Идейно-теоретические основы воззрений М. М. Ковалевского

В направлениях науч­ной деятельности исследователей общественного развития, М. М. Ковалевский подчеркивал реша­ющее значение идейно-теоретических позиций уче­ного, лежащих в основе его взглядов.

Ковалевский правильно считал, что в произве­дениях каждого представителя гуманитарных наук отражается его философское кредо: «...прав был великий Гете, устами Мефистофеля сказавший, что то, что называется духом времени, есть дух са­мого писателя, в котором события призваны отра­жаться...»1.

Взгляды самого Ковалевского носят сложный характер. Они формировались еще в 60-х—70-х го­дах XIX века под влиянием различных идейных и политических течений, концепций, идей. Совокуп­ность этих взглядов и убеждений, образующихего мировоззрение, представляет собой внешне строй-

ную систему, таящую, однако, в себе серьезные разногласия, отражающие противоречивость все­го идейно-политического направления русского буржуазного либерализма.

Передовые по тем временам воззрения будуще­го ученого сложились еще в юношеские годы. Об­ширная домашняя библиотека способствовала оз­накомлению любознательного мальчика с произве­дениями французских просветителей. Когда в гим­назии учитель истории вдруг требовал: «А ну-те, Ковалевский, расскажите-ка про Pycco и Вольтера, вас этому, верно, обучил французский гувернер», гимназист рассказывал, «и класс не без изумле­ния слышал об общественном договоре, как источ­нике всякого правительства, и о необходимости ecraser Tinfame>>2. Уже тогда в сознании юно­го Ковалевского возникает оппозиционное отноше­ние к самодержавию.

Это отношение развивается и углубляется в студенческие годы — в период пребывания Кова­левского в Харьковском университете.

Ho молодой Ковалевский не отлцчался револю­ционностью. Заказанная им печать с выгравиро­ванными на ней принципами «свобода, равенство, взаимность» была своевременно отобрана у него матерью.

Ковалевский вспоминает о своем кратковремен­ном юношеском увлечении Прудоном, возникшем под влиянием . лекций приват-доцента (впосле­дствии профессора) П. П. Цитовича. Проштуди­ровав «Философию нищеты», Ковалевский напи­сал свою первую работу «Теория анархии Прудо­на», которую и прочитал в качестве доклада в сту­денческом кружке. Доклад наделал шуму и даже привлек на студенческие собрания жандармского генерала4.

Ковалевский никогда не страдал националисти­ческими и расовыми предрассудками. Известную роль в закреплении в нем благородной черты, при­сущей передовой русской интеллигенции, — рав­ного уважения ко всем народам, — сыграла чистая в этом отношении атмосфера, царившая в Харь­ковском университете тех лет. Ничего, подобного племенной розни и ненависти, не было ни в сту­денческой среде, ни между ,профессорами. «Были у меня товарищи поляки и евреи, караимы и черке­сы; между ними мы не устанавливали различия», —вспоминает Ковалевский5.

Становление и развитие своих взглядов в пери­од первого пребывания за границей и работы в Московском университете Ковалевский характери­зует в воспоминаниях, написанных уже в середине 90-х годов. Там отмечено, что в отличие от про­фессора Нитча,курскоторого Ковалевский слушал в Берлинском университете зимой 1872/73 года, он в дальнейшем, уже в своих лекциях, не ограничи­вался описанием политических форм, их генезиса и развития, а стремился найти всему этому обос­нования в изменениях социального строя. «В этом сказывался, — добавляет Ковалевский, — скорее последователь кантовской философии и ученик Карла Маркса, нежели внимательный слушатель лекций берлинского историка»6.

И, действительно, определенные идеи Имману­ила Канта находят свое отражение в работах Ко­валевского, так же как и позитивистские идеи Огюста Конта, которые оказали большое влия­ние на формирование взглядов молодого Ковалев­ского.

B непосредственном обращении Ковалевского к «Курсу положительной философии» Конта решаю­щую роль сыграл Цитович, сам увлекавшийся по­зитивизмом и порекомендовавший студенту озна­комиться с этим трудом7.

Как известно, позитивизм представляет собой направление буржуазной философии, объявляющее единственным источником истинного, действи­тельного знания конкретные (эмпирические) нау­ки и отрицающее познавательную ценность фило­софского наследия. Положение об ограниченности человеческого познания Конт считает одним из важнейших достижений в развитии человечества. Поэтому исходный тезис его философии сводится к требованию ограничения науки описанием внеш­него облика явлений.

В. И. Ленин в 1908 году определяет современ­ный позитивизм как «агностицизм, отрицающий объективную необходимость природы, существу­ющую до и вне всякого «познания» и всякого че­ловека...»8, указывает на принадлежность позити­визма к «презренной партии середины в филосо­фии», путающей по каждому отдельному вопросу материалистическое и идеалистическое направле­ния9.

Ho позитивистские воззрения Ковалевского складывались лет за 35—40 до этого. Тогда ост­рие позитивизма еще было направлено против ми­стицизма и идеализма; сама доктрина позитивиз­ма еще не противопоставлялась так резко материа­лизму, как впоследствии. Лично Ковалевский со­хранил и в дальнейшем эти особенности раннего русского позитивизма10.

Ковалевского нельзя считать механическим по­следователем Конта, который фактически отрывает социологию от истории, даже противопоставляет их друг другу, ибо первую относит к абстракт­ным, т. e. обобщающим, наукам, а вторую — к кон­кретным, т. e. только описательным, наукам.

Из работ Ковалевского вытекает, что задача­ми социологии являются изучение постоянных, высших законов развития общества, анализ взаи­модействия различных социальных элементов11. Это наука, «обнимающая все области социально­го знания, синтезирующая их основные выводы», исследующая причины, лежащие в основе истори­ческого развития12.

Охватывая весь комплекс общественных зна­ний, социология имеет руководящее, методологи­ческое значение для других общественных наук. «Развитие положительного права обусловлено все­цело ростом гражданственности, знание которого может дать нам только социология и, в частности, социальная динамика, а не одна история права...» Выводами этой науки должны руководствоваться конкретные исторические науки — история рели­гии, искусства и науки, история морали и права, экономическая и политическая история. «Сказан­ным определяется действительное отношение срав­нительной юриспруденции к социологии. От по­следней первая вправе ждать руководящей нити при установлении различных стадий развития пра­ва»13. Ho и сама социология учитывает и обобщает данные истории права и других наук, вводя «выте­кающие из них заключения в общую систему своей доктрины»14.

B ходе работы над предметом и структурой со­циологии Ковалевский фактически отвергает кон- товское деление социологии на социальную стати­ку и социальную динамику. «Порядок предпола­гает устойчивое, прочное и гармоническое состояние тех элементов, из которых слагается общество... Несомненно, что в русском обществе, как И BO вся­ком другом, имеется организация, но говорить, что все элементы, входящие в состав его, находятся в гармонии, было бы без сомнения слишком смело. Позволительно усомниться, что в русском общест­ве существует порядок в другом смысле, кроме по­лицейского; но именно порядок в этом смысле не есть тот, который интересовал Конта»15.

Через несколько лет в одном из своих послед­них историко-социологических исследований Кова­левский отмечает, что уже после Конта развился ряд общественных дисциплин, еще только зарож­давшихся в его время. Таковы этнография с этно­логией, сравнительная история религий, нравов, юридических обычаев и законов, наконец, наука, изучающая фольклор. Из совокупности этих все еще развивающихся дисциплин вытекает вывод о восполнении труда Конта «недостающей ему гла­вой о генезисе общественных институтов».

зародыш будущего развития нравственности и права»; языки художественное творчество16.Здесь в общем прогрессивное стремление к расширению и углублению социологических исследований ли­митируется смешением базисных и надстроечных категорий.

Приведенным рассуждениям соответствует и построение курса социологии Ковалевского. Этот курс разделяется на два тома: «один — об отноше­нии социологии к конкретным наукам об общест­ве, другой — о генетической социологии, которую можно было бы также назвать эмбриологией и па­леонтологией общества»17. B первом томе рассмат­риваются понятие и предмет социологии, ее «при­рода» и соотношение с другими общественными дисциплинами (философия, история, этика, психо­логия, политическая экономия, а также «учение о социальной жизни животных»); там же приведён исторический очерк развития социологии18. Bo втором томе излагается та часть социологии, ко­торая изучает происхождение общественной жиз­ни и общественных институтов — семьи, собствен­ности, религии, государства, нравственности и права19. Подобное разделение курса носит чисто методический характер и не содержит искусст­венного противопоставления различных состояний общества.

B отличие от работ Конта социологические ис­следования Ковалевского основаны на глубоком изучении конкретных исторических, этнографиче­ских, экономических, правовых материалов. Еще в 1890 году в лекциях, читанных в Стокгольм­ском университете, Ковалевский критикует Конта за то, что он для своих выводов привлекает огра­ниченные материалы, игнорируя целые обширные регионы и труды славянских исследователей. «Для того чтобы выводы социологии стали вполне убе­дительными, — говорит русский ученый, — ее на­блюдения и опыт не должны замыкаться в какие- нибудь определенные границы.

ложение может иметь значение только при усло­вии, что она введет в поле нашего изучения жизнь Востока, в особенности же славянского мира»20.

Уважение к истории, вытекающее из социоло­гической концепции Ковалевского, отнюдь не оз­начает согласия с концепцией Фюстель-де-Кулан- жа, вообще отвергавшего социологию и пытавше­гося подменить ее непосредственно исторической наукой. «...He было высказано более ошибочной точки зрения на природу социологии и на приро­ду истории», —говорит об этом положении фран­цузского историка Ковалевский21.

C позиций своих широких исторических позна­ний Ковалевский критиковал и теорию Тарда, считавшего предметом социологии психическую де­ятельность людей, их коллективных групп OT

кружков и клубов до народных масс; этадеятель- ность, по Тарду, сводится к а) индивидуальному открытию или изобретению (что является делом случая); б) затем подражанию, благодаря кото­рому эти открытия становятся достоянием масс, и в) иногда к столкновению между открытиями, в результате чего одно из них берет верх. Кова­левский справедливо утверждает, что психологи­ческий фактор следует учитывать при рассмотре­нии социальных явлений, но социологию нельзя подменять психологией22.

Некоторое влияние на формирование взглядов Ковалевского оказал марксизм23. Ho это влияние отнюдь не дает оснований отнести его к маркси­стам. Несовместимость марксизма и позитивизма, невозможность их соединения ярко выражены в словах Маркса, приводимых самим же Ковалев­ским: «Он однажды сказал мне в упор, что логи­чески можно мыслить только по диалектическому методу, ну а нелогически — хотя бы и по пози­тивному»24.

По свидетельству сверстника Ковалевского, крупного буржуазно-либерального историка H. И. Кареева (1850—1931), политическое кредо молодого Ковалевского составлял «конституциона­лизм, дополненный реформаторством»25. Видная революционерка 70—80-х годов, принадлежавшая к тому же поколению, народница E. H. Коваль-

ская (1852—1933) сообщает, что Ковалевский, бу­дучи студентом, входил в организованный ею кру­жок, который іне был еще революционным, но при­держивался «радикального направления». Одно­временно она организовала женский кружок, инте­ресовавшийся социализмом. Ковалевский оказал помощь в составлении рефератов для этого круж­ка, извлечений из французских источников о Фурье, Сен-Симоне, Оуэне и других утопистах; сам же он «не сочувствовал социализму, считая его неосуществимым»26.

Правда, Ковалевский не отрицал огульно все социалистические учения. Частичное отражение в его взглядах нашли идеи катедер-социализма. Он поддерживал и некоторые идеи утопистов, видимо, даже допускал возможность установления социа­листических іпорядков в далеком будущем. Прак­тически же в обозримой перспективе он возлагал надежды на обновленный, «культурный капита­лизм»27.

Воздействие марксизма на Ковалевского ска­зывалось еще тогда, когда находившийся под вли­янием идей Прудона, его «Философии нищеты», молодой, начинающий исследователь отошел от этих идей, ознакомившись с «Нищетой филосо­фии» Маркса28.

Ho наибольшее влияние на Ковалевского имел не столько марксизм в целом как учение, сколько лично Маркс, пользовавшийся в его глазах боль­шим авторитетом. Через 20 с лишним лет, после смерти основоположника научного коммунизма, в так называемый «второй период» своей жизни Ковалевский говорил о нем студентам: «...Вели­ким кажется этот человек по всем своим внешним данным; он очень привлекателен... Беседы с этим интереснейшим человеком убедили меня в том, что его внутренний мир полностью соответствует его необыкновенной внешности. Мало сказать, чтоон был очень умным человеком, широко, всесторонне и глубоко образованным; что речь его отличалась такими особенностями, как подлинная научность, остроумие, высокая культура, — я ясно увидел в нем глубокого, оригинального мыслителя, со всей неукротимой страстью отстаивающего свои взгля-

ды, способного идти в борьбе за них, за их тор­жество до конца... Непреклонный, беспощадный враг всяческих компромиссов... принципиален во всем»29.

Маркс способствовал отбору тематики ряда научных исследований Ковалевского. Сам ученый отмечает, что, вероятно, без знакомства с Марк­сом он не занялся бы историей экономики — нн вопросами развития землевладения, ни главным своим трудом — исследованием экономического роста Европы, а ограничился бы преимуществен­но историей политических^учреждений (тем более что эта тематика прямо относилась к предмету его преподавательской деятельности). Маркс знако­мился с работами Ковалевского и откровенно вы­сказывал о них свое мнение; отчасти из-за его от­рицательного отзыва молодой ученый приостано­вил печатание своего первого большого сочине­ния— об административной юстиции и юрисдик­ции налогов во Франции. Маркс одобрительно от­носился к стремлению Ковалевского работать в области истории земельной общины и истории семьи на основании данных сравнительной этно­графии и сравнительной истории права. Он был внимательным читателем «Критического обозре­ния», издаваемого Ковалевским, быть может, един­ственным в Англии30.

Маркс и Энгельс ценили в Ковалевском не по­литические идеи и социологические конструкции, а его конкретные исторические и этнографические исследования, открытия и выводы, основанные на тщательном изучении обширных материалов. Они видели в его изысканиях постоянный ценнейший источник научной информации. Кроме того, они симпатизировали ему как крупному ученому, пре­следуемому по политическим мотивам царским правительством31, как благородному человеку, все­гда готовому прийти на помощь гонимому прог­рессивному деятелю.

B предыдущей главе уже говорилось об инфор­мировании Маркса Ковалевским о полемике, раз­горевшейся в России вокруг «Капитала», об оцен­ке Марксом Ковалевского как одного из своих «научных друзей». B 1884 году Энгельс дает вы-

сокую оценку исканиям передовых русских деяте­лей и ученых, работающих в области обществен­но-теоретической мысли: «Мы оба, Маркс и я, не можем на них пожаловаться... Я говорю не только о революционных социалистах, действующих на практике, но также об исторической и критической школе в русской литературе, которая стоит беско­нечно выше всего того, что создано в этом отно­шении в Германии и Франции официальной исто­рической наукой»32. Прав А. П. Казаков, который относит к подразумеваемым здесь историкам прежде всего Ковалевского33.

Ho Ковалевский по своим исходным позициям не марксист, ибо он не воспринял в трудах Марк­са и Энгельса основного и главного — последова­тельно материалистического понимания истории. Для него марксизм всегда был только одной из точек зрения; исторический материализм рас­сматривался Ковалевским не как научная теория, вскрывающая основные закономерности истори­ческого развития, а только как один из методов изучения истории.

Нельзя согласиться и с утверждением, чтоКо- валевский никогда открыто не выступал против Маркса и Энгельса34.

Еще совсем молодым человеком, в 1875 году, Ковалевский, как известно, критикует Маркса за непринятие им позитивизма. Он упрекает, далее, марксистов в односторонности, видя ее, прежде всего, в учении о классовой борьбе35. Односторон­няя трактовка усматривалась Ковалевским и в марксовом анализе Habeas Corpus Act, его клас­совой природы36.

Идейное ядро всей системы взглядов Ковалев­ского составляет плюралистическая теория прог­ресса.

Идея прогресса господствовала в русской со­циологии XIX века, объединяя представителей различных направлений. Теории прогресса форму­лировались по-разному, между ними могли суще­ствовать серьезные различия. Теории П. Л. Лав­рова и H. К. Михайловского ставили целью обос­нование социалистических идеалов, методов и форм их осуществления. Теория М. M- Ковалев­ского в своем политическом аспекте стоит ниже— она призвана была обосновать позиции русского либерализма37.

Под прогрессом Ковалевский понимает непре­рывное и самопроизвольное развитие ценностей, создаваемых человеком, — «плодоносных зерен, много веков назад посеянных нашими предками». Это развитие осуществляется без переворотов, но оно не допускает неподвижности. Настоящее яв­ляется условием, определяющим будущее, кото­рое должно быть выше настоящего во всех отно­шениях38.

B научном плане, по замыслу Ковалевского, теория прогресса должна была служить основой построения социологии и вообще гуманитарных наук, методологической базой познания общест­венных явлений. Это полностью распространяется им на государствоведение, историю государства и права. «Сравнительная история учреждений, — пишет Ковалевский, — отправляясь от основного закона социологии, закона прогресса, ставит себе задачей раскрыть одинаково и те перемены в об­щественном и политическом укладе, в которые вылился этот прогресс, и те причины, которыми он обусловлен»39.

Ковалевский строит свою теорию прогресса, исходя из признания объективной закономерно­сти развития природы и общества. Законы — это «постоянные отношения, вытекающие из самой природы вещей»40. Здесь Ковалевский воспроиз­водит положение Монтескье, сформулированное просветителем в первой книге его труда «О духе законов»41. Законы, по Ковалевскому, составля­ют естественную и необходимую связь между ис­торическими событиями и фактами. Поэтому исто­рия человечества — не нагромождение случайных явлений, а закономерный процесс. Законы исто­рии носят объективный характер и не могут изме­няться или отменяться по чьему-либо волюнтари­стскому произволу.

Из историко-этнографических и историко-соци­ологических исследований и выводов Ковалевского вытекает правильный взгляд на участие всех на­родов в поступательном развитии человечества.

B этом отношении теория прогресса Ковалевского идет дальше, чем философия истории Гегеля, со­гласно которой факел прогресса несут только исто­рические народы — до выполнения ими своего пред­назначения. Теория Ковалевского превосходит и те концепции, которые, не отвергая идеи прогрессив­ного развития всех народов, расчленяют мировой исторический прогресс на историю отдельных стран и народов.

Эти положения Ковалевского объективно на­правлены против расовых и буржуазно-национа­листических теорий. Так, завершая свои рассужде­ния об исходных моМентах в развитии человече­ской семьи, он пишет: «Семиты и арийцы следо­вали в своем общественном развитии по тому же пути, что и другие расы. Подобно океанийцам и краснокожим, они начали с матриархата, следы которого сохранились в их древнейшем праве и народном эпосе. По нашему мнению, должно ос­тавить мысль о коренном различии в развитии семьи у наиболее цивилизованных представителей человечества и у дикарей или варваров»42.

Ho содержание прогресса, по Ковалевскому, сводится к развитию общественной солидарности. Здесь Ковалевский воспроизводит основную идею контовской социологии и позитивной политики: «...прогресс, как мы не раз доказывали, сводится к расширению сферы солидарности как внутри по­литически обособившихся национальных групп, так и между этими группами, обнимаемыми об-

4Я

щим понятием человечества» .

Зарождение солидарности Ковалевский связы­вает с данными биологии, даже зоологии, исполь­зуя распространенное в то время учение о соци­альной жизни животных: «раз человек есть жи­вотное и связан длинною цепью последовательных трансформаций не только с миром позвоночных, но и с миром беспозвоночных; раз, в частности, гипотеза Дарвина, относящая отдаленного пред­ка человека к породе антропоидных обезьян, на­ходит все новые и новые подтверждения... то впол­не естественным является задаться вопросом об эволюции общественности в животном мире и изучить, в частности, формы семейного и стадного устройства у наиболее близкой к нам породы обезьян»44. B этих абстрактно^биологических рас­суждениях не учтено главное — качественное отли­чие законов развития человеческого общества от законов развития животного мира.

По Ковалевскому, борьба за существование не только не препятствовала, а, может быть, даже косвенно содействовала образованию права, ибо инстинкт самосохранения подсказал участникам этой борьбы необходимость организоваться в груп­пы для более успешного ее ведения. Всякая груп­па — «муравейник, пчелиный улей, птичья стая, оленье стадо или орда кочевников с необходимыми подразделениями на более тесные союзы хотя бы временно сожительствующих мужчин и жен­щин— является, прежде всего, замиренной сре­дой, из которой устранены элементы борьбы; место борьбы занимает в ней солидарность или сознание общности преследуемых целей и взаимной зави­симости членов группы друг от друга»*5.

Ho где же отличие разумного существа, homo sapiens, от муравья? Всюду — как в улье, стае и стаде, так и в человеческой орде — проявляется «замиренная среда», спаянная сознанием общих целей, исключающая внутреннюю борьбу,— это создает природа. Так можно дойти до признания доктрины естественных прав, которую отвергает Ковалевский, даже до «божествейного» объясне­ния путей общественного развития, к чему он опять-таки не стремится!

Дальнейшее развитие человеческого общества, по Ковалевскому, определяется ростом солидарно­сти. Это развитие идет от союзов бродячих орд к родам и теперь уже нераздельным семьям и за­тем к объединению путем завоевания в племена и союзы племен (следовательно, здесь чувство соли­дарности «замиренной среды» подкрепляется воо­руженным насилием); впоследствии образуется одно политическое целое — государство. Значи­тельно позднее под влиянием универсалистиче- ских религий и международного торгового обме­на сфера солидарности начинает распространяться на ряд народов и государств; в будущем человече­ству предстоит всемирное объединение. Сознание родового единства, патриотизм, космополитизм — таковы последовательные стадии развития чувства солидарности46.

Понятие общественной солидарности, по Кова­левскому, внутренне целесообразно. Точное пред­ставление об этом понятии требует уяснения за­кона «затраты наименьшего количества энергии>>, действие которого распространяется Ковалевским в равной мере на общество и на природу; осуще­ствление этого закона направлено на достижение наибольших результатов. Законом наименьших затрат Ковалевский объясняет, например, отсут­ствие частного присвоения в условиях «родового коммунизма»47.

Ho именно в концепции общественной соли­дарности ярко проявляется противоречивость те­оретических позиций Ковалевского. C одной сто­роны, эта концепция явно исключает борьбу про­тивоположностей, с другой — сам же Ковалев­ский, полемизируя с Гумпловичем, признает, что в каждом государстве, независимо от его нацио­нального состава, происходит борьба классов, на­лагающая «яркую печать на весь политический

° 48

строи».

Ковалевский считает, что, только вскрывая причины роста солидарности, люди сумеют по­нять и объяснить прогресс, а тем самым понять и объяснить сложный исторический процесс об­щественного развития. При этом Ковалевский никогда не придерживался однопричинного объяс­нения роста солидарности и прогресса, считая любую монистическую теорию односторонней и, следовательно, неполноценной.

B этом вопросе кроме других философских ис­точников, оказавших влияние на формирование взглядов Ковалевского, не следует забывать тео­рию множественности факторов общественного развития Монтескье, широко распространенную и в современной буржуазной социологии. Согла­сно этой теории законы природы и общества дол­жны соответствовать физическим свойствам дан­ной страны, ее климату, качествам почвы, геогра­фическому положению и размерам, образу жизни ее народов (земледельцы, охотники или пастухи), степени свободы, допускаемой государственным строем, религии населения, его склонностям, бо­гатству, численности, торговле, нравам и обычаям; наконец, эти законы взаимосвязаны и обусловле­ны обстоятельствами своего возникновения, це­лями законодателя, «порядком вещей, на кото-

4Q

ром они утверждаются» .

По Ковалевскому, любые социальные явления порождаются многими причинами и в свою оче­редь влияют на них; таким образом, каждое об­щественное явление — не только следствие, HO и причина. Из взаимосвязи и взаимодействия яв­лений Ковалевский делает плюралистические вы­воды: а) любой общественный факт обуслов­

лен множеством причин; б) эти причины в прин­ципе равнозначны; в) среди них нет ведущего и определяющего фактора.

«...Заодно с правом,—пишет Ковалевский,— слагаются в каждый данный момент социальный уклад народа, его экономика и политика, религия и нравственность, наука и искусство. Bce эти сто­роны быта, опять-таки заодно с правом, так или иначе участвуют ів росте солидарности и только взаимодействием их друг на друга объясняется самый этот рост»50. «Следует говорить не об од­ностороннем влиянии, а о воздействиях, взаимно оказываемых друг на друга всеми явлениями, из которых слагается общественная жизнь, и не о руководящих факторах — экономическом, право­вом, государственном, научном, художественном и т. д., а о стоящих в тесном общении фактах или явлениях общежития»51. Таким образом, теория факторов смешивает базисные и надстроечные категории в единый аморфный комплекс якобы равнозначных причин, движущих процесс истори­ческого развития.

Ковалевский признает возможность только временного преобладания какого-либо из факто­ров, в зависимости от конкретных исторических условий. B эпохи Александра Македонского, нашествия варваров на Римскую империю, Напо­леона I, несомненно, первенствовала политика. B эпохи образования браманизма, создания папст­ва, развития реформации руководящую роль в

судьбах народов и государств временно играла религия. «...С начавшейся замены несвободного труда вольнонаемными отношениями и мануфак­тур машино-фактурами» преобладающее значение принадлежит, по-видимому, экономике52.

B этих рассуждениях явно сказывается непол­ноценность теории факторов. Приведенная перио­дизация— эпохи завоеваний, эпохи церковно-ре­лигиозных преобразований, становление промыш­ленного капитализма — не имеет единого научно­го критерия. Названные эпохй переплетаются во времени и пространстве. Так, эпоха Наполеона I относится именно к периоду наемного труда при введении машинной техники, к промышленному капитализму. Завоевательная политика Наполео­на проводилась, прежде всего, в интересах круп­ной французской торгово-промышленной буржуа­зии; политический фактор определялся фактором экономическим. Другой пример: распрбстранение ислама как нового вероучения произошло, как известно, в результате арабских завоеваний в ря­де стран Азии, Африки, отчасти Европы. Му­сульманская религия указывала бедуинам про­стейший, военно-агрессивный, путь к обогащению, к выходу из экономического и социального кри­зиса, в истоке которого лежал упадок аравийской караванной торговли, порожденный перемещени­ем торговых путей в Иран53; таким образом, ре­лигиозный фактор составлял идейную основу во­енно-политического фактора, но все это, в конеч­ном итоге, определялось действием того же основ­ного фактора — экономического.

Да и сам Ковалевский в последующих рассуж­дениях фактически отвергает мысль о преоблада­нии в разные эпохи различных факторов разви­тия: «Если мы проникнем в самую глубь вопроса, мы увидим, однако, что и в эпохи, когда те или другие общественные феномены приобретали пе­ревес, рядом с ними происходила столь же глубо­кая эволюция и всех других сторон народной жизни в прямом или обратном отношении к гос­подствующей тенденции, но всегда в тесной зави­симости от нее». Так, эпоха установления христи­анства была одновременно эпохой разложения

мировой (т. e. Римской) империи, эпоха кресто­вых походов переходит в эпоху реформации и т. д.54.

Таким образом, предлагаемая Ковалевским схема факторов как решающих условий историче­ского развития порочна по существу из-за отсут­ствия в ней стержня — главного, определяющего фактора.

Правда, в отдельных, главным образом исто­рико-экономических, работах Ковалевский все же выделяет основной, с его точки зрения, постоян­но действующий фактор общественной жизни. B многотомном исследовании народнохозяйствен­ного развития докапиталистической Европы он утверждает, что важнейшим фактором экономиче­ской эволюции всегда и во всех странах является рост и густота населения, обусловливающие эко­номическую зависимость отдельных национальных хозяйств друг от друга55. Острее звучит та же идея в лекциях Ковалевского, читанных в 90-х годах в Брюссельском университете: «главным двигате­лем экономической эволюции» является рост на­родонаселения, ведущий к экономическому пора­бощению соседних народов; рост населения дан­ной страны заставляет ее народ «выйти из своей обособленности и принудить соседей своих слу­жить интересам своего собственного производства и потребления»56. Здесь Ковалевский игнориру­ет социально-классовые причины экономической и территориальной экспансии крупных разви­тых капиталистических государств в отношении отсталых, слабых стран, что в общем не соответ­ствует всему уровню его же историко-социологи- ческих конструкций. B докладе Ковалевского на Парижском международном конгрессе сравнитель­ного права в 1900 году прирост населения рас­сматривается как фактор, вызывающий в общинах разделение земли в частную собственность или периодические переделы земельных угодий, HO тут это не связывается с решающей ролью наз­ванного фактора в других отношениях57.

Через несколько лет в трактате «Современ­ные социологи», который сам Ковалевский счи­тал одним из своих основных трудов в этой обла-

CD

сти, он полностью отвергает идею признания решающего значения какого бы то ни было фак­тора социального развития. Главный и коренной вопрос всех разногласий между социологами, счи­тает Ковалевский, составляет вопрос о важней­шем факторе общественных изменений. Это во­прос метафизический. «В действительности мы имеем дело не с факторами, а с фактами, из ко­торых каждый так или иначе связан с массой ос­тальных, ими обусловливается и их обусловлива­ет. Говорить о факторе, т. e. о центральном фак­те, увлекающем за собой все остальные, для ме­ня то же, что говорить о тех каплях речной воды, которые своим движением обусловливают преиму­щественно ее течение»59.

Наконец, Ковалевский высказывает как свою заветную точку зрения, что социология в значи­тельной мере выиграет, если из ее ближайших задач будут постепенно исключены поиски пер­вичного и главнейшего фактора развития, «если в полном соответствии со сложностью обществен­ных явлений она ограничится указанием на одно­временное и параллельное воздействие и проти­водействие многих причин»60.

Однако вопрос о значении роста населения вновь возникает через несколько лет. Ha осень 1912 года намечен съезд Международного инсти­тута социологии в Риме, на котором должны рас­сматриваться понятие прогресса и его проявле­ния в науке, художественном творчестве, эконо­мике и политике. Ho съезд не может собрать­ся ввиду эпидемии холеры и итало-турецкой войны.

Предполагавшийся доклад Ковалевского посвя­щен вопросу о возможности поступательного хода в развитии политических учреждений; соответству­ющие материалы положены в основу статьи уче­ного, опубликованной в февральской книге «Вест­ника Европы» за тот же год. Касаясь в этой статье проблемы роста населения, Ковалевский рассмат­ривает его уже не как главное условие экономиче­ского развития, а как фактор, вызывающий рост техники и потому являющийся необходимым в раз­витии экономики61.

Изучение работ Ковалевского показывает, что идея роста населения как решающего фактора общественного развития в целом не составляет его господствующего тезиса, не отражается на преобладающих выводах и конструкциях ученого.

В. И. Ленин в своей работе «Что такое «дру­зья народа» и как они воюют против социал-де­мократов?» подвергает острой критике идею мно­гофакторности в социологии, порожденную неуме­нием «отличить в сложной сети общественных явлений важные и неважные явления» (что состав­ляет корень субъективизма в социологии) и неуме­нием найти объективный критерий для такого раз­граничения62. Конечно, не рост населения или ка­кой-либо равнозначный фактор может рассмат­риваться как главный. Смешение факторов обще­ственного развития может быть устранено только на основе марксизма-ленинизма. «Материализм дал вполне объективный критерий, выделив про­изводственные отношения, как структуру обще­ства, и дав возможность применить к этим отно­шениям тот общенаучный критерий повторяемо­сти, применимость которого в социологии отри­цали субъективисты»63. Ho Ковалевский, как из­вестно, именно этот основной экономический фак­тор считал недостаточным для объяснения путей исторического развития, приписывая марксизму односторонность.

Однако было бы неправильно полностью отри­цать положительные стороны теории Ковалевско* го, которая отвергала пропагандируемую юриста- ми-догматиками трактовку права как самодовле­ющей категории, подчеркивала идею «тесной за­висимости, существующей в каждый данный мо­мент между правом и экономическим, обществен­ным, политическим и религиозно-нравственным укладом»64. Как справедливо замечает В. С. По­кровский, эта теория хотя и не вышла за рамки идеализма, все же действовала против теологиче­ских и гегельянских теорий исторического процес­са, а также против расистских и узконационали­стических концепций65.

Сложным было и отношение Ковалевского к революции. Он не отвергал в целом возможность

революционного пути. Социальный прогресс, по Ковалевскому, возможен и посредством револю­ции, но это средство носит, с его точки зрения, патологический характер: оно порождается:

а) ошибками данного правительства, искусственной задержкой удовлетворения справедливых требо­ваний, естественных для своего времени; б) на­сильственным, т. e. опять-таки искусственным, ускорением того же естественного процесса со сто­роны революционных сил66. Формула Маркса «революции — локомотивы истории»67 как общий принцип, как господствующий тезис для Кова­левского неприемлема.

«...Нам совершенно чужда мысль об уничто­жении разом чего бы то ни было и создании сра­зу нового строя, новой религии или новой мора­ли»,— заявляет он68. «...При медленности обще­

ственных изменений прогресс более надежен, чем при их быстроте... эволюцию надо предпочитать революции, или, выражаясь языком Конта... прогресс желателен только под условием сохране­ния порядка»69.

Однако представления Ковалевского об эво­люционном пути развития все же отражают его за­интересованность в социальном прогрессе. По­скольку Ковалевский понимает прогресс как по­ступательное движение к лучшим условиям жиз­ни, как качественный (во всех отношениях) рост человечества, он и в эволюционизме усматривает благородные цели. «Облегчать этот переход к лучшему — такова возвышенная задача, которую эволюционистская философия ставит перед прак­тической жизнью. Изучить прошедшее и настоя­щее для того, чтобы предвидеть будущее, B

этом ее высшее честолюбие в области теории»70.

Ковалевский считает, что идея эволюции раз­вивается и становится господствующей в теории и на практике, в политике и экономике. «He ог­раничиваясь областью теоретических построе­ний,— утверждает он в 1890 году, — идея эволю­ции захватывает все более и более обширный круг явлений практической жизни»71. «...Политическая эволюция, — заключает он через 22 года, — сто­ит в тесной связи с экономической и подобно ей

отражает на себе рост человеческой солидарно-

72

СТИ».

Ho и здесь мы видим одно из проявлений противоречивости его взглядов. Ковалевский вы­соко оценивал историческое значение француз­ской революции. Одно из своих основных произ­ведений, выражающих его идейное кредо как уче­ного,— четырехтомное исследование истории бур­жуазной демократии — Ковалевский начинает с характеристики этой революции как «поворот­ного момента в истории», затронувшего все сто­роны жизни человеческого общества73.

Таковы в главных чертах идейно-теоретиче­ские основы воззрений Ковалевского. Как буржу­азно-либеральный государствовед, он выступает с позиций позитивистско-социологического изуче­ния государства и права при широком примене­нии историко-сравнительного метода.