Субъективная сторона преступления — «обиды»

Ещё H. Неклюдов считал, что древнейшее русское уголовное за­конодательство обращало главным образом внимание на внешнюю сторону преступления. Что касается субъективной воли лица, его пре­ступного умысла, не воплотившегося в каком-нибудь внешнем пре­ступном факте, то она мало интересовала уголовную юстицию.

Тем не менее, древнерусский законодатель, уже на том прими­тивном этапе развития юридической мысли, начинает осознавать, что виновный не может нести ответственность только за факт причине­ния вреда, поэтому большое внимание уделяет психическому отно­шению лица к совершаемому им деянию. Как заметил M.M. Абраш- кевич, «...уже из отдаленных времен доходят указания, что отводи­лось местечко и влиянию внутренней, субъективной стороны»[204]. При этом наполняет его несколько иной терминологией, чем это принято в современном уголовном праве. B частности, «Аже где възыщеть на друзе проче, а он ся запирати почнеть, то ити ему на извод пред 12 человека; да аще будеть обидя не вдал будеть, достойно ему свои скот, а за обиду 3 гривне - ст. 15 Краткой редакции; «А кто пакоща- ми конь порежеть или скотину, продаже 12 гривен, а пагубу госпо­дину урок платити» - ст.

B приведенных нормах древнерусские слова «пакощами» и «обидя» несут особую смысловую нагрузку и свидетельствуют о направленности злой воли, умысла виновного на совершение про­тивоправных действий[206].

Чтобы не быть голословным, сделаем хотя бы одну ссылку на общепризнанный авторитет - мнение H. Власьева, утверждавшего, что Русская Правда далека от исключительно объективного взгляда на преступление и что ею признается значение злой воли виновного[207].

Таким образом, по замыслу законодателя, стремящегося при­дать особое значение психической стороне содеянному, преступле­ние носило более опасный и преступный характер, когда оно на­правлялось низкими, недостойными намерениями и целями, нежели тогда, когда совершается явно, открыто, мстя за себя[208], т.е. древне­русские термины «пакощами» и «обидя» соответствуют прямому умыслу в современном его понимании.

Наличие умысла определяется и через способ совершения преступления, целью, характеристикой используемого оружия. На­пример, «А оже украдуть чюжь пес, любо ястреб, любо сокол, то за обиду 3 гривны» - ст. 37 Краткой редакции[209].

B этом случае осведомленность виновного об изъятии им чу­жого имущества (пес, ястреб, сокол) против либо помимо воли соб­ственника этого имущества, да еще с корыстной целью, безусловно, означает наличие у него умысла на совершение хищения.

B другом случае: «Аже кто ударить мечемь, не вынез его, или рукоятию, то 12 гривен продажи за обиду» - ст. 23 Пространной ре­дакции[210]. умысел виновного направлен на унижение чести и достоин­ства потерпевшего в форме физических действий путем нанесения по­следнему удара мечом, которого даже не вынули из ножен, либо руко-

ятью меча. Этим как бы подчеркивалось отрицательная оценка лично­сти пострадавшего, даже не заслуживающего честного поединка.

Более того, Русская Правда различает три вида деяний по степе­ни их умысла: деяния предумышленные, умышленные (вызванные) и деяния внезапные, учиненные в запальчивости или раздражении[211].

B более поздних нормах уже прослеживается попытка разгра­ничить умысел от неосторожности и примером тому является ст. 58 Пространной редакции, регламентирующая ответственность закупа за утрату скота своего господина: закуп не платит за скотину, про­павшую из хлева.

Ho если причиной пропажи скота является оплошность само­го закупа (скот был оставлен в поле, не загнан во двор и не закрыт и т.д.), то это уже неосторожная вина закупа: «О ЗАКУПЕ ЖЕ. Аже из хлева выведуть, то закупу того не платити; но (о)же погубить на поли и в двор не вженеть и не затворить, кде ему господин велить, или орудья своя дея, а того погубить, то то ему платити»[212].

0 наличии умысла может свидетельствовать и то, что «если кто держит у себя чужого беглого раба, зная, что он чужой; то пла­тит 3 гривны продажи; если же не знает, то это не считается пре­ступлением»[213].

0 том, что некоторые положения Русской Правды содержат «правила для суждения об умышленности и не умышленности» го­ворится уже в одной из первых русских работ по изложению уго­ловной догмы[214].

При таких обстоятельствах достаточно спорной выглядит по­зиция, что субъективная сторона для древнерусского законодателя не имеет существенного значения, поскольку известные современ­ному законодательству формы вины - умысел и неосторожность - не влияют на характеристику преступления. Неважно, намеренно ли преступник лишил жизни человека, или случайно, главное, что по­терпевший мертв, а, следовательно, должна наступать и кара[215].

2.3.