ВВЕДЕНИЕ О чем эта книга

Изучение сошонормативной культуры дагестанских мусульман началось еще в конце XVIII в. Среди прочих к ней обращались основатели отечественного кавказоведения, такие, как знаменитый социолог и историк права М.М.Ковалевский, дореволюционный издатель кавказского адата Ф.И.Леонтович, историки, правоведы и этнографы советского времени М.О.Косвен, Х.-М.О.Хашаев, А.М.Ладыженский, Р.М.Магомедов, М.А.Агларов, Т.М.Айтберов, А.С.Омаров, В.Г.Гаджиев и многие другие.

Не умаляя достоинств исследований наших предшественников, следует отметить допущенные ими просчеты. Наиболее серьезным из них, как мне кажется, было создание мифа о Дагестане и, шире, Северном Кавказе как царстве благородных разбойников, живущих по неизменным дедовским обычаям. В этой книге я хочу развенчать это абсолютно не соответствующее действительности (хотя и завораживающее) представление. Моя цель — выяснить, как, когда и почему возник такой миф. К каким результатам привели реформы местного мусульманского общества, опирающиеся на подобные представления? Чем чревата политика возрождения так называемых горских традиций?

Миф о горцах-разбойниках основывается на двух весьма распространенных тезисах.

Между тем сами «кавказские горцы» в большинстве своем давно уже не горцы; а далекие потомки людей, которые когда-то жили в горах. На равнине и в предгорьях живет 2/з выходцев из Нагорного Дагестана, а также подавляющее число чеченцев и ингушей, правда все еще называющих себя горцами. Почти полтора столетия дагестанские мусульмане, прежде не знавшие власти централизованного государства, живут в правовом и социальном пространстве России. Это замечание еще более справедливо для кабардинцев, черкесов, балкарцев, карачаевцев и других «горцев» Северо-Западного Кавказа, предки которых были переселены с гор на равнину в XVIII-XIX вв. За это время сменилось несколько поколений. Совсем другими стали местные традиции, обычное право, формы и социальная роль насилия. Сегодня эти институты выполняют иные функции. Вместе с общественными институтами меняются и взгляды. Но для самих носителей этих взглядов местная традиция предстает чем-то незыблемым и вечным.

Нельзя, конечно, и преувеличивать влияние кавказской экзотики на российское кавказоведение. Сегодня миф о тотальном разбое на Северном Кавказе популярен в основном в российских и зарубежных средствах массовой информации, а также у далеких от Кавказа обывателей. Из ученых, занимающихся этим регионом, мало кто разделяет эти дикие представления. Наряду с архаизирующей тенденцией в советской этнологической школе нужно отметить исследования, посвященные трансформации форм власти, права и насилия на Северо- Восточном Кавказе XIX-XX вв.

Название данной монографии должно вызвать у читателя, знакомого с этнографией и историей права, ассоциацию с /шумя классическими работами в этой области — «Закон и обычай на Кавказе» М.М.Ковалевского и «Преступление и обычай в обществе дикарей» ("Crime and Custom in Sauvage Society") Бронислава Малиновского. Это сделано сознательно. Я отнюдь не собираюсь переписывать хорошо известные положения этих работ. Скорее наоборот, в названии работы заключена идея критического переосмысления классического наследия истории и этнографии права для современной науки.

Каждой эпохе свойственны свои научные подходы, проблемы и представления. Ко времени создания книги Ковалевского, во второй половине XIX в., на адат смотрели как на первобытное догосударст- венное право. По мнению российских властей и ученых, только такое право могло быть понятно дагестанцам, которых в то время считали дикарями, продолжающими жить в родо-племенных коллективах. Эти идеи легли в основу административно-судебных реформ 1860-х годов, в ходе которых в Дагестане было создано так называемое военно-народное управление.

Более углубленное изучение обычного права (как оно действовало в совершенно ином историко-культурном контексте — у меланезийцев в позднюю колониальную эпоху) было предпринято в годы Первой мировой войны Брониславом Малиновским. Это исследование, впервые опубликованное в 1926 г. и к настоящему времени выдержавшее более десяти переизданий, лежит в основе распространенного среди современных этнографов представления о том, что обычай следует признать правом, ничуть не примитивнее современного государственного законодательства.

Еще одна неизбежная ассоциация с названием этой книги связана с давно уже ставшим классикой трудом советского этнографа и кавказоведа М.О.Косвена. Его книга «Преступление и наказание в первобытном обществе» вышла в свет почти одновременно с упомянутым выше исследованием Малиновского, в 1925 г. Между подходами Косвена, Малиновского и Ковалевского много общего, но немало и серьезных различий. Все они пытались восстановить изначальное, первобытное состояние права путем изучения обычного права «дикарей» на окраинах разных колониальных империй современности. Но в отличие от Ковалевского Косвен понимал, что связь первобытности с современными безгосударственными народами довольно запутанна и сложна. Ему она виделась как отдельные реликты и пережитки древних соционормативных институтов. Если Малиновский интересовался современным ему внегосударственным «правом» тробрианцев, то Косвен был поглощен изучением «седой старины», даже более то- го — доисторических первооснов права и власти. В силу целого ряда причин именно этот подход возобладал в советской этнографии права. Более 60 лет после издания книги Косвена одним из ведущих направлений исследования в этой науке оставалось изучение «традиций» и «пережитков» прошлого сквозь призму современного этнографического материала. Эпоха перемен тут началась лишь накануне падения Советской власти.

Сегодняшнее кавказоведение находится на перепутье. Накоплены новые интересные материалы по 'этнографии и истории права на Северном Кавказе, однако их осмысление еще не начато. В 90-е годы были защищены кандидатские и докторские диссертации, посвященные обычному праву разных мусульманских народов региона. Появились монографии о «правовых традициях» кавказских горцев. Однако почти все эти работы не идут дальше частных фактологических реконструкций, а в области теории повторяют устаревшие марксистские и позитивистские схемы.

Я и сам в своих статьях не раз чрезмерно увлекался местной экзотикой и грешил преувеличением роли традиций у мусульман Северного Кавказа. Ряд моих прежних публикаций, включенных в книгу, подверглись существенной переработке. Главная идея, заключенная в названии работы, тот стержень, вокруг которого я пытался ее построить, — признание давней и сложной взаимосвязи и взаимовлияния закона и преступности, двойственности правового обычая. В разных исторических условиях насилие может носить как позитивный, правоохранительный, так и негативный, антисоциальный характер.

Во избежание путаницы в дальнейшем следует заметить, что я отнюдь не считаю соционормативную культуру Нагорного Дагестана наиболее показательной или типичной для всего Северного Кавказа. В этом регионе невозможно (да и не нужно) выделять единый тип такой культуры. Материалы по Северному Кавказу, а также данные, относящиеся к другим регионам мусульманского мира, использованы в книге, чтобы изучить дагестанский адат в более широком контексте правовых реформ на бывшем советском и зарубежном мусульманском Востоке. При таком подходе лучше видно местное своеобразие колониальной и советской трансформации мусульманского общества и права, затронувшей весь Северный Кавказ.

В эту книгу вошли отнюдь не все сюжеты, связанные с соционорма- тивной культурой Нагорного Дагестана. Жанровая специфика исто- рико-этнографических очерков позволила мне сосредоточиться на еще плохо изученных источниках и проблемах. При этом я намеренно опустил ряд важных, но уже разработанных моими предшественниками тем. Содержание монографии неизбежно отражает мои научные интересы и их изменение за последние десять лет. Поэтому, в частности, так много внимания в книге уделено правовым документам из до- и пореформенного Дагестана, юридической форме и практике адата.