих архивных собраний: 1.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА) в Москве (фонды Военно-учетного архива Главного штаба (ВУА), 23, 400, 482, 25896). Здесь хранятся подготовительные материалы и инструкции по проведению судебной реформы 1860-х годов, записи судебных дел по поземельным конфликтам и уголовным преступлениям, случаям кровной мести. В тех же фондах содержатся описания борьбы русских военных властей с абреками в годы Кавказской войны XIX в. 2.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ) в Москве, где хранятся ценные материалы, касающиеся подготовки и проведе- ния советских правовых реформ в Дагестане, а также на других «восточных окраинах» СССР. Из них в работе были использованы протоколы заседаний СНК СССР и Совета по делам национальностей (фонды 1318, 3977). 3.

Петербургское отделение Архива РАН (ПОА РАН) (фонд М.М.Ковалевского: 103), с записями дореформенных и пореформенных уголовных норм обычного права сельских общин Андийского и Казикумухского округов. 4.

Центральный государственный исторический архив Республики Грузия в Тбилиси (ЦГИА РГ) (фонды 2, 416, 545, 1083), с записями пореформенных уголовных норм адата Аварского и Гунибского округов, а также апелляционных жалоб и постановлений Дагестанского народного суда.

Центральный государственный архив Республики Дагестан (ЦГА РД, фонды 2, 4, 21, 38, 88, 104, 123, 126, 127, 148, 168, 171, 191, 289, 290, 545, 1186, р-1, р-4, р-11, р-33, р-37, р-41, р-49, р-55, р-117, р-125, р-127, р-168, р-178, р-182, р-187; р-209, р-229, р-260, р-268, р-470, р-566, р-694, р-700, р-1186). Здесь находятся материалы по проведению судебно-административных реформ 1860-1868 и 1920-1930 гг., делопроизводству окружных народных и шариатских судов, статистике преступлений по Дагестанской области и ДАССР начиная с 90-х годов XIX в., а также описания судебных дел, касающихся разбора случаев кровной мести, поземельных споров из-за пастбищ и тяжких уголовных правонарушений. В середине 90-х годов в ЦГА РД были переданы фонды бывшего Партархива (п-1), содержащие сводки ГПУ-ОГПУ-НКВД-МГБ 1920-1940-х годов о бандитизме в горных районах республики, а также отчеты о поземельных конфликтах, случавшихся в советское время. 6.

Рукописный фонд Института истории, археологии и этнографии Дагестанского научного центра РАН включает документы, собранные во время археографических экспедиций, полевые материалы сотрудников института и отчеты этнографических экспедиций из Махачкалы, Москвы и Ленинграда, работавших в Нагорном Дагестане в 1950- 1980 гг. (РФ ИИАЭ, фонды 1, 2, 3, 5, 8, 14, 15, 16, 25). В Отделе восточных рукописей фонда хранятся арабоязычные записи постановлений дореформенных сельских судей, своды хозяйственных постановлений по адату отдельных горных селений. 7.

Бахметьевский архив Библиотеки рукописей и редких книг, находящейся в составе Батлеровской библиотеки Колумбийского университета в Нью-Йорке (BAR). Здесь хранятся уникальные документы

Отделов по борьбе с организованной преступностью, существовавших в дореволюционных Дагестане, Азербайджане и Кабарде, а также воспоминания участников борьбы с абречеством, после революции эмигрировавших за границу.

Сельские мечетные архивы селений Бацала, Ботлих, Губден, Дибгаши, Кванада, Старый и Новый Костек, Ругул, Саситли, Тлондода, Хварши, Хуштада, Шиназ, Чох и др. Сюда после прекращения антимусульманских репрессий 20-80-х годов были возвращены оригиналы и копии постановлений пореформенных судов местных сельских обществ. 9.

Частные рукописные архивы. Они содержат документы того же характера, что и мечетные собрания. В работе были использованы материалы коллекций М.Нурмагомедова и А.Р.Шихсаидова в Махачкале, М.-С.Абакарова в Хасавюрте, Б.Кебедова в Кизилюрте, М.Абакарова в с. Киша, С.-Г.Ахмедова в с. Кванада, Н.Халифатова и Б.Гасанова в с. Рутул, М.-С.Газиева в с. Хуштада, А.Магомедова в с. Согратль, М.Пахрудинова в с. Тлондода, С.-Г.Пирмагомедова в с. Агвали, Р.Рамазанова в с. Шиназ и некоторые другие, менее важные собрания.

Основная часть использованных в работе архивных материалов записана на арабском языке, скорописью — так называемым дагестанским насхом, постановления областных и окружных судебных властей — на русском, писарским почерком. Только в делопроизводстве дореволюционных и ранних советских судов Кюринского округа Южного Дагестана встречаются документы на азербайджанском в арабской графике (тюрки), например тетрадь постановлений Чаралинского сельского суда XIX в. в РФ ИИАЭ (ф. 14, on. 1, кн. 2, № 2659), отдельные акты Шиназского сельского суда в частном собрании Р.А.Рамазанова или переписанный в 1917 г. свод норм адата с. Зрых (РФ ИИАЭ, ф. 14, on. 1, № 387). Все основные рукописные источники были фотокопированы, не русскоязычные — переведены и введены в компьютерную базу данных по пореформенному дагестанскому адату. Впервые публикуемые архивные материалы на арабском и аварском языках приводятся в моем переводе. В целом ряде случаев я также даю новые уточненные переводы ранее издававшихся на русском языке правовых документов.

Эти источники позволяют взглянуть на право и насилие в пореформенном Нагорном Дагестане под разными углами зрения, отражающими позиции различных социальных слоев: одни составлены знатоками адата и шариата, другие — сельскими старостами и писцами сельских, окружных и районных судов, третьи — военными и гражданскими властями дореволюционного времени, советским и партийным начальством.

Важную дополнительную информацию по теме книги несут кавказские экспонаты российских этнографических музеев. Они позволяют определить важнейшие материальные атрибуты соиионормативной культуры, а также реконструировать изменения, произошедшие в этой культуре под влиянием российских и советских реформ. До сих пор «музейно-этнографическое измерение» российской политики на Кавказе необоснованно игнорировалось при изучении социальных и правовых сюжетов. Пытаясь восполнить этот пробел, я обратился к изучению коллекций холодного оружия, орудий наказания, одежды и атрибутов судебной власти, хранящихся в Санкт-Петербурге в фондах Российского этнографического музея (РЭМ, бывший Государственный музей этнографии народов СССР, вобравший в себя экспонаты и архивы Музея народов СССР (бывший Музей народоведения) в Москве, Дашковского и Румянцевского музеев), Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (МАЭ, Кунсткамера), а также Государственного Исторического музея (ГИМ) в Москве, Дагестанского государственного краеведческого музея в Махачкале. Наиболее важными для моего исследования оказались музейные фонды и архивные описи первой Всероссийской этнографической выставки 1867 г. в Москве (Архив ЮМ, ф. 5, оп. 2, д. 1), экспонатов Кавказского отдела Музея народоведения (Архив РЭМ, ф. 5, оп. 2, д. 74), дагестанских экспонатов из коллекций, собранных в 1920-1940-е годы известным советским этнографом Е.М.Шиллингом (МАЭ, коллекции 5842, 5997; Архив РЭМ, ф. 5, оп. 2, д. 82, 83, 85).

Данные письменных источников и музейных коллекции были сопоставлены с материалами экспедиционных выездов дагестанских этнографов в Ахвахский, Ботлихский, Буйнакский, Гунибский, Дербентский, Лакский, Левашинский, Рутульский, Хунзахский и Цумадинский районы Дагестана и моих полевых обследований 1992-2001 гг. Крайне важную информацию автору этих строк удалось получить, наблюдая за деятельностью восстановленных в постсоветское время так называемых шариатских, или исламских, судов при соборных мечетях селений Агвали, Хуштада и Кванада Цумадинского района. С любезного разрешения председателей этих судов в 1996-1997 гг. я присутствовал при разборе тяжб, а также ознакомился с документацией.

В книге использованы также результаты историко-юридического анализа микротопонимов ахвахцев, багулал, рутульцев, тиндинцев, чамалал, аварцев и других дагестанских народов, часть из них была впервые собрана и записана мною (Бобровников: 1996, 6-14). В исторической топонимике запечатлены наиболее важные уголовные и поземельные конфликты в пореформенном Дагестане, а также попытки их урегулирования третейским судом по адату.

Нельзя обойти молчанием еще один важный, хотя и вспомогательный источник. Это произведения русских писателей — очевидцев

Кавказской и Гражданской войн, волнений и реформ, потрясавших Северный Кавказ в XIX-XX вв. Крупнейшие мастера русской классической литературы бывали на Кавказе и писали о нем. Для нашей темы наиболее важны «Путешествие в Арзрум» А.С.Пушкина; «Герой нашего времени», «Кавказец», некоторые стихотворения и письма М.Ю.Лермонтова; «Набег», «Рубка леса» и «Казаки» Л.Н.Толстого; «Необычайные приключения доктора», «Записки на манжетах» и «Богема» М.А.Булгакова (Пушкин: 1964; Лермонтов: 1975-1976; Толстой: 1979а, 19796; Булгаков: 1990). Они живописуют эпоху рождения абречества и дают возможность проследить, как на Кавказе и в России складывался образ горца-абрека — благородного и благочестивого разбойника вроде Робин Гуда.

Ценным свидетельством особого отношения к адату и абречест- ву на советском и постсоветском Кавказе являются сочинения местных авторов XX в. — своего рода «абрекиана». К этому «жанру» обращаются как крупные мастера, например абхазский писатель Фазиль Искандер и аварский поэт Расул Гамзатов (Искандер: 1991; ХІамзатов: 1970), так и менее известные авторы. Грузинский писатель Чабуа Амирэджиби создал образ благородного кавказского разбойника на основе сведений о реальном абреке — Дата Туташхиа {Амирэджиби: 1990). В 1977 г. по его роману был поставлен художественный фильм «Берега», прославивший Дата Туташхиа по всему Союзу. Можно упомянуть также научно-художественный очерк К.Гатуева о Зелимхане Гушмазукаеве — абреке, разбойничавшем накануне революции в Чечне и Ставрополье, рассказы Ф.Искандера об абхазских бандитах, реально действовавших в 60-70-е годы XX в., лирику Р.Гамзатова, воспевающую набеги (авар, чабхъен [чабкхен]) дагестанских горцев (Гатуев: 1926; Искандер: 1991; ХІамзатов: 1970, 7). Совсем недавно в Махачкале был издан на лезгинском языке роман Садко Гаджиева о его земляке Бубе Икринском, знаменитом абреке начала XX в. из Южного Дагестана (Гьажиев: 1998). Причем если Гатуев, Амирэджиби и Гаджиев просто идеализировали абреков, то Искандер, беспристрастно описавший «человека-зверя», абрека Уту Берулава, тем не менее опоэтизировал абречество. Недаром в его романе герой помог восстановить справедливость, попранную коррумпированной грузинской милицией (Искандер: 1991, 232-234). Дореволюционное абречество стало благодатной темой для молодого северокавказского театра и кино. Уже в 1929 г. в Ростове-на- Дону была экранизирована книга Гатуева. Ростовский рецензент с гордостью писал о героической киноповести «Зелимхан»: «В Москве, в Ростове и в других городах Союза с большим успехом идет кинокартина о знаменитом чеченском абреке Зелимхане; в Ростове она идет уже два месяца... каждый вечер при громадном стечении зрителей... у театров толпа, и места берутся, что называется, с бою» (Революция и горец: 1929, № 10, 36, см. также № 9, 76-78). Кино- абрекиана продолжается и поныне. В конце 1990-х годов в Дагестане был поставлен фильм «Легенда о храбром Хочбаре», рассказывающий о легендарном средневековом разбойнике из Гидатля. Недавно картина транслировалась на одном из центральных каналов российского телевидения. На сцене Театра оперы и балета в Махачкале уже много лет с успехом идет музыкальный спектакль «Хоч6ар>. Появляются и новые книги об абреках на языках народов Северного Кавказа.