Путь познания элементов субъективной стороны преступного деяния

Гораздо интереснее и сложнее вопрос о практическом пути познания субъективной стороны преступления в том подавляющем большинстве случаев, когда суд оказывается убежденным в объективной истинности и существенной полноте полученных знаний.

В практике, в том числе и судебной, встречаются три пути познания формы и содержания конкретных психических процессов, происходящих в сознании человека, причем только один из этих путей научен и ведет к истине.

Рассмотрим прежде всего способы познания субъективной стороны человеческих действий, отвергаемые марксистской психологией как ошибочные, но тем не менее имеющие широкое распространение в обыденных отношениях.

Один из этих путей известен в психологии как субъективно-идеалистический метод интроспекции.

Суть этого метода заключается в ошибочном предположении, что единственным источником наших знаний о психических явлениях является самонаблюдение, т. е. внутреннее созерцание человеком своих собственных мыслей, чувств, желаний*.

Применение этого метода означает, что, пытаясь проникнуть во внутренний мир человека, наблюдатель (в нашем случае—судья или следователь) мысленно «подставляет» себя самого на место наблюдаемого и на основе оценки собственных мыслей и чувств делает заключение о том, что должен был сознавать, чувствовать и желать в данной обстановке другой человек.

Практическим результатом применения такого метода при расследовании и рассмотрении уголовных дел являются нередко еще встречающиеся в приговорах утверждения типа «не мог не сознавать», «должен был предвидеть», «несомненно стремился к...» и т. п. Субъекти-

1 См. по этому вопросу П. А. Р у д и к. Психология, М., 1964, стр. 46—48.

239

визм подобных выводов, их недостоверность достаточно очевидны. Несостоятельность интроспективного метода определяется, во-первых, тем, что человек не обладает способностью непосредственно воспринимать процесс своего собственного мышления (он знает, что он думает, но не видит, как происходит акт мышления) и, во-вторых, произвольностью самой подстановки своего «я» на место личности другого человека.

Столь же несостоятелен и другой широко распространенный в обыденном мышлении способ оценки субъективной стороны поступка путем однозначного выведения психических процессов из сопоставления актов поведения с теми внешними воздействиями на человека, которые рассматриваются как стимулы данного поведения. Например, из сопоставления факта ссоры между обвиняемым и потерпевшим и последовавшим затем убийством, в ходе 'которого потерпевшему были нанесены множественные повреждения, суд делает вывод о совершении убийства с особой жестокостью. Или, сопоставляя факт нормальных, приятельских отношений между потерпевшим и подсудимым с причинением смерти ударом в живот, суд приходит только на этом основании к выводу об отсутствии умысла на причинение смерти или тяжких телесных повреждений1.

Нетрудно понять, что при таком подходе к делу оценка психических процессов подменяется оценкой поведения, что не одно и то же. Поведение же механически рассматривается по бихевиористской формуле «стиму-реакция», причем сознание оказывается вообще исключенным из причинной цепи, существующей между внешними воздействиями на человека и его поступками. В судебной практике такой метод ведет к односторонним, необоснованным выводам о формах и содержании субъективной стороны преступления.

Единственно правильный, научно обоснованный путь познания элементов субъективной стороны преступного деяния заключается во всестороннем исследовании всех обстоятельств дела и личности виновного, результаты которого оцениваются на основе знания природы и зако-

* <Бюллетень Верховного Суда СССР» 1954 г. № 2, стр. 39—40.

с* * *»

номерностей психических процессов, находящих выражение в речи и деятельности людей.

Основой и критерием истинности познания этих закономерностей является, как и во всяком познании, практика.

При этом необходимо иметь в виду, что практика, как основа познания и критерий истины, никогда не может быть сведена к эксперименту или к практической деятельности одного человека либо отдельного коллектива людей'.

В отличие от эмпиризма и позитивизма марксистская философия рассматривает практику не как чувственный опыт отдельной личности, а как исторически развивающуюся совокупность всех форм человеческой деятельности, непосредственно ведущей к изменениям во внешнем мире, деятельности, основу которой составляет материальное производство.

Не только практика психологических наблюдений, но прежде всего практика общественной жизни, повседневное участие людей в самых различных общественных отношениях раскрывает законы протекания психических процессов, связи мышления и воли людей с окружающей их действительностью и совершаемыми ими поступками. Эти связи должны были быть обнаружены и проверены много тысяч раз, закрепиться в сознании многих поколений, чтобы стало возможным на основе самого тщательного изучения конкретного поступка правильно понять, что сознавал, к чему стремился, чем руководствовался совершивший поступок человек. Ясно, что проделывать при этом каждый раз заново всю работу по установлению закономерных связей между объективной и субъективной сторонами любого акта человеческого поведения не нужно и невозможно.

В оценке субъективной стороны конкретного преступления огромная роль принадлежит практическому опыту следователя и судей, отражающему опыт всего человечества. Этот опыт приобретает в судебной и следственной практике по установлению субъективной стороны пре-

' Из-за непонимания этого иногда возникают споры о том, какие именно формы практики доступны и какие недоступны суду. В действительности суд использует общественно-историческую практику человечества в ее полном объеме.

16 Заказ 5642 ^)

ступного деяния вид некоторых неправовых презумпции, действующих до их опровержения теми или иными добытыми по делу доказательствами. Изучение доказательственной практики позволяет назвать по крайней мере шесть таких презумпций, которые постоянно применяются в ходе доказывания субъективной стороны, хотя их использование и не находит отражения в законе и не достигает уровня теоретического осмысления.

Формулируя эти презумпции, мы для краткости каждый раз опускаем присущую любой из них вторую часть формулы: «Пока иное не установлено собранными по делу доказательствами». Презумпции эти суть следующие:

1) всякое изменение в объективном мире, произведенное вменяемым человеком, признается совершенным сознательно;

2) осознание субъектом фактической стороны своего поступка должно рассматриваться и как осознание его социального содержания (общественной опасности, аморальности, противоправности и т. п.);

3) вменяемый человек предвидит все закономерно возможные непосредственные последствия своего поведения;

4) любое отдельно взятое событие или отношение, предшествующее деянию, не служит доказательством мотива, равно как и взятый сам по себе его результат недостаточен для суждения о цели преступления, лежащей за пределами непосредственного фактического результата действий;

5) случайные последствия деяния, как и неочевидные свойства его предмета и способа совершения, неизвестны субъекту;

6) объяснения самого субъекта относительно формы и содержания субъективной стороны деяния считаются недостоверными.

Мы предвидим возможные возражения против изложенной точки зрения по вопросу о пути доказывания субъективной стороны преступления, не традиционной для процессуальной литературы.

Так, в одной из новейших работ по теории доказательств не содержится никаких указаний на особенности субъективной стороны как составной части предмета доказывания.

Применительно к установлению мотива и целей пре

ступления там сказано следующее: «С нашей точки зрения нельзя говорить о каких-либо принципиальных препятствиях на пути выяснения мотива и целей преступления. Речь может идти лишь о тех трудностях, которые возникают по ряду конкретных дел. Но они могут быть и при установлении субъекта преступления, места, времени совершения преступления и т. п. Все эти трудности преодолимы»'.

Это, как было показано выше, явное упрощение проблемы. В действительности при установлении субъективной стороны преступления именно потому, что ее элементы никогда не даны восприятию непосредственно и не имеют однозначного отпечатка в объективных обстоятельствах содеянного, следствию и суду приходится особенно широко прибегать к обобщенному практическому опыту, исходить (по крайней мере на начальном этапе доказывания) из названных презумпций.

Надежность выводов относительно субъективной стороны преступления определяется числом и связью доказательств, подтверждающих или, наоборот, опровергающих то, что презюмируется как нормальное, естественное субъективное отношение человека к своим действиям.

Как именно пользуется суд доказательствами и презумпциями при установлении субъективной стороны умышленного преступления, достаточно хорошо видно из постановления Пленума Верховного Суда СССР от 8 октября 1965 г. по делу НЛ

* сТеория доказательств в советском уголовном процессе. Часть Общая», М., 1966, стр. 210.

2 Мы исходим из того, что при самом полном и добросовестном расследовании и рассмотрении уголовного дела (как и при решении любого практического вопроса) всегда объективно существуют исторически обусловленные и зависящие от обстановки происшествия и расследования возможности ошибки. Это представляется столь же несомненным, как и ошибочность отождествления объективности истины с ее несомненностью (еДемократические основы советского социалистического правосудия», М., 1965, стр. 41). Субъективно невероятное может столь же успешно оказаться объективно истинным, как и несомненное — ошибочным.

3 еБюллетень Верховного Суда СССР» 1966 г. № 2, стр. 21—22.

16* 944

Н. был осужден Новосибирским областным судом по п. «г» ст. 102 У К РСФСР за убийство своей жены, совершенное при следующих обстоятельствах. Заподозрив жену в том, что она взяла у него деньги, Н., находившийся в нетрезвом состоянии, стал жестоко избивать потерпевшую. Свалив ее на пол, он нанес ей множественные удары ногами в голову, грудь, живот и другие части тела. От полученных побоев жена Н. скончалась на месте.

Кассационная инстанция изменила квалификацию действия Н. (на ч. 2 ст. 108 УК. РСФСР), считая, что у виновного отсутствовал умысел на причинение смерти потерпевшей.

Пленум Верховного Суда СССР в порядке судебного надзора отменил определение кассационной инстанции, обосновавшей свой вывод об отсутствии умысла на убийство тем, что: 1) осужденный отрицал наличие у него такого намерения и 2) он не применял никаких орудий при совершении убийства.

В обоснование своего решения Пленум Верховного Суда СССР привел следующие доводы:

а) то, что Н. не пользовался никакими орудиями, не исключает возможности умысла на убийство;

б) Н. наносил удары в большом количестве и с большой силой, причем в область жизненно важных органов... «При таком положении нельзя утверждать, что Н., совершая подобные действия, не предвидел возможности наступления смерти потерпевшей»;

в) несостоятельна ссылка на последующее поведение Н. (избив жену, он лег спать), так как «данное обстоятельство... не исключает его умышленной вины по отношению к смерти потерпевшей»;

г) ссылка самого Н. на отсутствие у него намерения убить жену «представляется неубедительной, поскольку основана лишь на фактически голословном утверждении обвиняемого, которому не было дано должной критической оценки в сопоставлении с тем, что он действительно сделал».

Еще интереснее в рассматриваемом аспекте более общий вывод Пленума об оценке субъективной стороны преступления, совершенного Н. «В этой связи,— сказано в постановлении Пленума Верховного Суда СССР,— нельзя согласиться с приведенным в определении Судебной коллегии и постановлении Президиума Верховно

го Суда РСФ'СР аргументом о том, что причинение тяжких телесных ^повреждений, повлекших смерть, само по себе не свидетельствует о наличии умысла на убийство. Это положений верно лишь при условии, когда оно явилось результатом всесторонней оценки конкретных обстоятельств дела, включая число ударов, куда они наносились, с какой силой и характера возникших повреждений»'.

Таким образом, Пленум Верховного Суда СССР вполне обоснованно исходит из того предположения, что определенный образ действия «сам по себе» дает основания судить о сознательном характере действия, предвидении его непосредственных последствий и желании либо сознательном допущении полученного результата, пока и поскольку это не опровергается конкретными обстоятельствами происшедшего. В этом постановлении Пленума Верховного Суда СССР, достаточно типичном для правильного судебного подхода к оценке доказательств умысла, отчетливо видно практическое применение 1, 2, 3 и 6-й из названных нами фактических презумпций.

Столь же нетрудно проиллюстрировать анализом судебной практики и применение 4 и 5-й презумпций, отступление от которых по большей части выявляется судами кассационной или надзорной инстанции и влечет отмену или изменение приговора.

Так, по делу Ж.2 Пленум Верховного Суда СССР не согласился с приговором Ленинградского областного суда, которым подсудимый был признан виновным в умышленном убийстве Зайцева. Ж., находясь в нетрезвом состоянии, выстрелом из ружья совершил поджог сарая, в котором находился потерпевший.

Так как по делу не было установлено, что Ж. знал о нахождении кого-либо в сарае, и смерть Зайцева наступила не непосредственно в результате выстрела, а как следствие пожара, т. е. по отношению к выстрелу была его отдаленным, случайным последствием, Пленум отметил, что «при такой ситуации ответственность за умышленное убийство могла наступить лишь при условии, если бы было доказано, что поджог был произведен

* «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1963 г. № 2, стр. 22. 2 «Бюллетень Верховного Суда СССР» 1965 г. № 1, стр. 15—18.

245

с намерением лишить таким образом жизни другого человека».

В данной ситуации объективная сторона содеянного сама по себе не могла послужить доказательством того, что субъект предвидел случайное, опосредствованное последствие своего действия.

Так как единственный путь познания психических процессов и состояний лежит через поступки человека, в которых эти процессы и состояния объективируются, то, очевидно, относительно более легким является дока-зывание таких наиболее близких к выполнению действия элементов структуры волевого процесса, как волевое усилие, решение выполнить действие, намерение осуществить его. Чем далее продвигаемся мы в глубь структуры волевого действия, к его внутренним истокам, тем труднее доказывать наличие или отсутствие определенных элементов психического процесса: его цель и мотивы. Наконец, в значительном числе случаев наибольшие трудности при доказывании элементов субъективной стороны преступления представляет установление содержания восприятий, представлений и мышления субъекта, установление

того, что именно в данной ситуации было известно (или неизвестно) субъекту.