Традиция и историческая достоверность

С одной стороны, традиция довольно легкомысленно относится к историческому факту, преобразуя, искажая его в соответствии с задачей конституирования общих ценностей (функция преобразования опыта).

С другой - она нуждается в определенной процедуре легитимации, в удостоверении того, что данный факт действительно имел место. Историческая инсценировка, которую предлагает традиция, чтобы оказывать воздействие, должна соответствовать условиям достоверности. Мы живем в сциентистскую и просвещенную эпоху, когда функцию легитимации выполняет не религия, а наука. Исторический факт, используемый традицией, проходит современный ритуал освящения, где в качестве первосвященника должен выступить представитель современной науки. Апелляция к факту должна заместить апелляцию к вере, чтобы опять-таки породить новую веру. Сциентистское мышление тешится иллюзией, что оно на место веры ставит достоверность факта. На самом деле факты не существуют сами по себе, они включены в определенную систему, являющуюся продуктом более сложной веры (мировоззрения). Ошибочно представлять, что данные, например, в восприятии предметы существуют как факты. Луна, которую мы воспринимаем на небосводе, две тысячи лет назад воспринималась иначе, чем сейчас, в зависимости от господствующей системы мировоззрения: как щель, как колодец и т.д. Вместо факта мы сталкиваемся с более общей системой верования, в которой данный факт занимает свое место. Процесс сакрализации в современном обществе не обязательно предполагает участие религиозных сил. В качестве главного агента сакрализации может выступать как религия, миф, так и наука. Главное, чтобы агент сакрализации (легитимации, презентации, посвящения и т.д.) обладал авторитетом. Возможность стать глав - ной фигурой сакрализации открывает перед ученым новый горизонт власти. Эта власть основана на новой системе верований, в которой научный метод излучает во все стороны свои абсолютные претензии на истину.

«Методы, используемые для установления и нахождения фактов, и внешние знаки, необходимые для создания и надежной передачи их значений, аккумулируют в себе собственную социальную власть. Те, кто может манипулировать этими умениями и чьи дельфийские голоса говорят от имени фактов и их значений, в которые их аудитория однажды поверила, обладают секулярной формой абсолютной власти»13. Процесс наделения исторического факта статусом объективного, обоснованного, проверенного, превращения его в символ позволяет классифицировать его, как полагает Уорнер, в качестве светского обряда освящения. Однако в отличие от реально совершаемого обряда освящения, проходящего перед сознанием аудитории, процесс сакрализации в данном случае совершается скрыто, то есть сами агенты сакрализации не сознают того, что они участвуют в данном процессе именно в таком его качестве. Сакральное как бы вытесняется за границы повседневного сознания, его присутствие в современном мире может быть установлено только по его функции, а не по внешней обрядовой стороне. Возвращаясь к вышеприведенному примеру празднования пятилетия советской власти, мы видим, что все исторические события представлены через призму «секулярной матрицы цен ностей и верований». Однако сакральное благодаря этому отнюдь не изжито, оно продолжает существовать в виде некоего неосознанного образца, в соответствии с которым упорядочивается символический материал. Например, голос, провозглашающий лозунги, максимально деперсонализован, он принадлежит некоему абсолютному существу, воплощающему абстрактное единство коллектива. Праздник дает возможность ощутить время как единое целое, увидеть начало истории в его ценностном измерении. Возникновение советского государства приравнивается к божественному творческому акту, создавшему мир из ничего. Как отмечает Уорнер: «несмотря на преобладающую и, возможно, необходимую веру в единообразный характер времени, которой придерживаются члены нашей культуры, существует много типов времени»14. Ф.Ницше: традиция против истории Особого интереса заслуживает понимание социальной функции исторического знания, предложенное Ф.Ницше.

Во многом его формулировки и оценки звучат парадоксально, однако за внешней формой парадокса скрывается определенная социальная проблема. В своем сочинении «О пользе и вреде истории для жизни» (1874) он пытался сформулировать проблему: в какой степени разрушение символического пласта духовной культуры приводит к дезорганизации социальной жизни. Для непредубежденного читателя неожиданно звучит сам заголовок данного сочинения. Действительно, как история, если под ней понимать определенную форму знания, а речь идет именно об этом, может вредить жизни, в которой Ницше видел некую изначальную активность, направленную на собственное расширение и оживление. Что это за жизнь, которой может навредить история? И что это за история, которая может вредить жизни? Если история ставится в сопоставление с жизнью, то мы, вероятно, сталкиваемся с особой историей, историей не только как предметом особого научного интереса, системой знания о прошлом. Историческое знание рассматривается Ницше как болезненный симптом современной социальной жизни, как некая «воля к истории» или «страсть к историческому». Ницше исследует функ ции исторического знания в социальной жизни, свойственное эпохе изменение в восприятии исторического, трансформацию самого чувства истории. Своим вопросом о «пользе» и «вреде» истории он переносит нас в сферу политического. «Польза» и «вред» - это категории, на которых держатся политические стратегии. Исследуя пользу, историческое знание начинают измерять с некоей внешней точки зрения, включают в определенную систему иерархизированных ценностей, в которой абсолютной ценностью, согласно Ницше, наделяется жизнь. Жизнь как приоритет политической стратегии означает некое коллективное самочувствие, социальное переживание, направленное на сохранение, выживание данного коллектива и расширение его деятельности. Жизнь для Ницше означает некое абсолютное чувство активности, некое изначальное «я есть», «я буду», «я хочу». Главной составляющей политической стратегии у Ницше становится не человек, не социальная группа, а некое социальное переживание, способствующее расширению, возрастанию социальной активности.

Мыслитель озабочен не ситуацией, в которой оказался рациональный субъект и его эгоистические интересы (умозрительный продукт эпохи Просвещения), а состоянием коллективного чувствования. История, историческое знание только в том случае может воздействовать на жизнь, если оно определенным образом влияет на социальное самочувствие. Речь идет о сформированном новым временем историческом чувстве, которое начинает определять самочувствие социальных групп. Историческое чувство, как правило, несет с собой, по мнению Ницше, пресыщение, меланхолию, тяжесть прошлого. Образ пасущегося стада (символ коллективной жизни, проникнутой общими эмоциями и свободной от тяжести исторического прошлого) волнует человека как воспоминание об утраченном рае. Прошлое знаменует для человека борьбу, страдание и пресыщение, никогда не завершающийся Imperfectum. Если прошлое означает борьбу и страдание, то речь идет здесь не об историческом знании, исторической науке или историческом сознании, которое как бы исследует Ницше, а об историческом знании в системе социальных чувств человека. Борьбу, страдание и пресыщение Ницше связывает со знанием прошлого, хотя можно возразить, что это наиболее реальные модусы самой жизни. Ницше прекрасно понимает, что страдание и борьба - необходимые измерения самой жизни, однако они приходят в жизнь как результат прошлого опыта. «Представьте себе как крайний пример человека, который был бы совершенно лишен способности забывать, который был бы осужден видеть повсюду только становление: такой человек потерял бы веру в собственное бытие, в себя самого, для такого человека все расплылось бы в ряд движущихся точек, и он затерялся бы в этом потоке становления: подобно верному ученику Герак- лита, он в конце концов не нашел бы в себе мужества пошевелить пальцем. Всякая деятельность нуждается в забвении, подобно тому как всякая органическая жизнь нуждается не только в свете, ной в темноте»15. Ницше пророчит: такая степень развития исторического чувст- ва влечет за собой громадный ущерб для всего живого и приводит его к гибели, будь то отдельный человек, народ или культура16.

Такое пророчество может быть рационально понято только в том смысле, когда мы вместо понятия «история» поставим понятие «христианская культура». Только тогда становится понятен пафос ницшевского пророчества. Перед ним стоит задача активизировать жизненное чувство народа. Он полагает, что в обществе должен существовать определенный социальный институт, который должен противостоять патологии социального уныния. Именно традиция как некое коллективное символическое действие способна определенным образом оперировать с прошлым, реактивируя жизненные энергию и силы человека, ставя заслон проникновению подтачивающих силы чувств. Для характеристики традиции Ницше вводит понятие «горизонт». Можно по-разному интерпретировать данное понятие. В любом случае оно несет в себе значение предела, ограничивающего область деятельности, созерцания, переживания человека. «Все живое может стать здоровым, сильным и плодотворным только внутри известного горизонта»17. Особенно отчетливо понятие горизонта можно проследить на примере формирующейся традиции. В приводимом нами примере праздника Октябрьской революции исторический горизонт очерчен всего пятью годами. Однако горизонт у Ницше не обязательно означает временной предел, с которого начинается традиция. Он представляет своеобразную ценностную селекцию, осуществляемую традицией, избирающей только то, что способно поддержать пластическую силу данного народа. «Веселость, спокойная совесть, радостная деятельность, доверие к грядущему - все это зависит как у отдельного человека, так и у народа от того, существует ли для него линия, которая отделяет доступное зрению и светлое от непроницаемого для света и темного, зависит от того, умеет ли он хорошо вовремя забывать, как и вовремя вспоминать, от способности здравого инстинкта определять, когда нужно ощущать исторически и когда - неисторически»18. Традиция призвана балансировать на грани исторического и неисторического. Тем самым образуется система чувствования, которая стимулирующая различные формы деятельности.

Из нее человек черпает «решимость продолжать жизненную борьбу», она «подогревает надежду, что нужное еще придет», «что счастье скрывается за той горой, к которой они направляют свой путь». Можно предположить, что в проблеме воздействия исторического знания на жизнь Ницше видел проблему воздействия особенностей современной культуры на систему чувствования человека. Для него важно было сохранить в человеке тот эмоциональный слой его души, который не дает ему пасть жертвой обстоятельств, позволяет противостоять бесплодным мечтаниям. Сообразно различным формам переживания действительности Ницше выделяет различные типы исторического описания. Монументальный тип истории направлен на то, чтобы инициировать деятельные силы человека, возбудить его энтузиазм. Человек, озабоченный поисками механизмов сохранения, стабилизации находит себя в антикварном типе истории, а человек, нуждающийся в освобождении - в критическом. Различные системы чувствования трансформируют историческое знание человека, превращают его в элемент внешнего поведения. Почему внимание философа привлечено к историческому знанию? Только ли потому, что неожиданно в европейской культуре возрос поток исторических исследований? Ведь вторая половина XIX века, время, когда была написана эта работа, характеризуется и бурным ростом эмпирического знания, развитием экспериментальных наук. Дело в том, что историческое знание имеет особое значение для общества, потому что в нем содержится в явной или неявной форме наррация, некая история-поучение, рассказ, моделирующий основные типы поведения человека, основные ценности, основные системы чувствования. «Были эпохи, - как замечает Ницше, - которые совершенно не могли провести границу между монументальным прошлым и мифического характера фикцией»19. Рост исторического знания поставил под угрозу всю систему нарративного знания, которое обусловливало основные сущест- вующие в обществе культурные образцы. Нанося удар по нарра- ции, историческое знание тем самым наносило удар по устоявшимся формам культурной жизни. Разрушение наррации происходит по нескольким направлениям. Прежде всего, отношение к историческому как предмету коллекционирования. В этом случае историческое перестает восприниматься как некий стимул к деятельности, как среда насыщенная живыми интенциями и стимулами. Оно выступает как некое украшательство, собрание исторических фактов. Историческое описание вырождается в абстрактное любование, пустое коллекционирование фактов, из которого испарилась жизнеутверждающая энергия мира. Голое коллекционирование видит интерес только в щекотании чувства собственника, в нем отсутствует источник новых животворных импульсов. Такое отношение к прошлому свойственно националистическим концепциям истории, характеризующимся гипертрофированным пониманием значения национальной истории. «Все мелкое, ограниченное, подгнившее и устарелое приобретает свою особую, независимую ценность и право на неприкосновенность вследствие того, что консервативная и благочестивая душа антикварного человека как бы переселяется в эти вещи и устраивается в них, как в уютном гнезде»20. Другое направление - абсолютизация исторического факта, превращение его в непревзойденную культурную вершину. Особую опасность, по мнению Ницше, представляет стремление уподобить историческое описание науке, ввести в него понятие «истинности». Такое суждение Ницше можно расценить как пример открытого обскурантизма. Однако в отличие от своих современников, Ницше в середине XIX века увидел то, что стало явно только в следующем столетии. Это - процесс разрушения жизненного мира современной наукой. Превращение истории в науку лишает ее интимного отношения к человеческому миру, сводит на нет ее нарративную функцию. Ницше прав, что предмет истории никогда не равен самому себе, каждая новая эпоха создает себе новую историю, происходит ли это на страницах научного трактата или в брошюре об особенностях национального характера. Превращение истории в разновидность научного познания приводит к тому, что живое чувство единства человека со своим прошлым заменяется абстракцией. Под воздействием научного знания разрушаются устоявшиеся системы чувствования, люди становятся «все более пассивными и индифферентными», эпоха усваивает себе опасное настроение иронии по отношению к самой себе, цинизм подрывает и парализует жизненные силы. Для описания кризиса системы чувствования Ницше находит парадоксальную формулировку «ощущать при помощи абстракций». Ницше стремится восстановить животворную силу традиции, способную противостоять требованиям объективности, предъявляемым к современной науке. Именно традиции, для которой история - один из способов вывести человека из духовной спячки, принадлежит задача сформировать «немецкое единство», «единство немецкого духа и жизни», восстановить живительную силу разрушенного нарратива, института по производству социальных иллюзий.

<< | >>

↑

Источник: Бурлачук В.. Символ и власть: Роль символических структур в построении картины социального мира. — К.: Институт социологии НАН Украины. — 266 с.. 2002

Еще по теме Традиция и историческая достоверность: