§ 2. Предвидимость как философско-правовая категория

Вторая категория философии права, которую необходимо детально исследовать для достижения поставленных целей, еще более субъективна, чем «ответственность». Здесь мы имеем дело со множеством оценочных факторов и различными направлениями оценки возможности предвидеть наступление тех или иных последствий.

Комментарии к Венской конвенции о договорах международной купли- продажи товаров 1980 года, размещенные на российском сайте, посвященном

29

конвенции , однозначно указывают на то, что критерий предвидимости, или, как они его называют, «принцип предсказуемости ущерба», — один из самых древних с точки зрения современного договорного права. Американский исследователь Франко Феррари^{[29] [30]}, пишет о широкой распространенности такого метода ограничения размера убытков и его большой значимости. Диссертант ссылается на Кодекс Наполеона (Французский Гражданский Кодекс), в котором статья ст. 12313 ФГК, закрепляющая критерий предвидимости, по-прежнему сохраняется в неизменном виде с точки зрения содержания (в более ранней редакции ст. 1150). Что касается английского права, то исследователи в этой сфере ссылаются на один из наиболее значимых в данном аспекте прецедентов: Hadley v. Baxendale^[31]. Дело Victoria Laundry (Windsor) Ltd. v. Newman Industries Ltd также оказало существенное влияние на закрепление указанного принципа.

Исторически следует начать с дела Hadley v. Baxendale, решение по которому было вынесено еще в 1854 году^[32]. В данном деле речь шла о нарушении договора перевозки мельничной оси. Перевозчик должен был доставить ось для ремонта, но произошла просрочка и мельник истребовал убытки не только за просрочку, но и за простой мельницы в течение длительного периода. Истец утверждал, что в результате того, что он в течение периода простоя мельницы не мог производить муку, отруби и прочие продукты, ему пришлось закупать его у поставщиков с тем, чтобы исполнить обязательства перед клиентами.

В первой инстанции все истребуемые убытки были мельнику присуждены, несмотря на то, что ответчик ссылался на их чрезмерную отдаленность (too remote). Во второй инстанции, куда перевозчик обратился в апелляционном порядке, суд, проигнорировав аргумент отдаленности убытков, ссылался на значимость для определения размера убытков критерия предвидимости, указав примерно следующее: если между двумя сторонами существует договор, нарушенный впоследствии одной из них, подлежать возмещению должны либо те убытки, которые сообразны естественным последствиям нарушения такого договора, либо те, которые могли быть предвидены обеими сторонами в качестве последствия нарушения договора. Если сторонам были известны дополнительные обстоятельства, о которых, например, истец сообщил ответчику, размер убытков должен оцениваться соответственно такой дополнительной информации.

В рассматриваемом деле, указал суд, ответчик не мог разумно предвидеть возникновение убытков от простоя мельницы, да еще и в таком размере. Заказчик не сообщил перевозчику никаких дополнительных фактов, что привело к отсутствию разумной возможности оценить последствия нарушения, поскольку, по утверждению суда, во множестве других таких договоров при просрочке исполнения убытки упомянутого рода и размера не возникали, а значит их нельзя также рассматривать и в качестве естественного хода вещей. Таким образом, решение суда первой инстанции было отменено, а этот прецедент положил начало идее предвидимости в английском праве, ее еще называют теорией адекватной причинности.

В данном рассуждении судьи оценивали фактическую предвидимость, но не предвидимость с точки зрения разумного лица (об этом будет сказано ниже). К этому английский суд придет лишь в более поздних делах. Разумное лицо на месте перевозчика должно было предполагать простой мельницы в связи с задержкой доставки мельничной оси, хотя фактически об этом последний и не был предупрежден.

Рассмотрим прецедент Victoria Laundry (Windsor) Ltd. v. Newman Industries Ltd.^{[34] [35]}, в котором речь также шла о взыскании убытков от простоя и упущенной выгоды. Между истцом и ответчиком был заключен договор купли-продажи котла для использования в работе истца. Поставщиком была допущена просрочка поставки в пять месяцев, в связи с чем покупатель потребовал возмещения упущенной выгоды, в том числе, из-за невозможности заключить договор с Министерством снабжения. При рассмотрении дела суд исходил из возможности взыскания исключительно убытков, предвиденных обеими сторонами на момент заключения договора при том, что должна быть доказана прямая причинноследственная связь с нарушением. Кроме того, суд постановил подразделять знания на вмененные и действительные .

Идея вмененных знаний основана на концепции разумного лица, столь популярной в английском праве. Смысл заключается в том, что разумное лицо должно было предвидеть наступление каких-либо убытков, основываясь на том, что они являются естественным ходом вещей. Действительными, по мнению суда, являются такие знания, которые участники конкретных отношений фактически приобретают в процессе нормальной преддоговорной коммуникации.

В указанном деле суд присудил истцу упущенную выгоду за исключением потенциальных доходов от заключения договора с Министерством, указав, что о назначении котла и профессиональной деятельности истца ответчику было известно, следовательно, он мог разумно предвидеть возникновение соответствующей упущенной выгоды, но договор с Министерством снабжения находился вне поля как действительных, так и вмененных знаний ответчика.

Два рассмотренных прецедента можно считать знаковыми в развитии подхода англо-саксонской правовой семьи к критерию предвидимости.

При изучении истории происхождения критерия предвидимости не следует ограничиваться анализом исключительно англо-саксонского подхода. Поскольку одной из задач исследования является оценка возможности полноценного введения критерия в российское право, а Россия относится к романо-германской правовой семье, необходимо оценить, насколько идея предвидимости является естественной и логичной для стран указанной семьи.

Если говорить об истории возникновения и применения критерия предвидимости, а также о его философской основе в романо-германской семье, то следует начать с того, что в римском праве в качестве ограничителя ответственности данный критерий не рассматривается. Но сама идея предвидимости заметна и в формах вины, и в идее причинно-следственной связи, которая римскими юристами чаще обозначалась как интерес, и в такой категории как случай. В целом, следует предполагать, что именно из идеи непредвиденных, или форс-мажорных, обстоятельств, а также из причинно-следственной связи действия и результата и берет свое начало критерий предвидимости.

Первая посылка, из которой следует исходить, это то, что причинноследственная связь подразумевает, что разумное лицо могло предполагать те или иные последствия своих действий и поступков потому, что таковое следствие является нормальным для указанных событий.

Вторая посылка основана на теории адекватного причинения, авторы и сторонники которой, Криз, Рюмелин, Тон, Трэгер^[36] и другие, полагали, что ключевое значение имеет типический ход событий. Согласно этой теории, важен тот факт, что те или иные последствия могут наступать и чаще всего наступают в связи с рассматриваемыми событиями, а не то, что последствия в действительности этими событиями вызваны. Таким образом, считают основатели теории, причинноследственная связь присутствует, если последствия типичны, и отсутствует, если их наступление случайно. Значит, следует учитывать только те условия, которые

являются «общепризнанными» (термин встречается, например, в работах Г.

Сложность заключается в том, что разработчики теории не определили понятие общепризнанности, весьма пространно и расплывчато рассуждая о том, что есть четыре предположительных значения общепризнанности: можно использовать критерий разумного лица (каких последствий ожидало бы разумное лицо на месте неисправной стороны или причинителя вреда); повышенный критерий идеальной предусмотрительности; объективная возможность

наступления тех или иных последствий на основе повторяемости результата; и, наконец, то, что нас более всего привлекает в этой теории, — возможность неисправной стороны предвидеть те или иные последствия своих действий на основе доступной ему информации^[38].

Здесь следует отметить некоторую некорректность термина

«общепризнанность». Речь далеко не всегда идет именно об общепризнанном варианте развития событий, когда с достаточной регулярностью, позволяющей судить о наличии закономерности, те или иные действия влекут за собой определенные последствия. В некоторых теориях, как указано выше, значение будет иметь фактическая возможность конкретного лица предвидеть определенные последствия с учетом его фактической осведомленности. Здесь уже нельзя говорить об общепризнанности, но это приближает теорию адекватной причинности к критерию предвидимости в том виде, в котором он применяется для ограничения возмещения.

Ряд современных правоведов придерживаются сходной теории адекватного причинения, развивая ее применительно к вопросам причинно-следственной связи, необходимой для возложения договорной и внедоговорной ответственности. Однако не все аспекты общепризнанности встречают поддержку авторов. В ряде учебников и монографий по гражданскому праву можно встретить такие

рассуждения: «Наиболее приемлемой как с теоретической, так и с практической точки зрения представляется теория прямой и косвенной причинной связи. Эта теория опирается на два основных положения, вытекающих из общефилософского учения о причинности»^[39].

Нельзя согласиться с тем, что суд ни в каком случае не может учитывать фактическую возможность предвидения. Следует считать, что это должно зависеть от того, с каким видом обязательства связано возникновение ответственности.

Например, если речь идет о причинении вреда здоровью противоправным деянием, и наступают последствия, связанные с наличием у потерпевшего лица иммунных дефектов, то не следует ограничивать ответственность делинквента в той степени, в которой он не мог предвидеть физиологических проблем потерпевшего. Такое рассуждение связано с тем, что деяние изначально противоправно, совершение таких действий предосудительно вне зависимости от возможности предвидеть тот или иной результат.

Иначе дело обстоит с договорными отношениями, которые должны строиться на изначальном равенстве сторон. Это, в том числе, означает, что каждая из сторон должна обладать полнотой информации, чтобы иметь возможность обосновано принимать любые решения с учетом всех возможных последствий. Предположим, что стороны заключили между собой договор купли-продажи партии стульев количеством 10 штук. На складе продавца-производителя оказалось только 9 стульев, а они уже сняты с производства. Заново настроить станки и заказать материал обойдется продавцу в 10 000 рублей. Каждый стул стоит 2 000 рублей. Следовательно, если продавец привезет только 9 стульев, он должен будет возвратить 2 000 рублей, допустим, заплатить упущенную выгоду в размере около 1 000, так как покупатель собирался стулья перепродать, и еще около 2 000 неустойки, если таковая установлена договором между покупателем и последующими приобретателями стульев. Когда продавец частично исполнил свое обязательство, покупатель сообщил ему, что по каждому договору перепродажи стула установлена неустойка в размере 20 000. И, так как продавец ненадлежаще выполнил свои обязанности, он должен, сверх приведенных выше подсчетов возместить еще 20 000 рублей неустойки. Вызван ли такой расход покупателя тем, что продавец ненадлежащим образом исполнил свои обязанности? Безусловно. Мог ли он предполагать такие последствия своих действий? Нет, если бы мог, он, возможно, принял бы иное решение и затратил 10 000 на возобновление производства. Таким образом, отсутствие у продавца всей необходимой информации нарушает принцип равенства сторон, а истребование полного возмещения ущерба, который в данном случае имеет прямую причинноследственную связь с действиями продавца, нарушает принцип справедливости.

Из вышеизложенного можно сделать вывод, что вопросы, связанные с предвидимостью, решаются неодинаково для различных видов обязательств. Следовательно, теория адекватного причинения может по-разному использоваться в зависимости от того, нанесен ли вред противоправным деянием или является следствием нарушения договорных обязательств. В зависимости от этого следует применять различные аспекты толкования понятия «общеизвестность», предложенные первоначальными авторами теории.

Связь предвидимости и возможности возложения ответственности в полном или ограниченном объеме противоречит многим философским теориям, что часто приводило к отрицанию критерия предвидимости как ограничителя. Многие правовые принципы возникли на основе ключевых философских концепций. Соответственно, возможным было и негативное влияние философии, не допускающее внедрение той или иной категории в правовое регулирование. Философия рационалистов, например, И. Канта, предполагала, что будущее принципиально не предопределено и непредвидимо. Следуя этой теории, германский законодатель долгое время не принимал идею критерия предвидимости, предпочитая указанный выше критерий разумного лица для выяснения адекватного причинения и установления причинно-следственной связи. «Ориентация на безусловное ... никогда не возникла бы, если бы ей не предшествовало ощущение ... принципиальной не-предвидимости и

необеспеченности будущего»^[41]. До сих пор в германском праве не применяется критерий предвидимости в привычном нам виде, закрепленном в Венской конвенции 1980 года.

Еще одна философия, отрицательно относившаяся к идее предвидимости — марксизм-ленинизм. Предвидимость результатов, к которым может привести действие, нарушение, не рассматривалась последователями марксистсколенинской философии в качестве существенного элемента причинной связи ввиду сугубой субъективности самой возможности предвидеть. Законы того периода не исходили из степени предвидимости для установления границ ответственности лица^[42]. То есть, предвидимость отсутствовала не только в той части, в которой она касалась возможности нарушителя фактически предвидеть, к чему приведут те или иные его действия; суд не мог также оценивать, насколько те или иные последствия являются естественными или необычными для событий такого рода. Учитывалась лишь прямая причинно-следственная связь, которая не аналогична теории адекватной причинности. Нельзя, однако, утверждать, что советские юристы абсолютно игнорировали теорию адекватного причинения и не развивали ее. В советской юриспруденции возник целый ряд теорий, в основе которых лежала теория адекватной причинности. Следует, например, отметить, что М.М. Агарков писал о теории типичного причинения, которая фактически содержательно

~ 43

повторяла теорию адекватной причинности .

Т.В. Церетели развивала теорию необходимого условия, согласно которой противоправное деяние не будет являться единственной причиной наступивших последствий, поскольку любые последствия представляют собой реакцию на ряд факторов. Но для того, чтобы возложить на лицо ответственность за последствия, нужно установить, что действия такого лица были именно необходимой, хотя и не

44

единственной причиной наступления последствий .

Целый ряд ученых, в числе которых Е.А. Флейшиц, Л.А. Лунц, П.Д. Каминская, придерживались теории необходимой и случайной причинной связи, утверждая, что даже при наличии связи между событиями, следует устанавливать, насколько эта связь случайна и непредсказуема, с тем, чтобы определить, можно ли объективно ли возлагать на причинителя вреда ответственность за последствия, наличие которых является следствием именно такой случайной причинной связи. Л.А. Лунц придерживался следующей позиции: «Действие человека, лишь в том случае может быть признано причиной данного результата, если связь этого действия с данным результатом является проявлением "необходимости", "закономерности", а не носит характера "случайного" сцепления событий»^{[43] [44] [45]}.

Еще один советский правовед, О.С. Иоффе, развивал теорию возможности и действительности, суть которой заключается в том, что любые действия или события предполагают существование абстрактной и конкретной возможности, а также действительности результата. При этом, если наступившие последствия могли лишь абстрактно предполагаться в качестве результата совершенных действий, ответственность за такие последствия не наступает^[46].

Несмотря на такую длительную историю изучения различных видов причинности, до сих пор российский законодатель, несмотря на наличие проектов, отказывается от введения критерия предвидимости в ГК РФ^[47]. Во второй главе подробно рассматриваются аргументы противников введения критерия предвидимости для корректировки объема ответственности. В частности, большинство авторов ссылаются на практическую сложность применения критерия предвидимости в российском суде, широкий простор для злоупотреблений, необходимость уведомления контрагента обо всех возможных последствиях неисполнения обязательства, что противоречит коммерческим интересам сторон. Но без предвидимости крайне трудно установить ту грань, после которой прекращается ответственность лица за наступившие последствия, если они не являлись возможными и носили случайный характер.

Еще Г.Ф. Шершеневич указывал, что те события, которые мы принимаем за причину и следствие, могут бесконечно далеко отстоять друг от друга как с точки зрения условий, так и с точки зрения результатов. По мнению этого выдающегося правоведа, самый смысл устанавливаемой правом причинности заключается в том, чтобы ограничить круг явлений и следствий известными и возможными с целью установить адекватную и справедливую меру ответственности. По его мнению, следует признать, что «последствия незаконного действия, за которые действовавший отвечает, не могут идти дальше того, что можно было предусмотреть в момент совершения действия на основании общежитейского опыта среднему разумному человеку. ... Суд, оценивающий ex post происшедшее, должен стать на точку зрения ex ante и не предъявлять к человеку требования большей предусмотрительности, чем та, на какую рассчитывает закон, обращающийся со своими угрозами к подчиненному ему населению»^[48].

В данном случае речь не идет о форме вины в виде отсутствия должной осмотрительности. Г.Ф. Шершеневич говорит о возможности разумного лица на момент совершения деяния оценить, каковы могут и должны быть последствия совершаемых им действий (аналогия вмененных знаний в англо-саксонской конструкции критерия предвидимости). Причинно-следственная связь имеет юридическое значение только в той мере, в которой право может регулировать и оценивать те или иные обстоятельства. Так как ответственность устанавливается правом, право же и должно устанавливать и регулировать надлежащую причинность, в том числе, и в отношении возможности потенциально предвидеть последствия своих действий.

Таким образом, изначальное понимание предвидимости лежало в плоскости причинно-следственной связи и воспринималось как ее неотъемлемый аспект.

Тем не менее, ряд авторов возражают против отождествления теории адекватной причинности и критерия предвидимости, приводя тому множество аргументов.

Прежде чем их рассматривать, следовало бы заметить, что в различных правовых традициях предвидимость понимается неодинаково, таким образом, невозможно в полной мере оценить состоятельность упомянутых аргументов, так как они могут быть верны только для одного из видов предвидимости. Если классифицировать различные разновидности предвидимости, то следует упомянуть англо-американскую модель (предвидимость устанавливается и в отношении должника, и в отношении кредитора, причем установление момента предвидимости зачастую остается на усмотрение суда^[49]), французскую модель (предвидимость оценивается для должника, используется фактор вины, момент устанавливается заключением договора), германскую модель (предвидимость как таковая не используется, подменяется теорией адекватной причинности, применяется критерий наиболее опытного наблюдателя^[50]), наднациональную модель, формируемую Венской конвенцией 1980 года и принципами УНИДРУА (предвидимость определяется с точки зрения должника для объема ответственности и размера возмещаемых убытков на момент заключения, для существенного характера нарушения на любой момент).

Применительно к последнему случаю необходимо уточнить, что Венская конвенция устанавливает: для определения объема ответственности и размера возмещаемых убытков следует учитывать те пределы и те последствия, которые контрагенты могли предвидеть на момент заключения договора. Для оценки того, носит ли нарушение существенный характер (еще одно применение критерия предвидимости по Венской конвенции), не устанавливается момент, на который сторона должна была предвидеть, что ее нарушение будет иметь существенный характер.

Говорить о российской модели не приходится, поскольку проект введения критерия в ГК был отклонен, а сколь-нибудь значимая судебная практика не сложилась. Как уже можно было наблюдать на основании вышеизложенного, одна из моделей прямо смешивает предвидимость и адекватную причинность. В российской юридической литературе весьма небольшое количество работ посвящено исследованию теории адекватной причинности, в основном, речь идет об иных теориях^[51], являющихся продолжением или подменой данной теории.

Поскольку в зарубежной романо-германской доктрине иных теорий, близких критерию предвидимости, нет, а теории, предложенные советскими авторами, являются лишь ее продолжениями или ответвлениями, следует с точки зрения изучения истории вопроса установить, насколько эта теория соотносится с критерием предвидимости. Это необходимо для того, чтобы выяснить, насколько критерий предвидимости характерен для стран романо-германской правовой семьи и насколько обоснована возможность привить его Российской правоприменительной практике.

Единственным значимым отечественным исследованием, сопоставляющим теорию адекватной причинности и критерий предвидимости, является работа В.В.

Серакова^[52], еще один российский ученый, С. Калайков^[53], также вкратце касается сопоставления этих конструкций, остальные российские правоведы ограничиваются констатацией того факта, что эти теории тождественны^[54]. За рубежом сопоставление данных теорий является предметом внимания таких немецких авторов как К. Ларенц^[55] и Я. Йоуссен^{[56] [57]}, английские исследователи указанные теории не сопоставляют, их работы посвящены всестороннему изучению именно критерия предвидимости, а не его сравнению с теорией

~ 57

адекватной причинности .

Проанализировав труд В.В. Серакова и все работы, на которые он ссылается в своем исследовании, мы не считаем возможным согласиться с мнением о том, что следует строго отграничивать критерий предвидимости от теории адекватной причинности.

Первая мысль указанных исследователей заключается в том, что «теория адекватной причинности имеет объективную, а предвидимость убытков в большей степени субъективную правовую природу»^[58]. Речь идет о том, что при установлении адекватной причинности используются объективные логические построения, позволяющие установить, является ли одно явление причиной другого. При установлении же возможности предвидения последствий определенного характера и объема, в первую очередь (по мнению В.В. Серакова), рассматривается возможность для самого должника предвидеть определенные последствия своих действий, с точки зрения его фактической осведомленности и профессиональных знаний.

При оценке приведенного аргумента следует обратить внимание на то, что, как уже указывалось выше, возможность самого должника с достаточной степенью разумности предвидеть определенные последствия своего юридически значимого поведения (критерий разумного лица или разумного коммерсанта) рассматривается в качестве одного из факторов установления адекватной причинности. Данный факт, использование критерия разумного лица (вмененных знаний), следует считать точкой соприкосновения правовых моделей.

Во-вторых, простая объективная оценка причинно-следственной связи возможна только тогда, когда у нас есть один фактор в виде неисполнения и ряд более или менее отдаленных последствий, ранжируя которые по степени связанности, неизбежности и близости по времени к действиям неисправной стороны, мы оцениваем причинно-следственную связь. Но такие простые двухходовые ситуации встречаются довольно редко. В отечественной юридической науке, как и в зарубежной, встречается множество рассуждений на тему того, как следует установить является ли одно событие причиной другого. И некоторые ученые, например, В.В. Байбак, склоняются к тому, что в затруднительных случаях происходит смешение причинности и предвидимости: «причинная связь тесно переплетается с таким фактором ограничения договорной ответственности, как предвидимость убытков»^[59]. Здесь следует пояснить, что как установление отдаленности причинно-следственной связи, так и установление возможности предвидеть тот или иной объем ответственности и размер убытков, предполагает определение того, насколько естественными и обычными являются те или иные последствия нарушения договора.

Наконец, третий контраргумент заключается в том, что было бы несправедливым сильно субъективизировать предвидимость, так как в ряде случаев судебная практика подменяет фактическую возможность предвидимости на основании осведомленности и знаний должника критерием разумного лица^[60], что, в целом, в большей степени объективно и при этом приводит к еще большему слиянию теории адекватной причинности и критерия предвидимости. В.В. Сераков указывает на использование критерия разумного лица, однако утверждает, что это критерий не является решающим. Но, на наш взгляд, в наибольшей степени это зависит от сложившейся судебной практики.

Второй довод, который можно было бы привести в пользу разграничения теорий и в котором сходятся К. Ларенц и В.В. Сераков, заключается в том, что они используют различные критерии: в адекватной причинности — опытного наблюдателя, в предвидимости — разумного лица.

В данном случае можно наблюдать недостаточно точную оценку сущности теории предвидимости. Предвидимость разумного лица характерна, например, для Германии и Польши, а если речь идет об англо-саксонской модели предвидимости, то там помимо критерия разумного лица (вмененные знания) используется критерий фактической осведомленности. При этом такая осведомленность частично основана на информации, которой обмениваются контрагенты при заключении договора, а частично на профессиональных знаниях конкретного контрагента, например, ведущего деловую активность с коммерсантами того или иного государства, где действуют определенные требования. Следует отметить, что критерий опытного наблюдателя хотя и предполагает повышенный уровень внимательности и заботливости, также основан при этом, на профессиональном статусе и знаниях должника. Таким образом, критерий опытного наблюдателя можно рассматривать как субъективную сторону предвидимости.

Исследователи подмечают еще одно отличие критерия предвидимости от теории адекватной причинности. Речь идет о последовательности применения данных теорий. Дж. Читти^[61] указывает, что при отсутствии причинной связи критерий предвидимости не применяется, так как если убытки не связаны с нарушением, то возможность или невозможность их предвидеть никак не влияет на вопросы возмещения. При этом теория адекватной причинности "встроена"^[62] в процесс установления такой причинно-следственной связи.

Нельзя, однако, утверждать, что такая встроенность не характерна для критерия предвидимости. Напомним, что данный критерий предполагает два аспекта предвидения — предвидение разумного лица и предвидение конкретных контрагентов на момент заключения договора с учетом имеющейся информации. Первый аспект в английском праве также называется вмененными знаниями. Возможность разумного лица предвидеть те или иные последствия нарушения также используется в практике при установлении причинно-следственной связи, об этом пишет, например, В.В. Байбак^[63].

Есть еще точка зрения, согласно которой ключевым отличием предвидимости от теории адекватной причинности является момент, на который они устанавливаются^[64]. В критерии предвидимости в том виде, в котором он закреплен в ст. 74 Венской конвенции или ст. 7.4.4 Принципов УНИДРУА^[65] в качестве момента, на который стороны должны были предвидеть тот или иной результат, принимается момент заключения договора. В теории адекватной причинности для ее установления используется момент нарушения договора^[66]. Но в отношении предвидимости это лишь один из подходов, закрепленный в международных инструментах; этого же подхода придерживаются английские суды^[67] и Французский гражданский кодекс в ст. 1231-3. Но Германское гражданское уложение ничего не говорит о моменте, на который необходимо было предвидеть последствия, да и некоторые российские правоведы придерживаются позиции, согласно которой предвидимость необходимо устанавливать не на момент заключения договора, а на момент нарушения^{[68] [69]}.

Еще одна причина не соглашаться с тем, что момент заключения договора — единственная точка во времени, на которую устанавливается предвидимость, заключается в том, что уже упомянутая Венская конвенция, указывая в ст. 25 на необходимость предвидимости существенного характера нарушения с тем, чтобы оно могло стать основанием для расторжения договора, устанавливает в качестве момента предвидимости момент нарушения, а не заключения договора.

Существенное отличие теории адекватной причинности от критерия

69

предвидимости, на взгляд правоведов , заключается в том, какую сторону применение той или иной теории ставит в наиболее выгодное положение. Г. Трайтель и А. Меерен утверждают, что теория адекватной причинности имеет явновыраженный прокредиторский подход, исходя из того, что возмещаются любые убытки, связь которых с действиями должника доказана. При этом критерий предвидимости защищает должника от "чрезмерно высокого бремени возмещения"^[70], то есть подход в данном случае носит продолжниковый характер.

Однако, на наш взгляд, нельзя приписывать причинности прокредиторские качества. Причинность по самой своей природе должна быть нейтральна и объективна. Объективность предполагает установление фактической связи и логической причинности для определения объема ответственности и размера возмещаемых убытков. Объективность не может существовать в чью-то пользу, она беспристрастна по самой своей природе. Таким образом, данный аргумент можно принять в качестве фактора, разграничивающего критерий предвидимости и теорию адекватной причинности, но не по принципу прокредиторский- продолжниковый подход, а по принципу беспристрастный-продолжниковый.

Важно заметить, что авторами теории адекватной причинности были

71

германские правоведы , а критерий предвидимости — продукт англоамериканской юридической мысли^{[71] [72]}. Разное происхождение может обуславливать невозможность смешения теорий и их синонимизации. Это, однако, не означает, что, во-первых, на современном этапе не произошло их частичного смешения в результате глобализации и создания международно-правовых инструментов, комбинирующих различные национальные подходы. Нельзя утверждать, что подход англо-американских юристов ни в какой мере не оказал влияния на теорию адекватной причинности, в которой, как указывалось выше, одним из факторов выступает возможность должника предвидеть свое поведение в качестве причины наступивших последствий. В.В. Байбак пишет: «Неслучайно, большинство исследователей проблематики договорных убытков на почве англо-американского права сходятся в том, что в отсутствие предвидимости убытков обычно невозможно обнаружить и достаточную юридически значимую причинную связь»^[73]. Во-вторых, различное национальное происхождение не означает невозможности частичного содержательного сходства, что и было показано в вышеизложенных аргументах.

Таким образом, можно согласиться с тем, что полная синонимизация теории адекватной причинности и критерия предвидимости является юридической неточностью. Тем не менее нельзя не отметить большое количество содержательных пересечений данных теорий. С учетом вышеизложенного, а также того, что теория адекватной причинности получила развитие в советской и российской юридической мысли, она могла бы стать основой для адаптации критерия предвидимости для российского законодателя и правоприменителя в совокупности с практикой применения критерия предвидимости, установленного в Венской конвенции, российскими судами и арбитражами.