Проблема географического центра и эволюция понятия сермяжности в русской культурно-исторической традиции

Сермяжный центризм русского менталитета «Зависимость каждой национальной культуры от той среды - того географического места, в котором совершается ее развитие, стала почти общим местом современной историографии», - писал П.Н.

районирования исторического

В 1907 г. Д.И. Менделеев издал книгу «К познанию России», содержание которой во многом могло предопределить развитие отечественной гуманитарной науки. За основу познания российского многообразия Д.И. Менделеев взял проблему центра. Под понятием центра страны он подразумевал место сосредоточения государственной деятельности как центра духовного и промышленного развития населения. Размышляя о русском народе как центре России, Д.И. Менделеев фактически предложил идею территориальной ментальности. «Для государства, конечно, очень важна поверхность, занятая страною, но суть государственного дела все же заключается в населении, на этой поверхности живущем.

Таким образом, центр страны и “средний человек” наделяются идентичными качествами, с помощью которых возможно объяснять социально-экономические парадигмы развития России и проблемы формирования правосознания. Д.И. Менделеев подводил читателя к мысли о том, что русский центр - это крестьянская усредненность, то качество, которым наделен каждый русский человек в силу культурной и интеллектуальной особенности. Размышление Менделеева об усредненности русского правосознания обычно называется мещанством, середнячеством, сермяжностью.

Под занавес политики перестройки в СССР выходило немало аналитических работ, посвященных особенностям русского человека. В частности, в журнале «Знание - сила» за январь 1991 г. была опубликована статья А. Мещерякова «В защиту мещанства». Содержание статьи недвусмысленно давало понять, что под разнообразием русского пространства, под особенностями русского менталитета скрывается самая обыкновенная «трудовая активность человека. При этом сам человек выступает не только как порождение уже созданной культуры, но и как созидатель будущей»/. Безусловно, нельзя каждого отдельного человека подвести под некий усредненный тип поведения. Однако в общей совокупности экономических и культурно-социальных отношений некоторые стереотипы начинают доминировать в обществе как некая модель поведения. Подтверждение нашим словам можно найти в статье Мещерякова, где приведены строки А.С. Пушкина:

Я грамотей и стихотворец, Я Пушкин просто, не Мусин, Я не богач, не царедворец, Я сам большой: я мещанин^ѵ1.

В этом горделивом воспевании своего и в то же время общего мещанства отражена проблема географического, экономического и культурного центра развития России.

Одно из емких высказываний по поводу мещанства как центра развития России, принадлежит В. Вересаеву: «С одной стороны, человек с огромной душой, идущий в жизни своим путем, с другой стороны, обывательница до кончиков ногтей, с энергией... борющаяся за право своей семьи на обывательское благополучие»"¹.

По сути, А. Мещеряков, процитировав А.С. Пушкина и В. Вересаева, дал оценку не самому явлению мещанства, а отношению русского общества конца XIX - начала XX вв. к власти. Отношение общества к власти в России строилось на глубоко укоренившемся в сознании людей “житейском опыте” - золотой середине. Иными словами, речь шла о середнячестве, готовом удовлетворять потребности представителей власти, не забывая при этом о своих собственных нуждах. Сермяжной правдой (выражение Остапа Бендера, героя романа «Золотой теленок», написанного в 1931 г., см. главу 33) назвали И. Ильф и Е. Петров глубокую народную мудрость. Дословно сермяжность, сермяга означали грубую крестьянскую одежду, очень неказистую, но вполне пригодную и носкую.

Наличие элементов сермяжной правды в общественном мнении советских людей 1930-х гг. позволило И.В. Сталину заявить, что русский народ - это царистский народ. Дело в том, что, мечтая о собственном пути, о своей семье и об обывательском благополучии, русский человек в большинстве случаев не переставал относиться к себе самому, как к винтику одного большого механизма, имя, которому - государство.

Приведенные выше две точки зрения на крестьянскую “усредненность”, или мещанство, одна из которых принадлежит Д.И. Менделееву, а другая - русским демократам, несмотря на свои размытости, дают основание говорить, по крайней мере, о двух толкованиях понятия сермяжности как центра страны.

любого делового или коммерческого предприятия. Русские демократы считали сермяжность - мещанство - антиподом в достижении высоких общественных идеалов. В обоих вариантах речь шла о месте и возможностях личности к самореализации в обществе.

Сермяжность была уделом того, кого воспринимали в обществе «маленьким» или «средним человеком», в силу каких-либо обстоятельств не имевшим возможности к полной материальной и социальной независимости от местного общества. Сами себя «средние люди» считали обделенными общественным вниманием, поэтому находящимися как бы в некой выдуманной “под себя” провинции'¹".

Жить так, как живется, а там будет видно, что дальше. Вот примерное краткое объяснение крестьянской сермяжности. Оно вытекало из права государства по своему усмотрению обращаться с законами произвольно. В конце гражданской войны в РСФСР не останется ни одной социальной группы, которая бы пыталась это право у государства оспорить и толковать законы по-своему. В экстренных случаях государство имело право на все, государство было превыше всего. Это было уже при Советской власти, а до революции обстановка складывалась иначе.

Менделеевский образ человека из будущего

Менделеев предполагал, что в России наступит такое время, когда произойдет мировая сделка (выражение Д.И. Менделеева - В.Т.) «между сельским хозяйством и фабрично-заводской

промышленностью». В своем письме С.Ю. Витте в апреле 1902 г. он обрисовал того самого «среднего человека», в менталитете которого должна была сочетаться крестьянская деловая мудрость с заводской, рабочей способностью быстро адаптироваться в новых условиях труда^1Х.

Речь шла не просто об альтернативе «капиталистической фабрике», а о противопоставлении сермяжной плаксивости, через образ которой власть привыкла смотреть на большинство своих подданных, новому облику предприимчивого человека, свободного от сословных ограничений.

Социальные группы, которые идентифицировали себя с рабочим классом, по замечанию Г.В. Плеханова, сохраняли мировоззренческие взгляды провинциальной сермяжности. Это проявлялось в тяге многих 29

пролетариев к самым различным формам поведения и предметам, демонстрировавшим что-либо привилегированное*. Профессор Колумбийского университета Леопольд Хаймсон склонен связывать стремление русского пролетариата окружать себя примерами показной привилегированности с желанием продемонстрировать для окружающих изменение своего социального статуса. Постепенно вчерашние крестьяне, а после переезда в город - рабочие начинали не только изменять бутовой уклад своей жизни, но и мыслить, и поступать совершенно по-новому.

Точно такую же “размытость” сермяжного менталитета в городе уловили многие из тех, кто соприкасался с пролетариатом. Кроме Д.И. Менделеева об этом культурном процессе конца XIX в. писал член Союза российских социал-демократов А. Мартынов. Он полагал, что переход крестьян в пролетарии и пополнение последними рядов социал- демократического движения происходит не по плану, как у В.И. Ленина, а стихийно. Стихийность в борьбе против заводских администраций А. Мартынов считал результатом не целенаправленной работы партии, а чего-то независимого и по-настоящему крупного в масштабах. По крайней мере, такое объяснение дала жена Дана и сестра Мартова, Лидия Осиповна Дан, в своем интервью Леопольду Хаймсону*¹.

В начале XX в. провинциальная сермяжность, которую в России считали уделом «маленького человека», изменяется в культурологическом значении. «Маленькие люди» не могут терпеть унижения и оскорбления. Примером такого явления может быть роман М.

В цифровых показателях предположение об определяющем характере сермяжности в социальных протестах России в первой четверти XX в. подтверждается. Общее население империи исчислялось в 140 миллионов человек, из которых 86% было занято в сельскохозяйственном производстве*¹¹¹. 10%, т.е. 14 млн. человек

числились рабочими, занятыми в строительстве, на земляных работах, в кустарном и ремесленном производствах. Из них только 3 миллиона составляли фабрично-заводской пролетариат™. Таким образом, минимум 90% населения Российской империи соприкасались или испытывали на себе влияние менталитета сермяги. Революционные лозунги февраля 1916 г. ими были восприняты в качестве ускорителя социальных процессов, способных превратить всех людей в одинаковый мессианский класс для всех. Речь шла о середнячестве как неком особом сословии. На тривиальном уровне желания рабочих облекались в форму просьб уважительного отношения к ним. Когда русское середнячество убедилось в бесперспективности таких просьб, оно поменяло менталитет сермяги на революционные требования. То, что это произошло в большей степени под влиянием психологической напряженности, подтверждают события Февральской революции в Санкт-Петербурге.

За 17 лет до свержения монархии Харьковский губернатор подчеркивал, что истоками революционных идей в народе является новая психологическая обстановка для сельских жителей, приезжающих из села в город на заработки. Человек, переселившийся из деревни в город с целью работать на фабрике, «утрачивает многие хорошие особенности, свойственные деревенскому обывателю, и прежде всего исконное его миросозерцание, положительное и беспритязательное, покоящееся на указаниях религии и заветах предков. Отчасти под действием чисто физических причин, каковы тяжелый труд и нередко антигигиенические условия городской жизни, отчасти под влиянием городских соблазнов рабочий теряет физическую выносливость и душевное равновесие, присущие сельскому жителю; он делается нервным, притязательным, склонным ко всякого рода мечтаниям. Эти свойства фабричного рабочего пролагают весьма удобный путь к возбуждению в нем недовольства и собственным положением, и общественным строем, к чему и направлены в последнее время усилия» агитаторов^хѵ.

События гражданской войны в России в 1918 - 1921 гг. благоприятствовали распространению, а также усилению характерных черт сермяги в массовых представлениях и общественном мнении россиян. Быстрое распространение в менталитете русских людей в

первой четверти XX в. образа сермяжности объясняется, с одной стороны, катастрофическими событиями, сопровождающими революции и войны, а с другой - присутствием в разных сословиях русского общества «равнодушия к отечественному прошлому» и отсутствием осмысленного понимания происходящего. По меткому замечанию В.О. Ключевского, Россия с момента проведения Великих реформ царя Александра II отказала правительству в доверии, продемонстрировав «глупую детскую строптивость», перешедшую позднее в «безумную готовность к историческому самозабвению» (в начале Василий Осипович хотел написать вместо самозабвения - самоубийство, но потом зачеркнул это слово)^Хѵ1.

Говоря о самозабвении русскими людьми своего прошлого и будущего, В.О. Ключевский специально подчеркивал, что речь шла о крестьянах, слободских, мещанах и пр. «Старая русская приказная рутина сказывалась в том, что важнейшие акты Верховной воли, внушенные доверием к здравому смыслу и нравственному чувству народа, изменялись в своем смысле или (искажались) в исполнении подозрительными дополнительными распоряжениями...»^xv11. Вот еще один пример русской сермяжности. Только, по мнению В.О. Ключевского, после реформ Александра II чувство той самой древней «приказной рутины» дополнилось «неискренним недовольством». «. Недовольный винил в своем настроении всех кого угодно, кроме самого себя, сваливал грех уныния с больной головы на здоровую»^ХѴ111.

Это наблюдалось во всех сословиях, от помещика до крестьян. У каждого появился свой повод для недовольства, который вылился в протестные настроения россиян, что повлекло сначала: Февральскую, а затем Октябрьскую революции 1917 года, гражданскую войну в 1918 - 1922 гг. и мятежи в армии (Кронштадский мятеж), восстания крестьян (Антоновщина под Тамбовом), а затем привело россиян к легитимной адаптации понятия «репрессий» в правосознании (конец 1920 - 1930 гг.).