<<
>>

§ 1. Теоретические принципы, исторических воззрений Б. Н. Чичерина

В отечественной историографии XIX в. ведущее место принадлежит государственной школе, влияние которой сохранилось и в эпоху империализма. Такие колоритные фигуры, как П. Н. Милюков, А.
А. Корнилов, С. Ф. Платонрв и др., при всем их расхождении с государственниками восприняли целый ряд их идей. Если же учесть, что Платонов оказал определенное влияние на советскую историографию, то очевидно, что изучение исторических воззрений государственников всегда будет актуальным. Особое место в государственной школе занимают ее родоначальник К- Д. Кавелин, крупнейший ее историк С. М. Соловьев и ведущий теоретик Б. Н. Чичерин. Отношение к государственникам в советской историографии было двойственным. С одной стороны, отмечались их заслуги, особенно Соловьева, а с другой — обвиняли их в антидемократизме, апологии государства. Подчеркивалось, что для государственников характерна формально- юридическая трактовка исторического процесса, вследствие чего они не смогли вскрыть подлинные закономерности и движущие силы истории. Указывалось, что в меньшей степени формально-юридический подход был свойственен Соловьеву, занимавшему в государственной школе особое место1. А. М. Сахаров вообще отделял Соловьева от государственников, находя немало общего между ними2 Конечно, различия между Соловьевым, с одной стороны, и Кавелиным с Чичериным с другой, были. Однако методологические принципы всех троих сходны, что и позволяет отнести их к одной школе. Заметим, что в дореволюционной историографии государственников не разделяли. В последние годы предпринята попытка расширить рамки государственной школы. Так, А. Н. Медушевский, хотя и с оговорками, включил в ее состав не только П. Н. Милюкова, но и В. О. Ключевского 3. Согласиться с этим мы не можем. Отмечая возникновение государственной школы в 40-е гг XIX в., советские историки полагали, что окончательно она сложилась во второй половине 50-х гг., когда се основные принципы сформулировал Чичерин.
Более того, последний, будучи учеником Кавелина и Соловьева, стал в это время «лидером своих учителей», возглавив школу4. Вместе с тем его влияние нерёдко оценивалось негативно. Так, видный ученый А. Н. Цамутали писал: «В отличие от Соловьева Чичерин не пытался выйти за рамки изучения истории юридических институтов и правовых норм». Эволюционировав от критики николаевских порядков к апологии самодержавия и к утверждению, что Россия исторически не подготовлена к свободным формам государственного устройства, Чичерин отрицательно влиял на развитие государственной школы 5. Оба утверждения Цамутали неверны. Не претендуя на новаторство, он также подчеркивал, что еще Ю. Ф. Самарин упрекал Чичерина за неполное использование источников, за пристрастие к юридическим памятникам и игнорирование других 6 При написании работ по русской истории Чичерин действительно черпал сведения из юридических памятников и летописей, но это происходило не потому, что он не понимал значения других источников, а потому, что они не были еще открыты. Позднее, когда ученый создал фундаментальные труды «Курс государственной науки», Собственность и государство», целые разделы он посвятил осмыслению экономического фактора, классам и классовым интересам, классовой борьбе и т. д. Следовательно, упреки в том, что он не хотел выйти за рамки изучения юридических институтов, не обоснованны. Другое дело, что теоретический потенциал Чичерина во многом не был реализован при изучении русской истории. Можно сожалеть, что в пореформенную эпоху, когда им были написаны наиболее зрелые работы, он по существу отошел (со второй половины 60-х гг.) от занятий отечественной историей, но это другой вопрос. Говоря о заслугах буржуазной историографии, советские ученые не раз подчеркивали, что, признав наличие закономерностей в идторическом процессе и попытавшись, пусть и не на подлинно научной методологической основе, вскрыть их, она сделала большой шаг вперед. Поэтому представление о том, что Чичерин фактически упразднил закономерность исторического процесса, является серьезным обвинением.
Одним из тех, кто выдвигал его, был известный историк Н. Л. Рубинштейн 7 Фундаментальные сочинения Чичерина опровергают эти утверждения. Более того, и в ранних работах Чичерина, непосредственно посвященных русской истории, власть у ученого не единственный творец исторического процесса. Так, полемизируя с Н. И. Крыловым в 1857 г., Чичерин писал,- что органическое развитие не совершается иначе, как через действие лиц, служащих проводниками новых идей и потребностей, зародившихся в обществе. «Человек, — продолжал ученый, — стоящий на вершине общества, может иногда ускорить или замедлить движение, дать развитию мирный или насильственный ход... Но лицо никогда не может действовать отрешенно от окружающей среды... Лицо только тогда может действовать с успехом, когда оно опирается на какой-нибудь существенный элемент в обществе; плоды его усилий тогда только водворяются прочным образом, когда те элементы, против которых оно действует, до такой степени слабы, что не могут дать ему прочного отпора и уступают влиянию элементов противоположных. Таким образом, за деятельностью лиц скрывается борьба различных элементов общества, борьба, в которой победа, разумеется, остается всегда, на стороне сильнейшего, ибо самое величие действующих лиц выражает силу тех начал, во имя которых они выступают. Эти сокровенные пружины развития открываются перед наблюдателем, особедно, когда он от политических событий обращает взор свой к самой народной жизни: к развитию права, науки, литературы, экономического быта, нравов, понятий. Прежние историки, наблюдая преимущественно за политическою жизнью, давали действиям лиц слишком много простора; везде у них являлась хитрость и сила, как главные двигатели событий... Но чем глубже стали проникать во внутреннюю историю общества, тем менее представлялось в них произвола, тем более самые политические события начали ставиться в зависимость от внутренних сил, действующих в обществе. Таким образом,, за деятельностью лиц стал открываться внутренний процесс народной жизни, который при всем разнообразии характеров, действий, стремлений является как верховная сила, которая владычествует над всем ходом событий и сама управляется внутренним законом, истекающим из народного естества»8.
Но необходимо признать, что изложенные здесь положения при конкретном изучении русской истории не были реализованы. Причина же, как мы уже'говорили, в узости нсточ- никовой базы. Выдающимся достижением буржуазной историографии XIX в. было выдвижение принципа историзма. Это было характерно и для государственной школы вообще, и для Чичерина в частности. Так, он писал: «Истинная историческая метода ...состоит в том, что каждое явление должно обсуждаться не с точки зрения отвлеченных начал, а в связи с условиями времени и среды, с предыдущим и последующим» 9. Признание закономерности исторического процесса вело к постановке вопроса об объективности научного исследования. Поскольку же его решение затрагивало общественно- политические проблемы, то неудивительно, что он вызвал острую полемику, которая особенно усилилась во второй половине 50-х гг. когда выбирались пути прербразования России. Чичерин не мог остаться в стороне. Полемизируя со славянофилом Самариным, заявившим, что Чичерин не стоит ка национальной почве,'в силу чего не способен понять древнюю русскую жизнь, а его попытка в вопросе о народности опереться на естественные науки бесцельна10, ученый, полагая, что национальный подход противоречит объективности, отстаивал естественнонаучный, прежде всего математический метод, как безнациональный, утверждая, что «...величайшие современные ученые признают методу естественных наук за единственный путь, которому -должно следовать в изучении наук духовного мира» п. Причина, по которой естественные науки заняли столь высокое место, заключается в следующем. Науки появляются, писал Чичерин, «только у тех .народов, у которых разум развился До способности действовать отвлеченно. Восточные народы потому... мало принесли пользы науке, что у них обыкновенно с разумом смешивается воображение, они большею частью не в состоянии бывают проследить чистую нить мысли, а наука этого-то и требует». Степень достоверности науки, подчеркивал Чичерин, «определяется степенью отвлечения разумной деятельности от субъективных требований и убеждений.
Поэтому науки математические и естественные достигли наибольшей точности и достоверности; здесь отношение предмета к жизненным убеждениям ученого слишком далеко». В науках, изучающих нравственный мир, продолжал Чичерин, отрешиться от преследования субъективных убеждений нелегко, но стремиться к этому надо. Этого же требует и сов ременная историография. Поэтому сегодня «тот не историк, кто не способен отрешиться от своей субъективной точки зрения, кто не в состоянии понять сущность и значение даже тех исторических явлений, которые менее всего приходятся ему по сердцу. Поэтому он не должен измерять степень развития той или другой эпохи, того или другого народа, большим пли меньшим соответствием с собственным идеалом; но он обязан в качестве наблюдателя следить за постепенным раскрытием в истории сил человеческого духа». Это не значит, указывал ученый, что исследователь не может выразить своего отношения к изучаемым явлениям, но сделать это он вправе лишь тогда, «когда результат уже добыт, когда познание совершилось действием чистого разума»12 В этих рассуждениях немало справедливого, но в целом мы с ним несогласны. Конечно, наука не мыслима без трезвого, непредвзятого анализа, но полное устранение эмоций невозможно. Эмоции присущи человеку и являются проявлением его духовного мира. Сам же Чичерин духовное начало ставил выше материального. Но если нелегко устранить эмоции из политэкономии, социологии, то тем более это трудно сделать в исторической науке, которая напрямую затрагивает национальные чувства. Более того, убирать эмоции и не нужно, ибо тогда исследователь превратится в машину, исследующую живых людей. Если во всем положиться на чистый разум, то он может привести к непредсказуемым результатам. Неразумными могут тогда оказаться и защита отечества против сильного врага, и забота о слабых и т. д. Чичерин подобного не говорил, но ведь голый рационализм способен порождать такие выводы. Конечно, естественнонаучный метод необходимо использовать в исторических исследованиях, но только как вспомогательный.
Отстраненное же воззрение на отечественную историю, которое отстаивал Чичерин, не приближает, а удаляет от истины. Страна созидается любящими, страдающими, а нередко и умирающими за нее людьми. Поэтому бесстрастный исследователь никогда не раскроет всей глубины этого созидания. Но, разумеется, освещение национальной истории с позиции слепой любви или казенного патриотизма приносит вред, ибо прикрытие недостатков и раздувание достоинств создают мифическую историю, руководствоваться уроками которой нельзя. С другой стороны, оторванность от национальных интересов создает предпосылки для разработки и восприятия фальсифицированной историографии, служащей разрушению отече ства. Делается ли это умышленно или невольно, роли не играет. В этой связи справедливо мненйе Ю. Ф. Самарина о том, что предъявляемые к историку требования абстрагироваться от религиозных, политических, философских убеждений, а также от своей национальности неверны. Усвоившие наставнический тон по отношению к своему народу люди, продолжал Самарин, думают, что стали беспристрастны, на самом деле «под этим мнимым беспристрастием скрывается невольное пристрастие к чужому и неумение сочувствовать своему» 13 Это верно по отношению к западничеству в целом, но применительно к Чичерину резковато, ибо тот уважал историю России. Однако боязнь, что национальные традиции помешают европеизации, побудила его выдвинуть требование к ученым, занимающимся отечественной историей,, воздерживаться от возвеличивания .родины. Научный же уровень их работ, по его мнению, определяется степенью признания зарубежной историографией 14. Если согласиться с этим, то занижение, а то и очернение собственной истории неизбежно. Чичерин не замечал, что под громогласные заявления об объективности, служению истине у западных историков более чем достаточно и национализма, и пристрастия, а нередко и скрытой ненависти к России. Полемизировал с Чичериным по поводу объективности в исторической науке и Н. Г Чернышевский. Если первый ратовал за полное беспристрастие, то последний утверждал, что оно невозможно, подчеркивая, что тот, кто его декларирует в теории, на практике объявляет пристрастными мнения своих противников. В действительности «ни один сколько- нибудь сносный историк не писал иначе, как для того, чтобы проводить в своей истории свои политические и общественные убеждения» 15 Вопрос только в том, прогрессивны они или нет. Думается, что уязвимы обе точки зрения. Чернышевский, по существу, стирал грань между наукой и политикой, а Чичерин выдвигал неосуществимое требование. Отечественная историография(1знает и сочетание антинационального подхода с псевдоклассовым, давшим преднамеренную фальсификацию. Вспомним М. Н. Покровского, ’отрицавшего освободительный и народный характер Отечественной войны 1812 г., объяснявшего гибель наполеоновской армии ее недостаточной организованностью, поставившего знак равенства между патриотизмом и национализмом в его худшем понимании 16.'«Достижения» Покровского можно перечислять до бесконечности. Отношение Чичерина к естественнонаучному методу не было неизменным. Если во второй половине 50-х гг. он ратовал за него, то позднее пришел к выводу, что распространение этого метода на гуманитарные науки чревато отрицанием свободы, поскольку в природе, которую изучают естественные науки, ее нет, там властвуют неизменные законы. То обстоятельство, что многие социалисты поднимали на щит естественнонаучный метод, усилило негативное отношение к нему Чичерина. Полемизируя с В. Е. Чешихиным-Ветринеким, упрекавшим Т. Н. Грановского в непонимании научного и воспитательного значения естествознания и даже утверждавшего, что Д. И. Писарев высмеял бы его взгляды, Чичерин писал, что насмешки последнего были бы проявлением его невежества. Грановский же более прав. Он уважал естественные науки, но считал, что для истории они могут быть только' вспомогательным средством, и упрекать его можно только за то, что он переоценивал их значение для своей науки. «В действительности, изумительные успехи естествознания в' новейшее время ровно ничего не дали для истории. И это понятно, ибо область ее совершенно другая... К истории не приложимы ни математика, ни опытные изыскания. Предметом истории являются не механические движения природы, а сознательные и целесообразные действия человека...»17 Более того, одностороннее увлечение естествознанием даже вредит изучению истории, ибо способствует переносу методов одной науки на другую, совершенно несходную с нею. Разумеется, далеко не все социалисты рассматривали общественные явления через призму естествознания. Немало было и противников такого метода. В то же время имелись влиятельные его сторонники в несоциалистнческой философии. К их числу относился и О. Конт. Критике его воззрений Чичерин посвятил целую книгу. В ней, в частности, он писал, что духовная жизнь человека отлична от материального мира. «Религия, философия, право, нравственность, наполняющие своим содержанием историю, суть явления метафизические». И поскольку человек существо метафизическое, то понять проявления человеческого духа можно только с помощью метафизики 18 Не удовлетворившись критикой Конта, Чичерин написал еще одну книгу, где изложил свое понимание метафизики 19 Выше отмечалось, что Чичерин не смог реализовать свой теоретический потенциал в конкретных исторических исследованиях. И поскольку узость источниковой базы помешала ему всерьез проанализировать социально-экономические от ношения, он особое внимание уделил географическому фактору и национальным особенностям. Подобный подход был свойственен государственной школе, включая С. М. Соловьева. Повышенное внимание к географическому фактору проявилось и у многих историков других направлений, например у В. О. Ключевского. Чичерин обращался к географическому фактору как в конкретных работах, так и в теоретических сочинениях. По его мнению, влияние природы велико, но не беспредельно. Во-первых, человек как духовное существо внутренне свободен. Во-вторых, он преобразовывает природу, развивает производство и чем более успевает на этом поприще, тем менее зависит от окружающей среды. Географическая среда слагается, по Чичерину, из ряда факторов, первым из которых он назвал строение почвы. Горы разделяют народы, писал ученый, море и равнины соединяют. Равнины способствуют образованию обширных государств. А чем обширнее страна, тем Меньше свободы между людьми. Отсюда необходимость сильной власти. Небольшие размеры государства способствуют развитию политической свободы. Последняя мысль не нова. О связи 'размеров государства с политическим строем писали античные мыслители, а в русской историографии еще в XVIII в. на это указывал В. Н. Татищев 20. В отличие от многих своих предшественников Чичерин не абсолютизировал размерьг страны, указывал, что общественное развитие может привести к распаду единой державы, как это было, например, в средние века. Но подобный распад представлялся Чичерину все-таки' противоестественным, в силу чего, по его мнению, единство возвращается. Географический фактор отнюдь не является главным при воссоединении, но он облегчает его. Эти представления Чичерина, несомненно, складывались под влиянием его учителя Соловьева, еще в 1851 г. писавшего, что «равнина, как бы ни была обширна, как бы ни было вначале разноплеменно ее население, рано или поздно станет областью одного государства: отсюда понятна обширность русской государственной области...»21. Более чем столетие спустя Л. Н. Гумилев, прибегая к иной аргументации, нежели государственники, писал о естественности возникновения на громадной евразийской равнине единого государства 22 Вторым природным фактором Чичерин назвал климат. В духе многолетних традиций он писал, что жаркий климат способствует более физическому развитию, нежели духовному. Он не содействует выработке личности и, следовательно, делает человека малоспособным к свободе. Роскошная природа не побуждает к упорному труду. Отсюда необходимость принуждения, породившая рабство. Климатом Чичерин объяснял и порабощение негров. Суровая природа, по его словам, является другой крайностью. Тяга к труду возникает тогда, когда препятствия не слишком велики и есть надежда на успех. Отсутствие же этих условий приучает обходиться немногим, вырабатывает терпеливость, а все это порождает склонность подчиняться власти. К тому же сильный холод, как и сильная жара, препятствует умственному развитию. Умеренный климат способствует как выработке трудолюбия, так и формированию личности, благоприятствует зарождению и развитию свободы. Россия же, по Чичерину, находится в зоне умеренного климата и поэтому способна, к высшему развитию. Но расположенность в самой крайней части этой зоны затруднила ее прогресс23. Как уже говорилось, высказывания Чичерина чо климате опирались на многолетнюю традицию, но особо следует подчеркнуть влияние Гегеля. Расистские рассуждения Чичерина о неграх также шли от Гегеля 24. Третьим фактором географической среды Чичерин считал естественные природные богатства или, как он выражался, произведения почвы. Последние, писал он, влияют на направление хозяйственной деятельности. Лес порождает охоту, степь — скотоводство, железные руды и каменный уголь побуждают к промышленности. Направление хозяйства влияет на образ жизни народа и весь его общественный быт. Так, государства земледельческих и торгово-промышленных народов различны. Особенно велико значение экономической взаимосвязи народов. Обособленное хозяйство, указывал ученый, обречено на низкий уровень 25. В советской историографии долгое время роль географического фактора недооценивалась, а пристальное внимание к нему дореволюционных историков расценивалось как проявление немарксистской методологии, не способной понять решающее значение производства. Между тем естественные богатства, выгодность или невыгодность географического положения страны, климат и рельеф местности играли громадную роль, нередко определяя судьбу страны и народа. Безусловно, с ростом производительных сил влияние природной среды сокращалось. Чичерин это понимал и совершенно определенно указывал на это. Географический фактор и сегодня имеет значение, а пренебрежение к нему обернулось рядом серьезных потерь. Более того, он выдвинул новые аспек ты, которые ранее не учитывались, а некоторые не были известны. Современные ученые Б. Н. Зимин и В. А. Шупер убедительно показали необходимость географического ренессанса 26 Чичерин считал роль географической среды одним из факторов, влияющих на развитие страны, но отнюдь не единственным. Но определенное преувеличение влияния этого фактора особенно прослеживается, когда Чичерин вольно или невольно пытается оправдать колониальное угнетение. Если воздействие географического фактора на производство, культуру ученый проанализировал достаточно подробно, то проблема воздействия человека на природу им только поставлена. Огромную роль в развитии страны играет, по Чичерину, ее население. Его значение слагается, отмечал он, из количества и качества. От количества зависит государственная сила. Правда, этот фактор Чичерин считал относительным, указывая на примеры побед небольших стран над крупными державами. Однако новое время, считал он, благоприятно именно державам. Велика роль плотности населения. Она создает более прочные внутренние связи, способствует хозяйственному подъему. Поэтому планы заселения Сибири оценивались ученым отрицательно: отлив населения вызовет застой в Европейской, России. То, что освоение новых территорий консервирует экстенсивные методы ведения хозяйства, это верно. Но, во-первых,' освоение необходимо с экономической и стратегической точек зрения, а во-вторых, сама по себе плотность не порождает интенсификации. Признав более важной категорией качество населения, Чичерин вслед за Гегелем высказал ряд мыслей, которые страдают европоцентризмом и даже расизмом. Белые европейцы, по его мнению, стоят во главе человеческого развития и только Япония является исключением 27 Конечно, на Чичерина повлияли реалии его времени, когда евро- и североамериканская гегемония была неоспорима. Представить изменение ситуации он не мог. Он, разумеется, знал, что некогда Китай, например, превосходил Запад, но полагал, что цветные способны подняться только до определенного уровня., превзойти' который им не дано. Заметим, что расовая проблема мало интересовала Чичерина. О ней он писал скупо, не вникая в ее суть. Видимо, это было вызвано тем, что национальным особенностям он придавал неизмеримо большую роль, нежели расовым. Важнейшими элементами, консолидирующими людей в нацию, он считал единство языка, принадлежность к одному государству, чувство духовного родства, еознанне общности истории. Что же касается религии, то она, по Чичерину, не играет определяющей роли в национальном строительстве. В Германии, писал он, есть католики и протестанты, но те и другие немцы. Русскими являются и староверы, и православные. В то же время греки и румыны не имеют общего с русскими, хотя и являются православными. Живи Чичерин в наше’время, он указал бы и на миллионы неверующих русских. Учитывая это, приходится констатировать, что религия не определяет национальность. Тем не менее Чичерин ее роль явно недооценивал. Публицисты и политики от славянофилов до официальных лиц любили ссылаться на то, что составлявшие подавляющее большинство населения крестьяне называли себя не русскими, а православными. Что же касается староверов, то они особая ветвь православия. Отметим, что переходившие в православие татары, немцы и др. становились русскими. Многолетний опыт эмиграции показал также, что русскость сохраняли те, кто сохранял православие. Укажем на непоследовательность Чичерина. Так, протестантизм, по его мнению, это «форма понимания христианства», имеющая «более или менее национальный характер». Но поскольку в нем преобладало общечеловеческое начало — свобода мысли и совести, то он утвердился не только у германских народов. Своеобразие же русского народа, по Чичерину, выразилось не в православии, а в старообрядчестве и других сектах. Наложение на старообрядчество «проклятия собором 1667 года было знаменательным актом, которым отвергалась чисто национальная форма и утверждалась связь с общечеловеческим началом» 28. Получается, что германские народы имеют религию, отвечающую их национальным особенностям, но для русских национальное восприятие христианства недопустимо. Характерно, что Чичерин не пытался разобраться в сути религиозного конфликта XVII в., сведя церковную реформу к изгнанию национального своеобразия. Он не учитывал ни того, что православие всегда было общечеловеческой религией, ни того, что и после реформы Никона теснейшая связь православия с русским национальным сознанием осталась. В этой связи заявление К- С. Аксакова о том, что «русский народ имеет прямое право как народ, на общечеловеческое, а не через посредство и не с позволения Западной Европы», совершенно оправданно. Общечеловеческое, подчеркивал он, осуществляется через народное, и поэтому европеизм имеет не только общечеловеческое, но и очень сильное национальное начало. Западники же принимают все европейское за общечеловеческое и в результате ратуют не за него, а за национальное, но не за свое, а за чужое29 Основания для такого вывода у Аксакова были. Славянофилы, продолжал он, не отвергают Европу, но берут из нее только то, что действительно является общечеловеческим, не принимая национального. Отстаивая общечеловеческое, Чичерин не считал его унифицированным, подчеркивая, что оно охватывает разные стороны духовной жизни и в одном народе могут преобладать одни, а в другом — другие. Не призывал ученый и заимствовать все без разбора, указывая, что особая осторожность нужна в политической области, где необходимо учитывать объективные условия страны30. Русский же народ, будучи, по его мнению, поставленным историей на обочину цивилизации, отстал от передовых народов и поэтому должен заимствовать их лучшие достижения. Проявив незаурядные способности к созданию в крайне неблагоприятных условиях государства, русские не обогатили человеческую сокровищницу. Отсюда необходимость для них ходить в учениках. Фактов, противоречащих последнему суждению, немало. Хваля протестантов за обогащение человечества свободой совести и мысли, Чичерин забывал, что они вторгались в чужие земли и истребляли целые народы, которые были повинны только в том, что обладали богатствами, которые захватчики жаждали присвоить себе. Русские же, одолев татар, которые веками разоряли их земли, убивали, уводили в рабство, не только не прибегли к геноциду или, по крайней мере, к сгону татар с земли, а предоставили им равноправие в своей державе. Не есть ли это наш вклад в общечеловеческие ценности? Обратим внимание еще на одно высказывание Чичерина. «Народность, как носитель общечеловеческих начал, имеет великое историческое значение, но народность, оторванная от общечеловеческой почвы, является врагом человечества» 31 Эта мысль была реакцией на политику бисмарковской Германии. Думается, что она неверна. Экспансионизм Германии был вызван стремлением к переделу мира. Но принципиальной разницы ее действий с действиями Англии и Франции, ранее осуществившими территориальные захваты, мы не видим: Сама формулировка Чичерина навеяна западной литературой. Но ученый не учитывал, каким образом она может быть использована. А ведь она давала индульгенцию на бесчеловечное отношение к народам, которые объявлялись за падНыми властителями врагами свободы, прогресса, прав человека. Западничество породило и промелькнувшую в сочинениях Чичерина мысль о неизбежности появления новой религии, религии духа, которая, не отменяя прежние, восполнит их32. Можно сожалеть, что ученый, посвятивший религиозным проблемам целую монографию33, оказался бессознательным орудием антинациональных сил. Проповедники экуменизма апеллируют к общечеловеческим интересам, но, как мы уже не раз убеждались, под последними скрываются вполне определенные своекорыстные интересы. Западники же вольно или невольно оказывали им содействие. Правда, идеи экуменизма не занимали заметного места в чичеринском наследии, но тем не менее они были и оценивать их можно только отрицательно. Экуменизм укреплял и без того распространенное у российской интеллигенции скептическое отношение к православию, что в сочетании с растущим атеизмом расшатывало национальное самосознание и приближало крушение российской государственности. Обратим внимание на приведенные И. С. Аксаковым рассуждения одного из чиновников-западников, названного Аксаковым господином Ж., который считал, что русский патриотизм и православие мешают европеизации России и задерживают цивилизацию. В отличие от Чичерина Ж. не думал о новой религии, но полагал, что русский народ надо довести до того, чтобы крестьяне с одинаковым чувством шли и в кирху, и в костел, и в православную церковь. Русское духовенство должно походить на европейское, у него необходимо изъять воспитание народа и добиться, чтобы «могли существовать рядом и танцкласс, и ка,нкан, и молитва» 34 Людей, подобных Ж., было немало. ' Видимо, недаром Феодосий Печерский завещал: «Не подобает... хвалить чужую веру. Кто хвалит чужую веру, тот все равно, что свою хулит. Если же кто будет хвалить свою и чужую, то он двоеверец, близок ереси». Это не означает, что надо ненавидеть иноверцев. Напротив, Феодосий учил: «Твори милостыню не своим только по Вере, но и чужевер- ным. Если увидишь нагого или голодного, или в беду попавшего, — будет ли то жид, или турок, или латынянин, ко всякому будь милосерд, избавь его от беды, как можешь,— и не лишен будешь награды от Бога...»35, Па протяжении XIX в. шли споры по вопросу о национальном единстве в свете взаимоотношений образованного меньшинства с народом. Еще Н. М. Карамзин писал, что «со времен Петровых высшие степени отделились от нижних, и русский земледелец, мещанин, купец увидел немцев в русских дворянах, ко вреду братского, народного единодушия государственных состояний»36. И Карамзин, и позднее славянофилы не отрицали необходимости усвоения полезных для России достижений Европы. Но они желали, чтобы такие заимствования органически вплетались в национальную жизнь, чтобы образованные русские оставались прежде всего русскими. Позднее появились общественные деятели, идеализировавшие народный быт, который противопоставлялся ими дворянской культуре. Особенно характерны в этом отношении народники типа Юзова (И. И. Каблица). За опрощение господствующего класса выступал Л. Н. Толстой. Чичерин же писал, что образованные люди разных наций легче понимают друг друга, нежели свое простонародье. Однако требование принять народные верования, предъявляемое образованному меньшинству, он считал недопустимым, подчеркивая при этом, что умственное развитие не препятствует национальному единству. Думается, что славянофилы, несмотря на некоторые их крайности, вроде требования отказа от европейской одежды, были более правы. Неумеренная европеизация привела к денационализации немалой части образованного общества, которая оказалась готова на любые, даже самые чудовищные эксперименты над Россией, ради перестройки ее по надуманным схемам. Западничество притупило национальное чувство у Чичерина, который, будучи патриотом, не заметил опасности космополитизма. О подобных патриотах И. С. Аксаков с большой долей справедливости писал: «...патриотизм», б котором никогда в России не было недостатка, именно-то в России вовсе не означал ни уважения, ни даже простого сочувствия к русской народности. Отстаивая с беспримерным мужеством политическое существование русского государства, патриотизм не выдерживал столкновения с нравственным натиском Западной Европы и, охраняя целость внешних пределов, трусливо пасовал и поступался русской национальностью в области бытовой и духовной» 37 Уделял внимание Чичерин и национальному характеру. По его мнению, в основных чертах он оставался неизменным. Исторические условия, в которых формировался русский народ, породили у него привычку к беспрекословному повиновению, сделали его терпеливым. Терпение русского человека способствовало установлению сильной власти. К свободе же тяготеют народы, обладающие личной предприимчивостью. Но терпение не обязательно является слабостью. Слабы те народы, которые неспособны отстоять свою независимость. Сильные же, терпеливые, хотя и малосамостоятельны, но при руководстве сверху способны на многое. «Поэтому, в одинаковых внешних условиях народы с противоположным характером установляют у себя совершенно различные государственные формы»38 Русские, по Чичерину, от природы способные, но не настойчивые и делающие все на авось люди. Они более пассивны, нежели деятельны. Поэтому если их выбить из колеи, они, при всей их привязанности к обычаям, легко перенимают чужое и подчиняются ему 39 Представление о способном, но делающем все на авось русском народе было широко распространено в господствующем классе. Чичерин не первый и не последний высказывал эти мысли. Но они неверны. Сошлемся на такого знатока проблемы, как А. Н. Энгельгардт, показавшего, что русский народ в трудолюбии и добросовестности не уступает европейцам, но, чтобы его работа дала максимальную отдачу, она должна быть правильно организована. При этом обязателен учет национальной трудовой специфики 40 Заслуживает внимания тезис Чичерина о пассивности славянской натуры. Нетрудно приписать его классовой позиции ученого, тем более что положение о пассивности народной массы и активной, созидательной роли государства красной нитью проходит через сочинения Чичерина. Не отрицая социальных пристрастий ученого, мьь полагаем, что такое объяснение неполно и неточно. Во-первых, Чичерин видел здесь прежде всего национальную проблему. Во-вторых, о пассивности нашего народа писали не только буржуазные историки вроде Чичерина или официальные ученые вроде М. П. Погодина, но и их антиподы из революционной демократии. Так, А. И. Герцен утверждал, что «восприимчивый характер славян, их женственность, недостаток самодеятельности и большая способность усвоения и пластицизма делают их по преимуществу народом, нуждающимся в других народах, они не вполне довлеют себе Чтобы сложиться в княжество, России были нужны варяги. Чтобы сделаться государством — монголы»41. Разумеется, не все революционные демократы разделяли взгляды Герцена. Тем Ъе менее представления о женственности и несамостоятельности русских были широко распро странены в отечественной историографии, а их истоки шли от норманнской теории, которая в том или ином виде глубоко проникла в сознание российских историков и публицистов. Есть и социально-политическая подоплека подобного подхода. Для правящего класса Тезис, об извечной пассивности народа был удобен, ибо санкционировал его право на управление кассами. Западники, кроме того, рассчитывали на полную европеизацию России. Ведь заявлял же Чичерин, что выбитый из колеи русский народ легко примет новое. Женственная натура устраивала и многих демократов, полагавших, что природная восприимчивость народа благоприятствует усвоению их идей. По нашему мнению, рассуждения о женственности русского народа были не безобидны, ибо порождали стремление переиначить жизнь народа в соответствии с придуманными проектами; когда же неожиданно для прожектеров народ оказывал сопрртивление, то их охватывало озлобление. Н. И. Ульянов обратил внимание на то, что Н. П. Огарев, потерпев неудачу со своими экспериментами в деревне, разразился в стихах проклятиями по адресу родного края, заявляя, что уходит в чужую страну, откуда каждое мгновение будет казнить свою, в которой больно жить42 Если вообще можно оперировать понятием женская натура в том смысле, какой ей придал Герцен, то ее следует искать не у народа, а у той части российской общественности, которая стала проводником чужих идей. К национальным особенностям Чичерин относил наклонность к созерцательности и идеализму, рассматривая ее как одну из предпосылок подчинения общества государству. Народ с практическим складом ума, писал он, не фантазирует, а действует исходя из реальности. «Практический смысл рождает и политический смысл, который умеряет крайности и удерживает людей в пределах благоразумия. А так как политика составляет область практической деятельности, то сюда постоянно устремляются высшие силы общества; через это приобретается вековой опыт в государственной жизни» 43 Идеальные же стремления, преследующие достижение всеобщей гармонии, с неизбежностью ведут к подчинению людей государству. То обстоятельство, что образованные слои народа с идеалистическим уклоном чаще всего чураются действительности и предаются умозрениям, не противоречит данному выводу. Рано или поздно, подчеркивал ученый, появляется желание осуществить идеи на практике, а поскольку они являются плодом сугубо теоретического размышления, то, есте ственно, они вызовут сопротивление, преодолеть которое спо* собно только государство. Имеют ли нации с практической направленностью характера преимущество перед нациями, склонными к идеализму? По Чичерину, такое противопоставление неправомерно, поскольку минусы и плюсы есть у тех и у других. Практикам плохо даются радикальные перемены, а необходимость в них появляется. Теоретики способны быстро двинуть дело вперед, но ошибки в расчетах всегда стоят дорого. Однако личные симпатии Чичерина склоняются к практикам. Думается, что это проистекало из-за существования столь ненавистной Чичерину социалистической теории, к которой нельзя прийти практическим путем. Типичными практиками Чичерин считал англичан. Идеалистическое направление, по его словам, долго господствовало у немцев. Каковы же русские, по Чичерину? В допетровскую эпоху они не знали теории. В какой степени изменилось положение после Петра I, из сочинений ученого не ясно. Думается, затронутая проблема, вопреки мнению Чичерина, является не национальной, а социальной. Ученые и публицисты, которые считают носителями отвлеченных идей интеллигенцию, по нашему мнению, правы. Так, И. Л. Солоневич писал, что «русский мужик есть деловой человек... Дело русского крестьянина, — дело маленькое, иногда и нищее. Но это есть дело. Оно требует знания людей и вещей, коров и климата, оно требует самостоятельных решений и оно не допускает применения никаких дедуктивных методов, никакой философии. Любая отсебятина, — и корова подохла, урожай погиб и мужик голодает. Это Бердяевы могут менять вехи, убеждения, богов и издателей, мужик этого не может. Бердяевская ошибка в предвидении не означает ничего — по крайней мере, в рассуждении гонорара. Мужицкая ошибка в предвидении означает голод. Поэтому мужик вынужден быть умнее Бердяевых. Поэтому же капитан промышленности вынужден быть умнее философов. Оба этих деловых человека вынуждены быть честнее философов, историков, социологов и прочих: они сталкиваются с миром реальных вещей и реальных отношений...»44. Конечно, отношение Солоневича к творческой интеллигенции чрезмерно резко, ибо духовные ценности во многом создаются ею, но верно и то, что завиральные, а то и опасные для общества идеи порождаются ею же. Однако концентрация внимания на последних не способствует объективному анализу. Что же касается утверждения о практической на- )пфавленности подавляющего большинства народа, то оно справедливо. Народ, разумеется, способен зажигаться идеями, но лишь в том случае, если надеется извлечь из них практическую пользу для себя. Что же касается умозрительного конструирования, то оно полезно, если мыслитель находится на реальной почве. Но если он ее покинул, то она может стать либо бесплодной фантазией, либо разрушительной идеей. И чем больше в ней утопизма, тем больше насилия требуется для ее реализации. Зарождение же беспочвенных идеалистов в России весьма рельефно показал В. О. Ключевский. Русское дворянство, писал он, в середине XVIII в. избавившись от обязательной службы, избавилось и от всякого серьезного дела. Вместо занятия политикой или хозяйством оно увлеклось французским просветительством, а ранее перениманием обычаев и нравов французского света. В результате оно полностью оторвалось от русской действительности. Однако и французами русские дворяне не стали. Просветительство вытекало из реальных социальных потребностей Франции. Русские же дворяне, не имея настоящего дела и представляя нелепый симбиоз крепостника-вольтерианца, восприняли сугубо отвлеченные идеи просвещения и в результате перестали понимать не только русскую, но и какую-либо действительность45. В первой трети XIX в. лучшая часть дворянства попыталась повернуться лицом к русской действительности и преобразовать ее, но груз прошлых традиций сделал «одних нетерпеливыми новаторами, хотевшими все перестроить разом, других нерешительными пессимистами, не знавшими, что делать, а третьих повергло в настроение, лишившее их способности и охоты делать что-либо» 46. Конечно, не со всеми мыслями историка можно согласиться. Среди дворян было немало людей, не терявших чувства реальности и приносивших отечеству большую пользу. Но именно дворянская среда порождала людей, живущих в. мире грез. Здесь росла ненависть к проклятой действительности, не соответствующей идеалам. Наследниками беспочвенного барства стала российская радикальная интеллигенция, в значительной степени сама состоявшая из дворян. Безусловно, у нее были иное мировоззрение, иные представления об идеальном общественном устройстве, но желание смести ненавистную действительность было у тех и у других. Но если дворяне — по преимуществу созерцатели, то радикальные интеллигенты — деятели. О духовной связи последних с первыми, о неумении и нежелании интеллиген- Ции считаться с объективными условиями, о стремлении всё принести в жертву своей идее достаточно подробно писалось в «Вехах» 47 Заканчивая исследование национальных характеров, Чичерин указывал на такие их свойства, как подвижность и постоянство. Последнему он отдавал предпочтение, считая, что оно способствует установлению прочного порядка, основанного как на свободе, так и на власти. Подвижный характер народа также имеет свои преимущества, обеспечивая его носителю первенство в общественном развитии. Таковы, по Чичерину, французы. Но недостатки существеннее, ибо ничего прочного такой народ не создает. Вряд ли можно согласиться с такими суждениями. В истории любого народа есть примеры и подвижности, и постоянства. Не отрицая того, что национальные черты меняются, Чичерин полагал, что и здесь последнее слово за государством, которое в своей внутренней политике должно и учитывать национальные особенности своего народа, и исправлять присущие ему недостатки. Так, если у народа не хватает самодеятельности, то государство не должно брать все на себя, а поставить народ в такие условия, чтобы она возникла 48 Главное место в чичеринской теории занимал вопрос о государстве, но поскольку воззрения на него мы анализировали выше, то здесь подчеркнем лишь, что признание принципа историзма, наличия закономерности в историческом процессе, стремление к объективности, пусть и не всегда правильно понимаемой, признание великой личностью не той, которая действует наперекор общественному развитию, а той, которая ему содействует, которая лучше других понимает общественные потребности и энергичлее других их отстаивает, понимание зависимости политики от социально-экономических отношений свидетельствуют, что Чичерин был выдающимся представителем историографии своего времени. Вместе с тем оторванность целого ряда теоретических принципов ученого от его конкретно-исторических исследований, пусть и вызванная объективными причинами, безусловно, снижала ценность его работ и затрудняла выяснение его исторических взглядов. Невозможность реализации всего теоретического потенциала привела к переоценке географического фактора, хотя сам по себе последний действительно имел большое значение. Спорны многие суждения Чичерина о национальном характере. Самым же слабым местом у Чичерина, на наш взгляд, был западнический подход к проблемам национальной истории.
<< | >>
Источник: Л. М. ИСКРА. Борис Николаевич ЧИЧЕРИН о политике, государстве, истории. 1995

Еще по теме § 1. Теоретические принципы, исторических воззрений Б. Н. Чичерина:

  1. § 1. Понятие, исторические и теоретико-правовые предпосылки возникновения и развития гражданского общества
  2. § 1. Проблемы консерватизма и либерализма в научном и политическом наследии Б. Н. Чичерина
  3. § 1. Б. Н. Чичерин о сущности государства и его составных элементах. Проблема власти. Государство и общество. Государство и общественный строй. Вопрос о правах и обязанностях граждан. Проблемы государственной политики. Вопрос о размерах государства
  4. § 1. Теоретические принципы, исторических воззрений Б. Н. Чичерина
  5. § 2. Б. Н. Чичерин о русской историй
  6. §5. Проблемы земства и земского движения.
  7. §2. Русская цивилизация и утверждение капитализма. Борьба с социалистическими теориями.
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. Глава I. Личность как субъект социальных и государственно-правовых отношений
  10. Философия свободы
  11. А. Учения национально-социологические
  12. Чичерин
  13. Философия права: историко-правовые воззрения
  14. Трактовка проблем естественного права в русской философско-правовой мысли
  15. Введение
  16. Свобода - неотъемлемое содержание личностного начала
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -