Символизм философских категорий в КОС

На первый взгляд кажется, что универсум не разложим на ка­тегории. Да, он богаче и разнообразней интеллектуальных структур, опутавших его паутиной разума. Но грех познания не истребим из человеческой природы, и вновь и вновь наша мысль пытается построить новые интеллектуальные структуры мира.

Почему мир такой, а не иной? Почему он временен и ве­чен, познаваем и непознаваем, закономерен и случаен, вещест­венен и идеален? И если мир, действительно, такой, то какой же он?

Поскольку универсум богаче универсалий, мы постоянно в ходе рефлексии наталкиваемся на интеллектуальные оскол­ки, обломки, разбитые слепки с первоначальной реальности. Возникает впечатление, что сама эпистема изначально была кем-то или чем-то взорвана, что она треснула и рассыпалась на множество частей, чьи зазоры надо подогнать друг к другу в целях познания и тем самым найти то единое целое, которо­му все они соответствуют, но не как ветхие одежды, а как раз­ные органы животворящего тела.

Нетрудно понять, о чем мы говорим. Если символы пони­мать по древнегречески как разрозненные половины, предо­пределенные судьбой к слиянию воедино, то получится, что все противоположности во всех системах категорий — это символы, соответствующие чему-то третьему, той целостно­сти, что стоит за ними, и что они символизируют. Судя по всему, целостность эта — живой организм, интуитивно дан­ный каждому человеку как окружающий его мир, вселенная, универсум. Однако эти общие слова мало что говорят пытли - вому уму. Попробуем описать мир при помощи философских категорий и показать, что только понятые как символы, они способны объяснить мир.

Первый взгляд на жизненный мир сразу же приводит к идее о двойственности его как первоначала: он состоит из двух планов — субстанции и акциденции (ее воплощения). Понятие субстанции — исходный пункт построения структуры катего­рий, ибо по своему смыслу оно изначально.

Но символы имеют смысл и право на существование то­гда, когда сливаются в нечто целое, ими символизируемое. Это целое есть жизнь как первоначало мира, универсум. Жизнь проявляется в интенции сознания на мир, это, прежде всего, жизнь ноосферы. В данном случае акцидентальные слои — чувственно данные вместилища чистых идей. Интенция ра­зума разрушает преграду вещества и поглощает их идеальное наполнение, все ближе подбираясь к субстанции. Итак, интен­ция на акциденцию, а потом и на субстанцию приводит разум к тому целому, что символом не является — к самой жизни мира, жизни, понятой во всей ее полноте, как жизни вещества, организма, разума, жизни во всех ее возможных проявлениях.

Известно, что жизненный мир существует в определенных пространственно-временных формах. Что это такое? Время — это процесс изменения жизни, имеющий определенное на­правление (из прошлого в будущее) и скорость. В этом смысле время объективно. Однако категория времени указывает на субъективное переживание смысла жизни, ее сущности, ее бы­тия, ее реального воплощения в существовании субъекта. Та­ким образом, время жизни, с одной стороны, не зависит от нас, существует до нас и после нас, с другой стороны, в наших силах его замедлить или ускорить, найти или потерять. Время неотделимо от пространства. Пространство — объективная форма наличности предметов.

Принимая постулат бесконечности пространства жизнен­ного мира, я, тем самым, утверждаю, что все свойства, коими обладает бытие, сходятся в одном: они универсальны, на ка­ком бы уровне — субстанциальном или акцидентальном — они не существовали. Так субстанции присущи бесконечность и вечность. При этом вечность — всегда покоящееся неизмен­ное существование мира, своего рода лоно бытия, самодоста­точное и полное, настолько полное, что онтологическая полно­та субстанции в результате возникновения жизни переполняется и обретает вторую половину целого, акциден­цию, существующую в пространстве и во времени. Таким об­разом, субстанция и акциденция, будучи символами первона­чала, сами являются первоначалами для двух других пар символов — вечности и бесконечности (субстанция) и времени и пространства (акциденция).

Все это касается онтологии. Но есть еще теория познания, и за основной ее термин примем понятие первообраза. Перво­образ — это представление о первоначале в сознании субъек­та. Когда мы говорим о мире с точки зрения онтологии, мы имеем в виду первоначало. Когда мы говорим о нем с точки зрения теории познания, мы подразумеваем первообраз. Если первоначало само по себе — сущность универсума, то перво­образ — ее форма в сознании субъекта. Понятие первообраза улавливается и фиксируется в двух символах-категориях: «ум» и «нус».

Умственный процесс идет через взаимодействие образов и понятий в сознании субъекта. Разумеется, что сами по себе об­раз и понятие — не символы, ибо образ — многозначен, но безусловен, понятие же условно, но однозначно (научное по­нятие). Но я сейчас говорю не о понятии и образе как таковых, но о категориях образа и понятия, а категория, как я доказы­ваю, всегда символ. Предлагаю первичную экспликацию кате­гории образа: это субъективное переживание формы имени.

Однако теория познания не существует без присущей ее природе онтологии. Связать гносеологические категории с ка­тегориями бытия помогут древнегреческие понятия: нус, эй- дос, идея. Почему мы обращаемся к древнегреческому языку? Сама постановка проблемы приводит нас к этому. Ведь сим­вол можно понимать по-разному. Я его трактую по этимоло­гии, а она греческая. К тому же процесс жизни универсума и процесс его познания я объясняю во многом исходя из древне­греческой теории эманации и экстаза, что само по себе требует соответствующих понятий, тем более, что они онто- гносеологичны, объемны, описывают как сферу бытия, так и сферу мышления.

Итак, нус — это творящий ум, наполненный идеями, эма- нирующими в конкретные эйдосы. Общие идеи отличны от понятий тем, что они активно созидают Мировую Душу, на­полненную эйдосами. Эйдосы, в свою очередь, отличаются от образов тем, что они активно одухотворяют неорганическую материю, созидая, тем самым, космос из хаоса при помощи нуса. Если идеи — мифологические божества, то эйдосы — те же божества, но воплощенные в материю. Греческая филосо­фия мудра тем, что она всегда онтологична, телесна, чувст­венна. Именно обращаясь к древности, мы возвращаем теорию познания в сферу онтологии.

Стало быть, получается, что категории образа и понятия — символы ума, категории нуса и ума — символы первообра­за, в то время как категории первоначала и первообраза — символы жизненного мира, бытийствующего в себе и для нас как реальность, с одной стороны, и как система символов — с другой.

Кто же такие мы? Человек — живое существо, чьей спецификой является обладание сознанием. Можно сказать иначе: существо, которым обладает сознание. Существует большой соблазн трактовать сознание гносеологически и ак- сиологически. Но попробуем истолковать его онтологически. В этом случае сознание будет понято следующим образом: он- тос как объективное основание действительности. Чем же то­гда сознание отличается от субстанции? Субстанцию я опре­делила как сущность или объективное основание онтоса. То есть субстанция — это сущность сознания. Сознание по существу субстанциально. Понятие же сознания — это кон­кретизация понятия субстанции. Сознание — онтос не в себе и для себя данный, замкнутый на своем внутреннем существо­вании, но онтос, открытый для воплощения в действительно­сти, онтос, в котором живут люди. Онтос распахнутый, раз­вернутый, открытый, эманирующий, наконец. И только когда сознание объемлет наше существо, вселяется в него, дышит в нем как Дух, живет в нем, делая его живым и разумным, тогда появляется человек.

Сознание есть целое, дающее жизнь двум другим феноме­нам: свободе и необходимости. Свобода — это такое состояние сознания, в котором человек наиболее полно переживает ре­альность бытия и в лучшей степени выражает свои способно­сти, это оптимальность условий существования. Но такая сво­бода не существует без необходимости. Необходимость — состояние сознания, выраженное в понимании объективных оснований действительности, накладывающих ограничение на человеческую жизнь и помогающих совладать с искушением абсолютной и гибельной свободы.

Свобода — условие слияния сознания с первоначальной субстанцией в аспектах вечности и бесконечности, ибо созна­ние и субстанция тождественны, стало быть, им обоюдно присущи общие свойства; необходимость же царит в сфере ак- цидентальной, ограничиваясь и управляя пространсвенно- временными характеристиками.

Однако экзистенциальный субъект невозможен без пси­хики. Психика — это субъективное переживание жизненного мира человеком.

В свою очередь, психика в своей структуре имеет по крайней мере две половины, которые необходимо соединить, два процесса, имеющие соответствующие названия: рефлекс (причина) и сублимация (следствие). Категория рефлекса опи­сывает процесс мышления над мышлением. Осознание чело­веком условий, процедуры и результатов собственного мыш­ления является причиной акта сублимации, когда психическая активность, вытесненная рефлексом из бессознательного вы­ливается в творческий акт, через образы и понятия ума под­нимаясь к первообразу. Рефлексия же изначально тяготеет к надсубъективной реальности и ведет психику к первообразу через эйдосы и идеи ума.

Итак, цикл замкнулся. Общая схема Вселенной — это своего рода Мировое яйцо, в основании которого покоится жизненный мир (первоначало и первообраз), на вершине — экзистенциальный субъект с его сознанием и психикой. Через познание и переживания человек сливается с жизненным ми­ром, круг замыкается, и процесс эманации мира повторяется вновь. Итак, категории жизненного мира и экзистенциального субъекта — это символы того целого, коим является универ­сум. Вечное возвращение и вечное повторение преследуют этот мир. Но всегда человек вносит непредсказуемую новизну в онтологический процесс. Человек творит по законам психи­ки и сознания.

Рассмотрев понятие символа и предложив его конструк­тивную интерпретацию, поставим вопрос: что такое сознание, из которого проистекают символы-события, что такое мышле­ние, познающее символы, и что такое вещь как символ мыш­ления. В следующей главе мы исследуем эти три понятия с точки зрения их существенного смысла.