<<
>>

§ 1. Проблемы консерватизма и либерализма в научном и политическом наследии Б. Н. Чичерина

В советской историографии установилось представление о Б. Н. Чичерине как о правом либерале. Но если В. А. Китаев, М. Г Платонова, Г Б. Кизельштейн полагают, что в пореформенный период Чичерин занял крайне правый фланг либерализма, от которого рукой подать до реакции, то В.
Д. Зорькин показал ученого как умеренного либерала и аргументированно опроверг попытку сблизить Чичерина с реакцией1. Его точку зрения можно было бы принять, если бы сам Чичерин не относил себя к консерваторам 2. Консерватор же в советской науке десятилетиями отождествлялся с реакционером 3 Даже те исследователи, которые понимали, что консерватизм и реакция — не синонимы, сближали эти понятия. Так, А. А. Галкин и П. Ю. Рахшмир, специально изучавшие мировой консерватизм, писали: «Консерватизм направлен против общественно*™ прогресса, противодействуя ему разнообразными методами — от провозглашения готовности к ограниченным реформам до откровенного насилия...» И далее авторы уточнили: «Понятие «консерватизм» имеет много общего с понятиями «реакция» и «контрреволюция», но оно не идентично им, поскольку лагерь реакции и контрреволюции может быть гораздо шире, чем консервативный. Во времена революционного кризиса в нем оказываются и более умеренные по сравнению с консерваторами элементы либерального и реформистского толка... Нужно учитывать, что реакция и контрреволюция в отличие от консерватизма в боль шей степени подвержены ситуационным колебаниям, связаны преимущественно с революционными потрясениями»4. Думается, что подобным уточнением авторы еще более усилили негативное отношение к консерватизму. Более того, выделив в консерватизме XX в. экстремистское крыло, А. А. Галкин и П. Ю. Рахшмир настолько сблизили его с правым радикализмом, что сочли возможным написать: «консерватизм и фашизм демонстрировали свое духовное и политическое родство»5 Конечно, в истории можно найти примеры, когда консерваторы блокировались с реакционерами, оказывали содействие правым радикалам, но это делалось по тактическим соображениям, с расчетом получения выгоды прежде вс?го для себя и чаще всего ради противодействия левым.
Разумеется, такая тактика не всегда срабатывала и иногда била по самим же консерваторам. Но подобные методы используются всеми политическими партиями. Так, кадеты не раз оказывали содействие российскому революционному экстремизму, но значит ли это, что они находились с ним в политическом родстве? В отечественной науке стал намечаться отход от негативного отношения к консерватизму, появляются работы, в которых предпринимаются попытки объективно разобраться в этом явлении 6. Однако в общественном сознании предубеждение все еще стойко. Отметим парадоксальность нашей общественности, с одной стороны, клеймящей термином «консерватор» партийную номенклатуру, ретроградов и т. д., а с другой — восхваляющей за прогрессивность и приверженность к демократии Р Рейгана, Д. Буша, М.'Тетчер, которые, как известно, являются консерваторами, причем весьма жесткого типа. Не следует думать, что негативное отношение к консерватизму — это следствие только советской пропаганды. Неприязненное отношение к нему было широко распространено у интеллигенции и в дооктябрьский"период. Так, еще в 1862 г. Б. Н. Чичерин писал, что «консерватор/ в России пугало. Консерваторами именуют отставших от жизни стариков, которым противопоставляют «передовую молодежь», всерьез решившую, что все старое плохо, а все новое хорошо, и во имя свободы не терпящую чужое мнение. В действительности же она не разобралась со старым и не придумала ничего нового 7 Суждение Чичерина резковато и не совсем точно. Если со старым молодежь действительно не разобралась, то новаций у нее было немало. Другое дело, что многие из них были негативны. Заметим, что об этом писал не только консерватор Чичерин, но и революционный демократ А. И. Герцен8. Кем же на самом деле являются консерваторы, по мнению Чичерина? Это охранительная партия, которая «стоит на страже... власти, закона, религии, семейства, собственности. Эти вечные начала составляют для нее святыню... Она признает и свободу... Но... старается ввести ее в надлежащую колею, связать ее с высшими требованиями власти и закона.
Она не противится и нововведениям, когда они подготовлены жизнью... Дальновидные консерваторы сами совершают необходимые преобразования, зная, что они этим упрочивают здание, которому без того грозит разрушение... Лишь в случае настоятельной потребности охранительная партия решается на... радикальные меры. Вообще же она предпочитает медленные и постепенные улучшения, избегая всякой ломки, щадя упроченные интересы. Даже при разложении известного общественного строя она дорожит всеми остатками прежнего порядка, которые сохраняют еще жизненную силу и могут принести пользу государству... Преждевременные... нововведения или такие, в которых не ощущается настоятельная нужда, встречают в ней самое сильное, иногда даже чрезмерное противодействие» 9 Характерной особенностью консерваторов является, по Чичерину, то, что в своей политике они руководствуются не доктринами и учениями, а запросами жизни, историческими реалиями своего народа и никакая общественная теория не может лечь в основу охранительной системы. Консерватизм — гарант стабильности, в этом его главная сила. Огромное большинство народа инстинктивно держится за тот порядок вещей, к которому оно привыкло. Нужен страшный разлад и вопиющая несправедливость, чтобы толкнуть народ на выступление. Однако чрезмерная склонность консерватизма к практицизму становится его слабостью. Теоретическое осмысление исторического и общественного процессов необходимо для выработки правильной политики. Пренебрежение этим грозит потерей общественного влияния10 Думается, что последнее суждение ученого совершенно справедливо. Слепая приверженность даже к самой прекрасной теории в конечном итоге приводит к отрыву от реальной действительности и оборачивается бесплодным принесением в жертву идее миллионов жизней. Но, с другой стороны, сугубый практицизм в политике лишает возможности увидеть более отдаленную перспективу, которая со временем имеет решающее значение. В отличие от консерваторов либералы, писал Чичерин, это партия прогресса, которая ратует прежде всего за свободу, за преобразования, но при этом не всегда считается с возможностями общества, с интересами многих людей и нередко вольно обращается с законами.
Чрезмерная приверженность к свободе породила у них недооценку порядка, в силу чего они постоянно конфликтуют с властями и являются преимущественно оппозиционной партией. Когда же власть оказывается в их руках, то они стремятся к немедленной реализации своих теорий, не считаясь с реальностью. Встретив же неизбежное сопротивление, либералы во имя свободы насилуют жизнь, превращаясь в бюрократов. Лишь долговременное пребывание их у власти способствует осознанию ими государственных потребностей11. Как видим, симпатии Чичерина, несомненно, отданы консерватизму. Однако и либерализм признавался им жизненно необходимым явлением. Общество, в силу своих естественных законов, писал он, подлежит развитию. Поэтому ни один общественный строй не вечен. В ходе исторического процесса складывается определенный порядок вещей, который в известную эпоху является основой народной жизни. Благодаря ему реализуются существенные потребности общества. Однако дальнейшее развитие порождает новые цели и требования, которые не находят удовлетворения при данном строе. В результате существующий порядок начинает разлагаться, наступает время перемен с неизбежной борьбой, которая заканчивается установлением нового порядка 12. На первый взгляд приоритет должен принадлежать либералам, которые раньше консерваторов видят новое. Но во- первых, это новое может оказаться не реальной потребностью, а плодом беспочвенного мудрствования или же не подходить данной стране в силу особенностей исторического и национального развития ее народа, а во-вторых, даже если оно действительно необходимо, то это еще не значит, что его надо вводить немедленно и в полном объеме. Чаще всего новое внедряется постепенно, по мере созревания объективных условий. Легче всего обвинить консерваторов в рет- роградностн за крайне осторожный подход к новациям, но разве необдуманные действия лучше? Естественно желание поскорее осуществить заманчивую идею, но разве указание на подводные камни не помогает в конечном счете ее осуществлению? Либералы же, которым, как правильно указывал Чичерин, свойственно доктринерство, нередко хотят подхлестнуть события, что всегда приводит к материальным, духовным и нередко к человеческим потерям.
По нашему мнению, негодовать на тормозящие силы можно только в том случае, если их сопротивление проистекает из-за корыстных расчетов, некомпетентности, догматического мышления или же просто из-за жажды покоя. Но корыстными могут быть и псевдоноваторы, стремящиеся выделиться любой ценой, занять вожделенное положение, пренебрегая при этом общественными интересами. Если же у конкурирующих сторон на первом месте стоит дело, то их неизбежная борьба в целом плодотворна. Конечно, в каждом отдельном случае она будет оцениваться по-разному. Иногда глубокое сожаление вызывает долгий и мучительный путь, который пришлось пройти новатору, но не меньшее сожаление вызывает неудача охранителя, если новация принесла вред. Поэтому справедливо мнение Чичерина, что для нормального функционирования общества необходимо как развитие, так и торможение. Отсутствие развития обрекает общество на застой, длительность которого ведет к гниению, заканчивается гибелью либо революцией. С другой стороны, безудержное развитие разрывает все связующие нити, все традиции. Последние же создают устои и, по нашему мнению, делают осмысленным человеческое существование. Без традиций (семейных, национальных, религиозных, культурных и т. д.) человек превращается в изолированный индивид, в перекати- поле. А если подобная тенденция наберет силу в обществе, то его гибель неизбежна. Подобный народ в лучшем случае послужит этнографической массой для других. Необходимым условием развития, по Чичерину, является свобода. Сохранение же общественного организма от разрушения поддерживается порядком. Вот почему Чичерин нередко называл либералов партией свободы, а консерваторов партией порядка. Это не значит, что первые игнорируют порядок, а вторые — свободу, речь идет лишь о предпочтении. Высоко оценивая умение консерваторов опереться на традиции страны, видя в этом их силу, Чнчерин предупреждал, что жизнь меняется и некогда могучие устои начинают слабеть. В этих условиях держаться традиции во имя традиции — «это романтизм, а не охранительство».
Применив здесь щадящий термин, ученый в дальнейшем называл это явление недальновидным, упорным, рутинным консерватизмом, который рискует сомкнуться с реакцией и обречен на поражение. Поэтому, подчеркивал он, «если охранитель ная партия не хочет... ограничиться ролью жертвы... она не может быть врагом свободы и преобразований». Что же касается порядка, то его упрочение достигается не произволом, а либеральными законами и гарантиями свободы. Будучи приверженцем существующих устоев, консерватизм обязан видоизменяться, если под влиянием жизни меняются сами устои. Неизменным принципом является отстаивание такого нового, которое прочнее старого13. Подчеркнем, что не только консерваторы-рутинисты, но и непоследовательные реформаторы критиковались Чичерийым. Так, оценивая мысли крупнейшего теоретика консерватизма Э. Берка, согласно которому все права должны быть наследственными, а всякая перемена — опираться на предание и авторитет, Чичерин спрашивал: «Где же тут место для обновления?»14. Тем не менее терминология, применяемая Чичериным, может вызвать сомнения относительно консерватизма. В самом деле, если либералы — прогрессивная партия, то их соперники — регрессивная? Но ведь регресс — это плохо! Для понимания возникшей дилеммы необходимо учесть, какое содержание вкладывал Чичерин в выдвигаемые им понятия. Говоря о прогрессе в контексте исследуемой им проблемы политических партий, он имел в виду движение к новому, к переменам. Но перемены полезны далеко не все. Конечно, Чичерина можно упрекнуть за слишком узкое толкование прогресса, но учитывать позицию ученого при уяснении его воззрений необходимо. Говоря о либералах и консерваторах, он неоднократно уточнял, что первые — преимущественно прогрессивная, вторые — преимущественно охранительная партия, следовательно, ни те, ни другие не отказываются ни от охранительства, ни от прогресса. Более того, по Чичерину, прогрессивное направление не исчерпывается либеральным, а охранительное — консервативным. И либералы и консерваторы — это умеренные партии. Но существуют и крайние — революционеры и реакционеры. Первые не признают никаких традиций, никаких устоев, несут всеобщее разрушение и жесточайший деспотизм. Вторые отрицают свободу и прогресс, упорно отстаивают отживший порядок. В здоровом обществе крайние неопасны, поскольку являются незначительным меньшинством. Но в кризисные эпохи они способны взять власть, и тогда страну ждет катастрофа. Поскольку в любом обществе имеются предельно односторонние люди, видящие только одно и не замечающие ничего другого, постольку крайние неискоренимы. Напрашивается мысль, что соединение лучших сторон консерватизма и либерализма было бы оптимальным вариантом. Так считал и Чичерин, справедливо указывая, что «идеальная цель общежития состоит в том, чтобы сохранять, улучшая»15 Но он же указал на исключительную сложность осуществления этого на практике. Люди, как правило, ориентируются на свои ближайшие цели, у них весьма различные интересы. Поэтому продвижение вперед и совершенствование происходит в результате борьбы, которая порождает партии и ведется через них. По Чичерину, наличие такой борьбы не только неизбежно, но и полезно, ибо монолитное единство во взглядах — это следствие либо неразвитости общества, либо тирании. И то и другое ведет к застою. При нормальном развитии общества, полагал Чичерин, либералы и консерваторы дополняют друг друга. При стабильном положении чаще всего правят консерваторы. Но с появлением у общества новых запросов возрастают шансы либералов, которые их лучше чувствуют. И если у консерваторов не хватит дальновидности самим провести преобразования, либералы приходят к власти. Однако в силу своего природного стремления забегать вперед, доктринерства, неумения учесть должным образом житейский и профессиональный опыт большинства либералы, в свою очередь, теряют правящее положение, уступая его консерваторам. Последние, находясь в вынужденной оппозиции, извлекают уроки из поражения, пересматривают свою позицию, находят рациональное у соперников и, соединяя его с жизнеспособными элементами старого, упрочивают достигнутые результаты. Важнейшим аспектом проблемы является экономическая политика. Наблюдая процветание наиболее передовых стран, вызванное умелым применением рыночной экономики, естественно, задаешься вопросом, кто же был ее творцом. Известный современный ученый, нобелевский лауреат Ф. А. Хайек связывает экономические успехи, гражданские свободы и т. д. с реализацией принципов либерализма. Уклонение же от них ведет, по его мнению, к тоталитаризму16. Но ведь поборником рыночной экономики ранее Хаиека был консерватор Чичерин, а позднее главную ставку на частную инициативу делали Тетчер и Рейган. Вместе с тем инициаторами рыночной экономики и связанных с нею общественных отношений действительно были либералы. Поэтому, явно симпатизируя консерватизму и показывая вследствие этого более рельефно недостатки либерализма, Чичерин в той же самой работе, в разделе, где не нужно было сопоставлять соперников, указал, что общегражданский строй, т. е. капиталистическое общество, создан главным образом либерализмом 17 Поскольку же капитализм был для ученого венцом общественного развития, постольку его оценка либерализма в этом суждении очень высока. Однако, если бы Чичерину указали на это противоречие, он бы заявил, что если зарождение капитализма связано с либерализмом, то его становление — с консерватизмом. На наш взгляд, точка зрения Чичерина на природу консерватизма и либерализма вполне оправдана. Оправдано и предпочтение, отдаваемое им первому. В конце XX в., наблюдая политическую жизнь наиболее развитых стран, мы можем констатировать, что консерватизм везде оказался *дее- способнее либерализма. Конечно, современный консерватизм изменился и продолжает меняться, заимствуя все лучшее у соперников. Либерализм же существенно потеснен. Его самостоятельные партии в Западной Европе отодвинуты на второй план, либеральная же прослойка в партиях США также уступает консерватизму. Последний десятилетиями удерживает власть в Японии. Не питающие к консерватизму симпатии А. А. Галкин и П. Ю. Рахшмир отмечают его лидерство в 80-х гг. «Консерватизм, — подчеркивают они, — завоевал господствующие позиции в официальной общественной науке. Мода на консерватизм распространилась в массовых интеллектуальных кругах. Консервативные идеи заняли доминирующее место в политических документах буржуазных партий не только правого, но и центристского толка. Более того, некоторые традиционно консервативные взгляды стали проникать в систему ценностей той части общественности, которая издавна тяготела к левому флангу и отвергала консервативные постулаты»18. Определенный интерес вызывает работа В. Чалидзе, где ставится вопрос о наличии консервативных механизмов в самой природе19 Конечно, можно оспаривать стремление Чалидзе биологизировать общественные проблемы, но в данном случае нам хотелось бы подчеркнуть, что признание насущной необходимости консерватизма все более укрепляется в науке. Подлинным конкурентом консерватизму в XX в. стали социалистические партии. Чичерин предполагал такой вариант. Наблюдая бурный рост рабочего движения и явное усиление социал-демократии, он испытывал большую тревогу. Прорыв же социалистов к власти прогнозировался им именно через либеральный фланг. Легкомысленный либерализм, писал он, называя этим термином безответственных либералов, «стремится все далее и далее, требуя все новых перемен... не понимая необходимости остановок. Этим он подает руку примыкающей к либерализму крайней партии — радикальной и, в свою очередь, вызывает господство другой крайней партии— реакционной»20. Именно поэтому Чичерин хотел, чтобы либералы прониклись пониманием государственных потребностей. История, однако, внесла свои коррективы. Государственным смыслом прониклись на Западе не только либералы, что приблизило их к консерватизму, но и социалистические партии, что способствовало преодолению последними радикализма. В советской историографии такая перемена названа ревизионизмом и предательством интересов рабочего класса. В действительности последний от этой «измены» только выиграл. В России же худшие опасения Чичерина оправдались. Временное торжество лишенного государственного смысла либерализма в феврале 1917 г. проложило дорогу большевикам. А поскольку консервативные силы в России не сложились в дееспособную партию, остановить большевиков оказалось некому. Зарубежный консерватизм сумел оказать достойную конкуренцию, казалось бы, неудержимому социалистическому движению и на сегодняшний день выглядит явным победителем. Подобно тому, как он нашел приемлемое для себя в либерализме и сумел переиграть соперника на его же поле, так здесь, обратившись к социальным вопросам, он доказал, что по крайней мере на сегодня его политика выглядит рациональнее. «Самое, казалось бы, парадоксальное в нынешнем консервативном ренессансе, — пишет К. С. Гад- жиев, —состоит в том, что консерваторы выступают инициаторами перемен... Они четко уловили настроения широких масс населения, требующих принять меры против застоя в экономике, безработице...» 21. Особого внимания заслуживает предпринятая Чичериным попытка выявить социальные корни политических направлений. Воззрения на этот счет сложились у него не сразу. В статьях, написанных в начале 60-х гг., он только подходил к вопросу. Научная же разработка проблемы дана им позднее в его фундаментальном труде «Курс государственной науки». Охранительный дух, по его справедливому мнению, свойственен прежде всего господствующим классам, заинтересованным в сохранении существующего порядка. Социальную базу консерватизма составляют землевладельцы й берхушка буржуазии. (Термин «буржуазия» не был свойственен Чичерину, предпочитавшему писать — средние слои. Тем не менее мы считаем возможным при анализе воззрений ученого использовать более привычную для нас терминологию.) Консервативные убеждения землевладельцев ученый объяснял, во-первых, наличием у них частной собственности, а во-вторых, особенностями сельскохозяйственного производства. При этом Чичерин специально подчеркивал, что общинную собственность-он в расчет не берет. Связь же собственности с охранительством очевидна. Неимущему нечем дорожить, поэтому пролетарии — социальная база радикализма. В объятиях последнего может оказаться и малоимущий крестьянин, ибо его положение неустойчиво. Поэтому надлежащей опорой режима могут быть только мелкие землевладельцы, но лишь при условии защиты последним их интересов. Решающая же роль в консерватизме принадлежит крупным землевладельцам. Располагая гарантированными доходами, будучи материально независимы и не имея нужды много времени уделять хозяйству, они традиционно занимались государственными делами и приобрели богатый опыт и навыки. Немаловажна роль и самого сельского хозяйства в формировании консерватизма. Землевладелец зависит от природы, которая приучает его почитать естественный порядок, отсюда уважение к порядку общественному и государственному. Сельское хозяйство не дает ни быстрого обогащения, ни быстрого разорения. Прогресс в нем осуществляется медленно. Отсюда тяготение к стабильности и постепенности. Общинник — также землевладелец, поэтому предрасположенность к консерватизму есть и у него. Но отсутствие частной собственности порождает у него неуважение к собственности вообще. Именно последнее обстоятельство дает шанс социалистам 22. В отличие от сельского хозяйства в промышленности и коммерции, по Чичерину, предприимчивость, умение понять новые потребности, стремление к совершенству решают все. Поэтому все прогрессивные начинания исходят из промышленно-коммерческих кругов. Основу их составляет буржуазия. Сюда же входит техническая интеллигенция. С ними связаны адвокаты, врачи, журналисты. Но, подчеркивал Чичерин, интеллигенция не однородна. В данном случае он имел в виду высокооплачиваемую интеллигенцию. Именно она вместе с буржуазией составляет средние слои, которые и являются социальной базой либерализма. Выше Чичерин указывал на склонность либералов к непродуманным дей- ствйям, здесь же он подчеркивал, что Материальное благополучие и сознание того, что порядок обязателен для нормальной промышленно-коммерческой деятельности, побуждают их к умеренности. Неимущая же интеллигенция является естественным носителем радикализма 23. Представления Чичерина о социальной базе консерватизма и либерализма заслуживают пристального внимания. Проще всего заявить, что возникшие после смерти ученого политические партии имели несколько иной социальный облик. Так, флагман российского либерализма кадетская пар- тия включала в свой состав не только обеспеченную интеллигенцию и среднюю торгово-промышленную буржуазию, но и часть помещиков. Тем не менее важные компоненты социальной структуры будущих партий Чичерин назвал; кроме того, ученый имел в виду не конкретные организации, а общественно-политические направления, систему взглядов различных социальных групп. Весомо, например, выглядят мысли ученого о крестьянстве. Можно согласиться с мнением и о предрасположенности крестьян к консерватизму, и о склонности их стать орудием радикалов в случае материальной необеспеченности и неполноправности. Однако Чичерин ошибался, полагая, что общинники не уважали чужую собственность. Во-первых, моральные нормы не позволяли им брать чужое. Неуважение к чужому проявлялось тогда, когда они считали, что оно нажито неправедным путем. Во-вторых, крестьяне не стремились к захватам, пока их потребности в земле удовлетворялись, хотя бы на скромном уровне. Не совсем оправданна и довольно жесткая связь консерватизма с сельским хозяйством, а либерализма с торгово-промышленной деятельностью. Конечно, она отражала реалии современного Чичерину мира, но в дальнейшем многие представители капитала, совместно со связанной с ними интеллигенцией, «перекочевали» в консерватизм, видоизменив его при этом. Более того, даже значительные слои рабочих стали опорой консерватизма. Заметим, что и взгляды Чичерина не были неизменными. Пока в России было крепостное право, ученый рассматривал себя как либерала: он считал, что нужна капитальная ломка, и стремление к ней явно преобладало у него над стремлением к сохранению старого. «Либерализм! Это лозунг всякого образованного и здравомыслящего человека в России. Это знамя, которое может соединить около себя людей всех сфер, всех сословий, всех направлений... В либерализме вся будущность России. Да столпятся же около этого знамени и правительство и народ с доверием друг к другу...>24. Так писал ученый в 1855 г. Во второй половине 50-х — начале 60-х гг. в стране стремительно нарастает общественный подъем. Происходит размежевание антикрепостнических сил. Активную роль в этих событиях принимал и Чичерин. Будучи горячим сторонником искоренения крепостничества из всех сфер жизни России, он приобрел себе репутацию передового общественного деятеля и ученого. Представления о содержании преобразований и способах их осуществления у разных общественных течений были различны. Либералы рассчитывали на содействие самодержавия, тем более, что оно взяло курс на реформы. Но единства среди них не было. Гласность, явная либерализация государственной и общественной жизни вскружили многие головы. Претензии, сначала робкие и осторожные, стремительно росли. В результате значительная часть либералов всерьез возомнила, что они могут направлять правительственную политику, решать персональный состав администрации и т. д. Демократы, естественно, шли гораздо дальше. Более же трезвая часть либерализма, занявшая его правый фланг, понимала, что подобного власти не допустят. Одним из наиболее авторитетных его представителей и был Чичерин. Горячо поддерживая те мероприятия правительства, которые сулили продвижение вперед, он не отказывался от критики того, что мешало преобразовательному процессу, но стремился сделать эту критику конструктивной. Чрезмерные же обвинения в адрес правительственного лагеря его раздражали и расценивались им не как содействие обновлению России, а как серьезная помеха. Именно этим можно объяснить его нашумевшее выступление в 1858 г. против находившегося тогда на вершине популярности А. И. Герцена. Однако не только демократы, но и либералы, включая К. Д. Кавелина, ранее до этого пытавшегося совместно с Чичериным откорректировать позицию Герцена, выступили в защиту последнего. Заметим, что ученый, несмотря на резкий тон своего послания, хотел не развенчать Герцена, а склонить его к более умеренной позиции, но успеха не имел. Герцен, кстати сказать, правильнее, разобрался в степени противостояния и рассматривал оппонента как врага 25 В том, что Чичерин — враг революционной демократии, Герцен не ошибался, другое дело, что ученый не относил к ней издателя «Колокола», переоценивая его либеральные колебания. Однако либералы, поддержавшие Герцена, ошиблись в нем куда больше Чичерина. Последующие события доказали его революционный демократизм. И Чичерин, ранее других уловивший в Герцене несовместимое с либерализмом начало, проявил большую проницательность. Впоследствии, когда начались нападки на либерализм Н. Г Чернышевского, выяснилось, что он и Чичерин занимали крайние фланги оппозиционного движения. Тем не менее вплоть до реформы 1861 г. процесс размежевания либерализма с демократизмом был далек от завершения. Интересы борьбы сглаживали противоречия, и только немногие, такие как Чичерин, видели их непримиримость. Реформа 1861 г. не только ускорила размежевание, но и вызвала раскол либерализма и отделение от него наиболее правой части. К последней и принадлежал Чичерин. То обстоятельство, что до реформы 1861 г. он находился в либеральном лагере, а в пореформенное время его позиция была прогрессивнее правительственной, побудило советских историков характеризовать его воззрения как праволиберальные. Но, разумеется, правый, а тем более, как считали многие исследователи, крайне правый в приложении к термину «либерал»— это отнюдь не комплимент. Недаром В. Д. Зорькин, объективнее других подошедший к исследованию Чичерина, предпочитал писать о нем как об умеренном либерале. Негативное отношение советской историографии, да и советской общественности к понятию «правый» понятно. Десятилетиями было принято определять степень прогрессивности степенью левизны, ведь левыми были большевики. Конечно, имеются течения и левее последних, но он« именовались левацкими, экстремистскими. Подчеркивалось, что, зайдя чересчур влево, придешь вправо. Но есть серьезные основания сомневаться, что левый — это лучший. Если мы обратимся к языку, то увидим, что в нем слово «правый» неизменно несет позитивный смысл. Правый присутствует в таких понятиях, как правильный, правда, правосознание, правопорядок, право, праведник, православие. Мусульмане называют себя правоверными. Можно ли сказать: «вы левы» вместо «вы правы»? А вот словосочетание «работа налево» стойко закрепилось в народной речи для обозначения антиобщественного явления. Конечно, политическая лексика имеет своп особенности и нередко существенно отличается от обыденной речи, но игнорировать ее, на наш взгляд, не следует. В современную эпоху содержание понятий «правый», «левый», «консерватор», «либерал», «радикал» видоизменилось 2. Заказ № 5224 по сравнению с XIX в. Но вряд ли прав К. С. Гаджиев, полагавший, что в настоящее время едва ли возможно «определить сколько-нибудь четко очерченный идеологический профиль большинства политических партий» 26. Мы считаем, что изменились только составные компоненты понятий, но не их содержание. Какие же причины побудили Чичерина в пореформенное время еще более поправеть и стать консерватором? Определенную роль сыграло то, что между правым либерализмом и умеренным или либеральным консерватизмом, позиции которого разделял Чичерин, немало общего. Но главное в другом. Реформы 60-х гг заложили основы нового общественного порядка, к которому стремился Чичерин и который готов был всемерно поддерживать. Поэтому неудивительно, что он объявил себя консерватором. Ученый, конечно, рисковал, ибо это слово было непопулярно у поборников преобразований, зато многие крепостники применяли его к себе. (Заметим, что людей, которые бы прямо признавали себя реакционерами, немного.) Но для Чичерина было важнее убедить самодержавие, что он за порядок. Думается, что упрекать его за это нельзя. Во-первых, правительственный курс конца 50-х — начала 60-х гг. Чичерина устраивал, поэтому он его поддерживал. Во-вторых, ученый сознавал, что другой реальной силы в стране, способной осуществить преобразования, кроме самодержавия и так называемой либеральной бюрократии, нет. Конечно, либеральное движение росло и приобретало влияние. Однако его социальная база была чересчур узкой и поэтому принудить правительство к угодным для себя решениям оно не могло. Что же касается демократов, то они были ничтожной горстью, умеющей только накалять общественную атмосферу, но не способной к позитивным делам. Демократы, конечно, рассчитывали на крестьянство, запугивая общество мужицким бунтом, но, как показали дальнейшие события, их надежды были иллюзорны. В то же время господствующий класс — помещики оставались в большинстве своем крепостниками и их силы явно превосходили силы прогрессивной общественности. К тому же они имели многочисленных сторонников в самом государственном аппарате. В этой ситуации успех или провал преобразований зависел от самодержавия. И. К. Пантин, Е. Г Плимак, В. Г Хорос убедительно показали, что ни российские революционеры, которые, по определению самого В. И. Ленина, были слабы до ничтожества, ни крестьянское движение, которое даже в пик своего подъема не охватило широкие массы, оставшиеся лояльными, не представляли угрозы режиму. Более того, даже в экономическом плане крепостническая система еще способна была функционировать неопределенно долго. Другое дело, что последствия тогда были бы для страны неизмеримо более тяжелыми. В результате, отвергнув почти все положения о причинах реформы 1861 г. выдвинутые группой по изучению первой революционной ситуации, руководимой М. В. Нечкиной, И. К. Пантин, Е. Г Плимак, В. Г Хорос вплотную подошли к выводу о том, что освобождение дало самодержавие. Однако желание во что бы то ни стало оставить методологической основой ленинское положение о том, что реформа — это побочный продукт революционной борьбы, побудило их сделать вывод о том, что мировая революция, звеном которой была российская, принудила царизм к реформе27 Думается, что подобное объяснение недостаточно аргументированно., Действительно, сам факт существования капиталистических западных стран, лелеющих надежду вытеснить. Россию на обочину цивилизации, не мог не учитываться самодержавием. Но одно дело знать, а другое найти пути преодоления опасности. И самодержавие второй половины XIX в. при всех его недостатках в целом, с задачей справилось, обойдясь при этом без содействия как западных экспертов, так и доморощенных демагогов. Необходимость отмены крепостного права была ясна царям задолго до Крымской войны, когда могущество России было неоспоримо. Достаточно вспомнить, что крепостная Россия разгромила буржуазную Францию, возглавляемую лучшим в истории Западной Европы полководцем. Более того, пробный шар против крепостничества еще до Великой французской революции попыталась запустить Екатерина И. Однако крепостническая позиция дворянства тогда и многие годы спустя оказалась неприступной. В реформах 60-х гг. и особенно в их реализации немало такого, что заслуживает критики. Но следует учесть, насколько трудны преобразования, меняющие вековой уклад и затрагивающие интересы практически всех. Ошибки здесь грозят социальными потрясениями, а то и развалом страны. Поэтому поклонники реформ 60-х гг. не без основания указывали на США, где подобное освобождение, проходившее примерно в то же время, что и в России, вылилось в гражданскую войну. Можно сожалеть, что не были реализованы в полном объеме замыслы такого государственного деятеля, как Н. А. Милютин, предложения ряда общественных деятелей, но следует учесть и мощь противостоящих этим людям сил. Острая общественно-политическая борьба вокруг реформ вызывала постоянные колебания в правящих сферах. Отсюда и проистекали у людей, подобных Чичерину, опасения за сохранность реформистского курса Александра II. Этим во многом и определялась политическая позиция ученого. Демократов, как таковых, он не боялся. В то, что Н. Г Чернышевский и его последователи смогут по-своему перевернуть Россию, он не верил. Но то, что их действия дают козыри реакционерам, раздувающим размеры левой опасности и стремящимся запугать царя и перетянуть его на свою сторону, он видел и этого опасался. Вот почему он смотрел на демократов как на врагов отечества и ратовал за их беспощадное подавление. В этом плане Чичерин занимал более жесткую позицию, нежели другие близкие ему общественные деятели. И дело здесь вовсе не в жестокости или нетерпимости Чичерина. Он яснее их видел, что российские демократы — непримиримые противники того общественного строя, которому он служил. Вскоре после публикации манифеста 19 февраля Чичерин приходит к выводу, что и на многих либералов рассчитывать нельзя. Значительная их часть не желала довольствоваться полученным и хотела большего, прежде всего в политической сфере, на что самодержавие заведомо пойти не могло. Отсюда нарастающий конфликт этой части либерализма с правительством. Будучи сам горячим сторонником конституционного режима, Чичерин полагал, что вводить его можно только при наличии соответствующих объективных условий, которых пока в России нет. Поэтому политические поползновения российской общественности ничего, кроме вреда, не принесут. Более того, они на руку реакции. Решительно поддержав правительство, курс которого соответствовал в то время его пожеланиям, и защищая его не только от нападок демократов и реакционеров, но и многих либералов, Чичерин не мог не обострить своих отношений с либеральным лагерем, что и привело его к переходу на консервативные позиции. В этих условиях особое значение для него приобрела задача установления прочного союза с так называемой либеральной бюрократией. Под последней обычно имеют в виду просвещенных, гуманных, честных, высококвалифицированных, понимающих дух времени людей. Как нам представляется, этот термин не совсем точен. Разве k можно отнести к либералам П. А. Столыпина или А. П. Ермолова, а ведь они просвещенные, выдающиеся деятели. Что касается духа времени, то следует отличать тех, кто ему следует, от тех, кто на нем паразитирует. Образцовый государственный служащий руководствуется интересами дела, нации и государства. Он не буквоед, умеет проявлять инициативу, брать ответственность на себя и в силу этого способен воспринимать и внедрять то новое, что действительно является передовым и полезно для службы. Как и все, он находится под влиянием общественного мнения, но способен ему противостоять, если его профессиональный опыт подсказывает, что возникшее на его учреждение воззрение внедрено в общество влиятельными, но не компетентными людьми. К сожалению, среди администраторов, да и не только среди них, преобладают люди, которые становятся прогрессистами тогда, когда это выгодно. Будучи нередко в прошлом самыми отъявленными ретроградами, в новых условиях они делают все, чтобы выглядеть передовыми, жертвуя при этом интересами дела и государства. Весьма своеобразным было представление о бюрократическом гуманизме у определенной части российской общественности. Под ним фактически понимались снисходительность к шаловливой молодежи, а особенно заступничество за притесняемых передовых людей. Между тем далеко не ко всем проступкам можно быть снисходительным. Конечно, чрезмерная строгость, неумение, а то и нежелание вникнуть в мотивы и обстоятельства, мелочность и формализм не исправляют, а усугубляют положение. Но безнаказанность или символическое наказание развращает людей, а попустительство явно злонамеренным действиям ведет к пагубным последствиям. Поэтому настоящий руководитель обязан быть твердым, а иногда и суровым. Однако жестокость и бездушие, равно как и мягкотелость, перерастающая в попустительство, здесь неуместны. В царской администрации были ответственные, компетентные, понимающие государственные потребности люди. За установление прочного союза с ними трезвомыслящей общественности и ратовал Чичерин, видя в этом союзе гарантию успеха. Вместе с тем он учитывал, что стремление общества к самостоятельности раздражает многих в правительственных кругах, включая самого царя. Поэтому он пытался убедить власти в том, что предоставление обществу определенной самостоятельности — это потребность време ни. Он уверял царизм, что при наличии сильной власти, проводящей либеральные меры, общественная инициатива не выльется в недозволенные формы. «Либеральные меры и сильная власть» 28 — вот политическое кредо Чичерина. Переход на консервативные позиции не снизил у Чичерина интереса к либерализму, тем более, что за его счет он надеялся пополнить ряды своих сторонников. В своих исследованиях он стремился не только выявить, классифицировать и изучить различные течения российского либерализма, но и побудить его последователей занять более правильную (с точки зре.ния Чичерина. — Л. Я.) позицию. Констатируя либеральный настрой русской общественности, ученый указывал, что такое положение вещей естественно. «Отрицание старого порядка явилось как прямое последствие его несостоятельности. Для всех стало очевидным, что без известной доли свободы в благоустроенном государстве нельзя обойтись» 29 Однако, с удовлетворением отмечая наличие либерального движения в России, ученый заявил, что далеко не все его проявления можно одобрить. Пытаясь дать классификацию, Чичерин выделяет главные, по его мнению, направления либерализма: уличный, оппозиционный и охранительный. Уличный либерализм, писал Чичерин, это извращение свободы. Его представителям ненавистен любой порядок, а их стихия — волнения ради волнения. Признавая только собственное своеволие, они нетерпимы к чужому мнению, а своих противников считают подлецами, бороться с которыми позволительно даже грязными средствами. «Тут .стараются не доказать, а отделать, уязвить или оплевать... Уличный либерал не терпит условий, налагаемых гостиными; он чувствует себя дома только в кабаке, в грязи, которою он старается закидать всякого, кто носит чистое платье. Все должны подойти под один уровень, одинаково низкий и пошлый... Уличному либералу наука кажется насилием, нанесенным жизни, искусство — плодом аристократической праздности. Чуть кто отделился от толпы... как уже в либеральных болотах слышится шипение пресмыкающихся. Презренные гады вздымают свои змеиные головы, вертят языком и в бессильной ярости стараются излить свой яд на ^все, чт^ не принадлежит к их завистливой семье»30 Нет сомнения, что уличным либерализмом Чичерин именовал российских революционных демократов. Чернышевского и его соратников он называл гадами 31 Можно удивляться, почему Чичерин зачислил радикалов в либералы, пусть и уличные. Дело в том, что это писалось в то время, когда размежевание демократизма с либерализмом не завершилось и в обществе не различали левых либералов и радикалов. Не свободен от этого оказался и Чичерин. Следует учесть и то, что это писалось в разгар общественной борьбы, и публицистический подход здесь доминирует над научным. Позднее ученый уже не пользуется понятием «уличный либерализм» и в своих научных работах подчеркивает принадлежность либерализма к умеренным политическим направлениям. Вместе с тем он справедливо указывал на определенную близость левого либерализма к революционному движению, а крайнего консерватизма к реакции. Отсюда же их периодическая поддержка друг друга, а при определенных условиях и объединение. Кто от этого выиграл — это другой вопрос. Тем не менее принципиальная разница между этими течениями несомненна. В какой степени справедлива крайне отрицательная оценка, данная Чичериным революционной демократии? Десятилетиями советская историография рисовала революционно- демократический лагерь в светлых ризах, отмечая лишь отдельные темные пятна, между тем деятелей, в полную меру подпадающих под чичеринскую характеристику уличного либерализма, было немало. Другое дело, что среди них находились люди, действующие из благородных побуждений, остро реагирующие на произвол, на страдания народа. Однако, отмечая тенденциозность Чичерина, нельзя не заметить, что в целом революционно-демократическое движение независимо от мотивов его участников принесло большой вред стране. Так, например, бессмысленный выстрел Д. В. Каракозова отбросил Россию назад и способствовал деформации преобразований. Вместе с тем нельзя не отметить, что анализ российского демократизма подменен здесь Чичериным навешиванием ярлыков. Другой разновидностью либерализма был, по мнению ученого, оппозиционный либерализм. По его словам, он представлял удивительную смесь людей от помещика, обиженного отменой крепостного права, до потерявшего положение вельможи, готового броситься назад, если ему вернут былое влияние. Характерной особенностью этого направления является систематическая оппозиция, которая «не ищет достижения каких-либо положительных требований, а наслаждается самим блеском оппозиционного положения». Для оппозиционного либерализма «верхом благополучия представляется освобождение от всяких... стеснений. Этот идеал, неосуществимый в настоящем, он переносит в будущее или же в давно прошедшее... До настоящей истории оппозиционный либерал не охотник... Он в истории видит только игру произвола, случайности, а пожалуй, и человеческого безумия»32. Все общественные явления оппозиционные либералы, писал Чичерин, рассматривают через призму навешенных ярлыков. К положительным относятся: община, народ, выборное начало, самоуправление, гласность, общественное мнение. К отрицательным: государство, регламентация, бюрократия, централизация. Последние выполняют роль жупела, которым шельмуют все неугодное, не допуская возможности разобраться в сущности. Многие оппозиционные либералы, продолжал Чичерин, делают отличную карьеру, даже служат при дворе и тем не менее ругают порядок, которому они всем обязаны. «Но чтобы независимый человек дерзнул сказать слово в пользу власти, — Боже упаси! ...Это низкопоклонство, честолюбие, продажность». Вместо исправления реального зла, практической деятельности оппозиционные либералы занимаются агитацией, манифестациями. Их дело «устроить какую-нибудь штуку кому-нибудь в пику... уличить квартального... что он прибил извозчика, обойти цензуру статейкою с таинственными намеками и либеральными эффектами, или же еще лучше, напечатать какую-нибудь брань за границею... в особенности же протестовать...» 33 Отметив худшие проявления оппозиционного либерализма, Чичерин подчеркивал, что в нем имеются и серьзные деятели. Однако увлечение отрицательным направлением дорого обходится и им. Правительство, видя в них только противников, отвергает все их требования, лишая этим возможности оказывать влияние на общественные дела. Постоянная же оппозиция ведет к ограниченности. И когда открывается возможность править, лидеры оказываются к этому неспособны, а сама партия «по старой привычке, начинает противодействовать своим собственным вождям, как скоро они стали министрами»34. Поэтому, если либеральное направление не собирается ограничиваться болтовней, оно должно исходить из жизненных реалий и, не отказываясь от независимости и критики властей, не предъявлять им безрассудных требований. Это и есть охранительный либерализм. Систематическая же оппозиция — это проявление незрелости политической мысли. Подобный этап Чичерин считал неизбежным, ибо, когда человек вырывается на свободу, он забывает обо всем, кроме нее. А между тем свобода и порядок неразделимы. «Сущ ность охранительного либерализма состоит в примирении начала свободы с началом власти и закона. В политической жизни лозунг его: либеральные меры и сильная власть...» 35 Выше мы писали, что этот лозунг был политическим кредо Чичерина. Почему же он, будучи консерватором, наделил им и либералов? Дело в том, что, по его концепции, и для либерального консерватизма, и для охранительного либерализма характерно понимание государственных интересов. А для каждого государственно мыслящего деятеля эта формула должна быть аксиомой. Разница же заключается в способе ее применения. Так, если охранительный либерализм акцентирует внимание на ее первой части либеральные меры, то либеральный консерватизм — на второй — сильная власть. Либеральные меры, писал Чичерин, предоставляют обществу самостоятельность, гарантируют права человека, а сильная власть обеспечивает государственное единство, охраняет порядок и строго следит за соблюдением закона. «Горький опыт научает народы, что им без сильной власти обойтись невозможно, и тогда они готовы кинуться в руки первого деспота. Отсюда то обыкновенное явление, что те же самые либералы, которые в оппозиции ратовали против власти, получив правление в свои руки, становятся консерваторами. Это считается признаком двоедушия... Все это, без сомнения, слишком часто справедливо; но тут есть и более глубокие причины... Необходимость управлять на деле раскрывает все те условия власти, которые упускаются из вида в оппозиции. Тут недостаточно производить агитацию — надобно делать дело... Либерал, облеченный властью, поневоле бывает принужден делать именно то, против чего он восставал, будучи в оппозиции» 36. Классификация российского либерализма, предложенная Чичериным, заслуживает внимания, хотя она и не во всем удачна. Уличный либерализм в действительности либерализмом не был, что молчаливо признал и сам ученый, отказавшись от употребления этого понятия. Оппозиционный либерализм — это несомненная реальность, и острокритическое отношение к нему ученого, на наш взгляд, заслуженно. Реальностью был и охранительный или правый либерализм, но, к сожалению, влиятельным течением в российских условиях он не стал. Вместе с тем существовала значительная либеральная масса, которую нельзя прямо отнести ни к оппозиционному, ни тем более к охранительному либерализму. Это были рядовые интеллигенты-труженики, занятые практическим делом. По роду своей деятельности, образу жизни они тяготели к созиданию, но в идейном плане находились под влиянием «передовой» публицистики. Чичерин знал их, высоко ценил, противопоставлял столичным публицистам, но не исследовал специально. Как видим, оценка либерализма у Чичерина менялась. Если при крепостничестве она была сугубо положительной, то в начале 60-х гг. он выделяет в либерализме течения, одно из которых приветствует, а другие подвергает резкой критике. Позднее он, во-первых, уже не смешивал левый либерализм с демократизмом, а во-вторых, явно предпочитая консерватизм, высказывался о либерализме благожелательнее, чем раньше. К этому его побудило изменение правительственного курса в сторону контрреформ. Однако расхождения в суждениях были не принципиальны. Заметим, что в публицистических работах начала 60-х гг. он имел в виду прежде всего российский либерализм того времени, а в фундаментальных сочинениях, написанных позднее, он рассматривал вопрос с общетеоретических позиций. Небезынтересно, что при всей расположенности к консерватизму Чичерин не занимался специально классификацией его внутренних течений. В его работах можно лишь встретить указания на дальновидных и недальновидных (или упорных) консерваторов. В статье«Что такое охранительные начала?» он ставит вопрос о необходимости формирования либерального консерватизма. На наш взгляд, это объясняется тем, что в российском образованном обществе консерватизм не получил развития и поэтому перед Чичериным стояла задача не классифицировать, а формировать его. Следует подчеркнуть, что в консерватизме существует течение, которое вообще не укладывается в чичеринские схемы, а потому игнорируется им. Ученый мыслил прогресс как поэтапную европеизацию России. Либеральный консерватизм и был призван стимулировать, развивать, укреплять складывающиеся капиталистические устои. Социализм же Чичерин считал извращением прогресса. Но ведь в русской общественной мысли была предпринята попытка найти третий путь, в равной мере отвергающий и капитализм, и социализм. Эту попытку предприняли славянофилы. По мнению Чичерина, если правительство в конце 50-х — начале 60-х гг. проводило в целом правильный курс, то общество оказалось не на высоте. Между тем успех преобразований во многом зависит от совместных усилий власти и общества. Однако последнее, пробудившись к жизни, обна ружило безграничные притязания при полном непонимании государственных задач. Несостоятельны, подчеркивал Чичерин, как реакционеры, так и передовые люди. Последние обвиняют правительство в медлительности, половинчатости, хотят получить все и немедленно. А ведь в проведении реформ нужна постепенность и взвешенность. Уже одно освобождение крестьян является переворотом, который случается за несколько веков один раз. Между тем «а очереди другие преобразования, которые также затрагивают жизненные интересы миллионов, ведут к изменению общественного уклада и поэтому требуют поэтапной реализации. Нововведению необходимо дать устояться, и только после этого можно приниматься за другое. С удивительной прозорливостью ученый разъяснял, что попытка изменить все разом с неизбежностью вызовет потрясения, с которыми крайне сложно справляться и которые дорого обойдутся стране. В принципе Чичерин не исключал возможности тотальной перестройки, но предупреждал нетерпеливых реформаторов, что в этом случае понадобится либо правительственная, либо революционная диктатура, способная обуздать стихию37 Думается, что эти мысли ученого не утратили своего значения по сей день и должны учитываться как политиками, так и учеными. Прогнозируя возможное развитие событий в России в начале 60-х гг., Чичерин указывал на возможность поворота правительства в сторону деспотизма. Российская общественность, писал он, раздражает власти непрерывными нападками, забывая при этом, что никакой реальной силы у нее нет. Поэтому при дальнейшем ухудшении ситуации правительство будет вынуждено твердой рукой наводить порядок. Подобный вариант оправдан, но не желателен. «Насильно данное направление, — указывал он, — никогда не может быть так плодотворно, как самостоятельная мысль. Насилие производит раздражение или равнодушие» 38 Правительственное насилие Чичерин готов был оправдать только при одном условии — если не изменится курс преобразований. Но произошло то, чего боялся Чичерин, и начался процесс деформации реформ, что вынудило его, не меняя консервативных убеждений, перейти к оппозиции. В советской историографии в свертывании преобразований неизменно обвинялось самодержавие. При этом подчеркивалось, что оно вообще было неспособно к ним. Истинных же радетелей страны и народа, т. е. революционных демократов, оно травило. Буржуазно-либеральные историки, в целом высоко оценивая реформы 60-х гг., зысказывали сожаление, что правительство не захотело союза с либеральной общественностью, предпочитая действовать бюрократическими методами. Конечно, в политике самодержавия можно найти серьезные изъяны. Обвинения в прямолинейности, пристрастии к бюрократическим методам справедливы. Но с другой стороны, возможен ли был союз с общественностью, которая увлекалась обличительством и подвергала критике почти все действия властей? Разумеется, это было характерно главным образом для политически активной ее части, но тон задавала именно она и этот тон все более раздражал правительство. Поэтому, полагал Чичерин, чтобы приобрести действительный вес и заставить с собой считаться, необходимо вместо бессмысленного критиканства заняться практическим делом по реализации реформ. Но такой поворот в обществе возможен только при появлении в нем здоровых консервативных сил, борющихся за сохранение порядка и против безудержной фронды. Если либеральный консерватизм уверенно проявится не только в правительстве, но и в народе, то за будущее России можно не опасаться 39. Наличие консервативной партии должно доказать правительству, что свободная общественная деятельность порождает не только крикунов и демагогов, но и людей, государственно мыслящих, на которых можно и должно опереться. По тактическим соображениям Чичерин не выдвинул еще одного положения, которое явно вытекает из его воззрений. Русская консервативная партия нужна была и для давления на само правительство. Чичерин не забывал, что в высшей администрации немало явных и скрытых противников^ преобразований, вследствие чего постоянство правительственного курса не гарантировано. Консервативная партия и должна стать общественной опорой реформистской бюрократии. И если безудержные оппозиционеры вольно или невольно играют на руку реакции, то консервативная общественность укрепит позиции просвещенных администраторов и не допустит сползания правительства в сторону крепостников. Ратуя за создание русского консерватизма, Чичерин сознавал трудности поставленной задачи, видя, что общественное мнение к нему явно не расположено. В этой ситуации он надеялся, что сама действительность подтолкнет к разумным выводам. Поскольку общественность разбужена и действует с возрастающей силой, постольку из общей массы должны выделиться направления, представляющие зародыш партий. Появление же этих направлений, по Чичерину, один из показателей зрелости общества. Соглашаясь с последней мыслью, мы не можем не обратить внимание на редчайшее в научной практике Чичерина противоречие. В одном месте его работы выражается пожелание появления политических направлений, а из другого видно, что они были уже до реформы 1861 г.40. На какие же основы, по мнению Чичерина, должно опираться охранительное направление в России? Прежде всего оно должно согласованно действовать с властью. В многонациональной, находящейся на переломе стране, в которой общество склонно к крайностям, а классовые интересы противоположны, нужна сильная власть. К тому же преобладание власти — это вековая особенность России. Русский же человек отличается жертвенностью, а не самодеятельностью. Лишь во время смертельной опасности отечеству народ проявлял активность. Поэтому законное стремление общества к большей самостоятельности в настоящее время «не должно становиться в разрез с тысячелетнею историей отечества; новая сила не должна явиться враждебною той, которая руководила нами до сих пор. Особенно в настоящем кризисе... сильная власть нужнее нежели когда-либо»41. Но призывая общественность к благоразумию, ученый требовал, чтобы правительство само вело разумную политику и прежде всего поняло, что истинное охранительство — это независимая сила, с которой необходимо считаться. «Оно не отказывается от свободы суждений и не готово выступить на защиту каких бы то ни было мер. Общественное мнение — не бюрократия, обязанная исполнять и поддерживать данные ей предписания... Охранительная партия в обществе может выражать одобрение только тому, что согласно с ее собственными началами. В ней не найдут сочувствия ни реакция, ни заискивание популярности, ни подавление свободы, ни скороспелые нововведения. Но она не станет легкомысленно ополчаться на власть, подрывать ее кредит, глумиться над мелочами, упуская из виду существенное... Охранительная партия, преимущественно перед другими, должна быть готова поддержать власть, когда это только возможно, потому, что сила власти — первое условие общественного порядка» 42. Одним из краеугольных камней русского консерватизма Чичерин считал положения 19 февраля. Именно с их изданием, писал он, у русских просвещенных людей появилась возможность занять охранительные позиции. Они же открывают и перспективу формирования в будущем консерватив ной партии, ибо при крепостном строе допускаются только политические направления. Более того, положения 19 февраля должны стать базой и охранительного либерализма. Отсюда видно, что, по концепции Чичерина, либерализм и консерватизм относительно близки. На основании изложенного выше, мы полагаем, что мысли Чичерина о консерватизме и либерализме глубоки и в своей основе справедливы. Уже в наше время А. М. Мигра- нян писал: «В социально-политической литературе есть самые различные определения консерватизма. Если попытаться вычленить сущностные характеристики социального консерватизма, то их можно свести к следующему: сохранение древних моральных традиций человечества, уважение к мудрости предков, подозрительное отношение к радикальному отрицанию, будь то ценностей или институтов, понимание общества как духовной реальности, имеющей свою внутреннюю жизнь и очень хрупкую структуру, уверенность в том, что общество — это организм и нельзя его перестраивать как машину!»43. Нетрудно заметить, что тут немало общего с тем, что сто лет тому назад писал Чичерин. Есть основания согласиться и с рассуждениями Чичерина о тесной взаимосвязи порядка и свободы. Свобода, обеспечивающая развитие, и порядок, ограждающий общество от саморазрушения, необходимы в равной мере. Но, видимо, прав ученый, считая, что гармония возможна лишь в идеале; в реальности же люди, не отказываясь ни от первого, ни от второго, отдают чему-либо предпочтение. Для кого дороже порядок — тот консерватор, а для кого свобода — тот либерал. Отсутствие свободы дает реакционный порядок, тиранию, а безграничная свобода ведет к самоистреблению, разрушению общества и к возникновению на его развалинах новой тирании. Крайности сходятся. Свобода, разумеется, звучит заманчивее порядка, но большинство людей, по нашему убеждению, пусть и не всегда осознанно, предпочитают порядок. И именно это, а не та или иная расстановка классовых сил обеспечивает удивительную жизнеспособность консерватизма. Жажда кардинальных изменений — это удел небольшого числа лиц, увлекающих за собой прежде всего молодежь. Большинство же общества, состоящее из зрелых людей, стремится прежде всего к стабильности. Причем они склонны поддерживать привычное, даже если оно их не во всем устраиваем. Еще Н. М. Карамзин проницательно писал: «Зло, к которому мы привыкли, для нас чувствительно менее нового, а новому добру как-то не верится. Перемены сделанные не ручаются за пользу будущих: ожидают их более со страхом, нежели с надеждой, ибо к древним государственным зданиям прикасаться опасно» 44. Конечно, такой консерватизм является недостатком, но он глубоко присущ человеческой природе и базируется на реальном жизненном опыте. Когда же вместо терпеливого убеждения и постепенных, продуманных мер, дающих осязаемое улучшение, начинают ломать человека, то результаты оказываются плачевными. Сто лет назад Чичерин утверждал, что в случае необходимости дальновидные консерваторы способны действовать быстро, решительно и проводить глубокие преобразования, совершенствуя, но не разрушая общество. В самом недавнем времени мы наблюдали деятельность М. Тетчер и Р Рейгана, которая явилась убедительным подтверждением слов русского мыслителя. Разумеется, не все консерваторы на это способны. Но недальновидных, твердолобых и ограниченных людей можно найти в любой партии, и когда они руководят ею, ее поражение неизбежно. Консервативная власть всегда была достаточно жесткой и противозаконную деятельность пресекала незамедлительно. Но оправданна ли здесь мягкость, не совсем справедливо названная народом либеральничанием? Ее проводники объясняют свою позицию гуманизмом, заботой о правах человека, но от подобной мягкотелости недалеко до попустительства, и если вместо решительных мер продолжается бесконечный поиск консенсуса, то в обществе воцаряется борьба не желающих считаться ни с чем сил и устанавливается фактическое безвластие. Расплачиваться за этот хаос приходится народу. Мудрый Карамзин предупреждал, что «безначалие... ужаснее самого злейшего властителя, подвергая опасности всех граждан, а тиран казнит только некоторых» 45 Разумеется, истинные либералы такого не допускают, но либеральничающие политики, доведя страну до развал, создают необходимость в таких мерах по наведению элементарного порядка, какие никогда не применялись при консервативном режиме. Представление о святости семьи, национальных и государственных интересов, патриотизм, уважение к собственной истории, традициям своего народа, неуклонное требование соблюдения этических норм составляют, на наш взгляд, сильную и привлекательную сторону консерватизма. Плюрализм же в подобных вопросах неуместен. Что же касается экономических воззрений, то, на наш взгляд, у разных тече- Ний консерватизма они различны. Так, течение, к которому принадлежал Чичерин, по существу восприняло либеральную модель, суть которой в рыночном хозяйстве, где единственной координирующей силой является система законов о конкуренции, а краеугольными камнями ее являются свободные цены, полная свобода купли-продажи, наконец, юридическая доступность любого к любым отраслям промышленности. Такой принцип сложился в эпоху капиталистической свободной конкуренции, а в современное время его отстаивал такой авторитетный теоретик либерализма, как Ф. А. Хайек46. Но либеральную модель приняли далеко не все консерваторы. Последние выступили за более активное вмешательство государства в экономику. Если в XIX — начале XX в. экономический либерализм был действенным, то позднее необходимость в усилении государственного регулирования значительно возросла. Либералы, продолжавшие мыслить старыми категориями, потеряли прежнее влияние. Консерваторы же учли веления времени гораздо лучше. Не допуская огосударствления экономики, отводя решающую роль часФному предпринимательству, они в то же время научились гибко и рационально применять планирование. Подводя некоторый итог, следует отметить, что консерватизм жизненно необходим любой стране. Не отказываясь в случае крайней необходимости от кардинальных преобразований, консерватизм в качестве постоянной задачи ставит .не ломку, а усовершенствование. Поэтому он всегда исходит не из книжных теорий, а от реальной жизни и полагает, что надо считаться даже с заблуждениями и предрассудками людей. В связи с этим надо признать, что факт принадлежности Чичерина к крупнейшим представителям консерватизма должен не умалять, а возвышать его в наших глазах. К великому сожалению, подлинно консервативная партия в России так и не сложилась. Если бы такая партия возникла, то она, безусловно, оздоровила бы общественно-политическую атмосферу в стране, а возможно, сумела бь* предотвратить великие потрясения. Отметим также, что если Чичерин подробно описал, каким должен быть консерватизм, то он не дал конкретных указаний, каким образом осуществить эту идею. Какие же причины помешали созданию консервативной партии? Во-первых, не созрели социальные условия. Самым многочисленным классом России было крестьянство, которое действительно было настроено консервативно. Но между кре стьянским и помещичьим консерватизмом большая разница. Чичерин правильно рассчитывал на крепких дееспособных крестьян, но появиться в достаточном количестве они могли только после завершения столыпинских реформ, однако история такой возможности не предоставила. Во-вторых, громадный духовный разрыв между народом и европеизированным обществом также стал серьезным препятствием. Чичеринский консерватизм был западнический и поэтому не находил отклика в народной среде. Образованное же общество тянулось либо к либерализму, либо к демократизму. Считая, например, что социальная защита трудящихся несовместима со свободой, Чичерин не мог выдвинуть приемлемой для народа программы. Народное же сознание не признавало формально-юридической справедливости, свойственной Западу, и не могло примириться с мыслью, что свобода совместима с нищетой и безработицей. В этой связи славянофилы, стремившиеся соединить лучшее в патриархальных отношениях с современной цивилизацией, по нашему мнению, были правы. Япония, Южная Корея и др. доказали, что подобное соединение не только возможно, но и весьма перспективно. К сожалению, славянофилов было слишком мало, а влияние их блокировалось явно превосходящими силами западников. В-третьих, русскую консервативную партию можно было создать только как партию православную и национальную. Однако просвещенные консерваторы, вроде Чичерина, при искреннем уважении к православию все же недооценивали его роль и, более того, были склонны к экуменизму. Что же касается патриотизма, то он у них был государственным, но не национальным, и это при том, что сам Чичерин доказывал в своих трудах, что государство создается и держится на национальной основе. В результате национально-православный фактор, который и без того подвергался нападкам «передовой» общественности, использовался реакционерами и главным образом оставался в распыленном, а следовательно, бессильном виде. Отсутствие же организованного, влиятельного консерватизма стало несчастьем для России. Реакционеров и революционеров в ней было сколько угодно. Среди либералов было немало полезных для отечества тружеников, но они не определяли направления движения, и более того, сами были объектом влияния. Сформировался и охранительный либерализм, но он явно уступал оппозиционному, деятели 3. Заказ № 5224 которого не понимали Ни государственных, ни национальных интересов. Самодержавие всегда обвиняли за неумение различать революционеров и либералов, за недоверие к общественности и се нередко справедливым требованиям. Действительно, царизму и его бюрократии часто не хватало гибкости, понимания новых, выдвигаемых жизнью потребностей. Но у него были основания для недоверия. Ведь конечная цель большинства российских либералов заключалась в глобальной перестройке страны на западный лад, где не будет места традиционным ценностям, а монархия приобретет декоративные формы. Революционеры, естественно, хотели иного общественного устройства и действовали иными методами, но в стремлении разрушить существующие устои они сходились с либералами. Виднейший идеолог монархизма Л. А. Тихомиров писал, что российская интеллигенция «...не только и своих крайних проявлениях, — но и в умеренных ...отрицала не частности строения, а самую строющую силу, требовала от нее не тех или иных мер, а того, чтобы она — устранила самою себя, отдала Россию им. Но на такой почве возможна только борьба, полное торжество победителя, полное уничтожение побежденного» 47 Преувеличение в словах Тихомирова, безусловно, есть, но в существенном он прав. Либералы хотели, конечно, не устранения, а перерождения монархии в конституционную по западному образцу. Но это было бы ликвидацией самодержавия. Согласиться с этим самодержавие не могло. В литературе и общественном мнении закрепилось представление о либералах как о мягких людях. Певец либерализма Ф. А. Хайек отличительной чертой западной цивилизации, начиная с эпохи Возрождения, считал терпимость48. Последнюю пропагандировали и российские либералы. В действительности же либеральная мягкость и терпимость — это не более чем метод осуществления политических планов. Если реакционеры и радикалы предпочитали грубую силу, то их соперники действовали более изощренно. Идея терпимости возникла на Западе, когда у растущей буржуазии еще не было сил, чтобы справиться с монархией, церковью, сословным строем. Поэтому применялась длительная осада. В сознании общества осторожно, шаг за шагом внедрялись мнения, идеи, действия, которые расшатывали устои. Вот и призывали быть терпимыми к ним, убеждали, что даже если они неверны, то в наш век с ними нельзя бороться прадедовскими, варварскими методами. Одновременно подверга лись критике, осмеяйию, а при благоприятных условиях и глумлению традиционные ценности и их защитники. Создавалась ситуация, когда подавлять насильственно разлагающие действия было затруднительно, а подвергать противников новаций моральному террору сравнительно легко. Когда же поборники переустройства приходили к власти, то выяснялось, что и они способны на прямое насилие. Разумеется, подобное не произошло бы, если бы старый порядок был внутренне крепок, но сторонники перемен интенсивно ускоряли его распад. Власти, конечно же, пытались противодействовать, но общественная атмосфера сказывалась на них и они действовали непоследовательно и непродуктивно. А. Токвиль, описывая события накануне Великой французской революции, писал: «Авторы были преследуемы лишь в той мере, которая возбуждает жалость, но не в той, которая заставляет трепетать; они испытывали тот род стеснения, который воодушевляет на борьбу, а не тот тяжкий гнет, который подавляет. Преследования, предметом которых они были, почти всегда медлительные, шумные и напрасные, казалось, имели целью не отклонить их от литературной деятельности, а, напротив, поощрить к ней» 49 Отметим также, что западная цивилизация, которой поклонялись российские либералы и которую хотели внедрить у нас, в действительности, вопреки Хайеку, не только не терпима, но крайне агрессивна по отношению ко всему, что не соответствует ее стандартам. В настоящее время, не отказываясь от применения грубой силы, она предпочитает экономическое закабаление и порабощение сознания. Но последнее куда опаснее физического. Монголы Чингисхана грабили и убивали, но не лезли в душу и не пытались переделывать народы, т. е. были терпимее западных цивилизаторов. Поэтому у самого разграбленного и обессиленного народа сохранялись шансы подняться и сбросить чужую узду. Не случайно Александр Невский предпочел покориться монголо- татарам, а не Западу. Самодержавие не могло не видеть, что российские либералы копируют западные методы, но, во-первых, оно само, начиная с Петра I, было подвержено европейским влияниям, а во-вторых, заимствование передовых достижений необходимо было для страны, но без интеллигенции их внедрение невозможно. Следовательно, надо было учитывать интересы последней. Однако общего языка с интеллигенцией самодержавие не нашло. Удерживать власть над страной оно пыталось старыми методами, а это было роковой ошибкой. Одной бюрократии недостаточно, а главная социальная база режима — поместное дворянство, во-первых, в пореформенное время быстро разорялось и само нуждалось в поддержке, а во-вторых, в немалой своей части было заражено антиправительственными настроениями. Вот почему так нужно было влиятельное консервативное движение. Но как правильно подчеркивал Чичерин, оно обязательно должно быть не правительственным придатком, а самостоятельной силой. Однако ни правительство не способствовало ее формированию, ни русское общество не выдвинуло ее из своей среды. Предоставление обществу ограниченной законом самостоятельности было велением времени. Поэтому притязания общественности были справедливы. К сожалению, неумеренные требования наиболее политизированной ее части порождали недоверие к общественной и личной самостоятельности вообще. Отсюда стремление при всяком удобном случае урезать ранее дарованные права, что вызывало возмущение и у весьма умеренных слоев. Отсюда нарастание отчуждения образованного общества от самодержавия, переросшее во вражду. Отталкивая от себя не только хронических оппозиционеров, но и независимых консерваторов, правительство, по существу, лишило себя возможности управлять общественным мнением. Времена подавляющего авторитета власти прошли, и в новых условиях необходимы были каналы влияния. Ими и должна была стать консервативная партия. Но у общества не нашлось сил для ее формирования, а правительство не думало об этом. В результате консервативные элементы оставались в распыленном виде, а антиправительственные консолидировались. Поэтому в критический для самодержавия момент ему не на кого было опереться, что и привело к крушению. О том, что в России не существовало сильной, дееспособной монархической партии, убедительно писал выдающийся русский мыслитель И. Л. Ильин50. Как видим, оппозиционный либерализм представлял реальную угрозу для существующего строя, причем не только сам по себе, но и своей поддержкой революционного движения, на которую его толкала ненависть к самодержавию. Разумеется, либералы революционных потрясений не хотели, но они во многом проложили к ним дорогу. Именно они с маниакальным упорством занимались дискредитацией власти, национальных и религиозных устоев страны. Либералы укрывали революционеров от преследования, оказывали им финансовую поддержку, обеспечивали заграничными паспор тами и подвергали моральному террору тех, кто осуждал экстремистов. Спекулируя на естественном чувстве жалости к преследуемым, они настраивали общественное мнение против властей и в пользу политических заключенных, среди которых нередко были и убийцы. Вспомним, например, знаменитый процесс над нечаевцами, где российская адвокатура выставила невинными жертвами участников зловещей организации и добилась минимального наказания. На материалах процесса Ф. М. Достоевским создан роман «Бесы», явившийся грозным предостережением русскому обществу, но передовая публицистика сделала все, чтобы нейтрализовать влияние гениального произведения. Был создан миф, поддержанный впоследствии и советскими историками о том, что С. Г Нечаев — это некий монстр в русском освободительном движении и что нечаевцы не соучастники, а жертвы его коварства. В настоящее время мы располагаем серьезным исследованием А. Ю. Минакова, опровергнувшим этот миф 51. Общественное мнение усиленно и успешно подталкивалось к давлению на власти, побуждая их к снисходительности по отношению к революционерам, что развязывало руки последним. Сами либералы, разумеется, отрицали, что они потворствуют революционерам. Так, попытку опровергнуть это мнение предпринял известный ученый и публицист А. Д. Гра- довский. Однако полемизировавший с ним К. Н. Леонтьев показал, что никто не обвиняет всех либералов в сознательных и преднамеренных действиях в пользу нигилистов. Но либерализм постоянно переходит за черту легальности далеко налево и этим вредит государству. Стремясь к бесконечному расширению свободы, либералы не учитывают, что когда процесс эмансипации дойдет до конца, то понадобится новое строительство и осуществится оно не в либеральных формах. Русский мыслитель пророчески писал, что их создадут в XX в. не на сахаре и воде, а на чем-то страшном. В то же время существует и откровенно злонамеренный либерализм, добивающийся, например, оправдания террористки В. И. Засулич 52. Партий-ные соображения толкали либералов на действия, которые наносили прямой ущерб стране и народу, а иногда были просто предательскими. Так, И. А. Ильин привел характерный разговор, состоявшийся в, 1921 г. между ним и бывшим ректором Московского университета и редактором «Русских Ведомостей» А. А. Мануйловым: «Конечно, — сказал он мне, — Столыпин был прав и реформа его была спасительна для России...» — «Помилуйте, А. А. — изумился я, — зачем же вы в «Русских Ведомостях» травили и его, и его реформу?!» — «Видите ли, — отвечал он с доброй, но виноватой улыбкой, — у нас в конституционно-демократической партии была тогда директива — отвергать все, что идет от правительства» 53 В конце 1927 г. И. А. Ильин задал вопрос выдающемуся деятелю российского либерализма П. Б. Струве: «Скажите, пожалуйста, П. Б., какие данные имелись у Милюкова против Царской семьи, когда он 1 ноября 1916 года произносил в Государственной Думе свою речь о глупости или измене? Ведь эта речь прозвучала по всей стране, как призыв к революции...» Ответ был недвусмысленный: «У него не было решительно никаких данных...» — «Но в таком случае его речь была прямым призывом к измене Государю и Династии!»... «Видите ли, — объяснил мне П. Б. — ...центральный комитет партии считал тогда, что в борьбе с Троном показует- ся (т. е. является целесообразной) прямая политическая инсинуация» 54. Еще до свержения самодержавия выяснилось, что позитивная деятельность осуществляется либералами на весьма низком уровне. Известный русский зарубежный историк М. Г Катков показал, что если государственный аппарат царизма был неповоротлив, архаичен, а иногда и не чист на руку, то общественные организации, созданные для содействия ведения войны и возникшие после сентября 1915 г стали главным проводником антиправительственных настроений, а в выполнении своих прямых обязанностей проявили недисциплинированность и отсутствие государственного опыта. Более того, по коррупции они превзошли администрацию, почему и противились контролю, на который власти имели полное право, поскольку финансировали их деятельность. Правительство же выжидало, когда их можно будет призвать к ответу 55 По обоснованному мнению М. Г Каткова, страх перед приближающимся разоблачением за злоупотребления и клеветническую кампанию стал одной из причин, побудившей либералов взять курс на свержение самодержавия. Это и явилось одной из причин Февральской революции. Когда же либералы в союзе с правосоциалистическими партиями пришли к власти, то следствием их правления стал развал тысячелетней державы. После этого воссоздать ее могла только диктатура. А вместе с нею пришел конец и либералам. Лю- боиытнее всего, что революционеры, дорогу которым расчищали либералы, не скрывали ни своего презрения к ним, ни желания эксплуатировать их в свою пользу. Так, в 1875 г идеолог революционного народничества П. Н. Ткачев в качестве одного из благоприятных условий для победы радикализма указывал на близорукое стремление либералов опрокинуть самодержавие в союзе с революционерами. Последних они не опасались, считая их утопистами, с которыми можно справиться 56. Но несмотря на это, высокомерные интеллектуалы, вроде П. Н. Милюкова, полагали, что если они написали десяток научных работ, то они в сто раз умнее других людей, а тем более крайних. И только, когда они увидели маузер, наведенный на них куда более логичным радикалом, они кое-что поняли. Причин, породивших подобные явления, много, и их выяснение требует специальной обстоятельной работы. Мы уже указывали на трагическое расхождение самодержавия и образованного общества, на отсутствие подлинно консервативной партии. Укажем еще на одну. По Чичерину, ведущая роль в формировании как консерватизма, так и либерализма принадлежит господствующим классам. Он специально не акцентирует внимания на этом положении, считая его очевидным, между тем на нем стоит остановиться. Класс, как известно, не создает идеологии, но если он осознает свои интересы, то делает социальный заказ на нее. Помещики в лице своих представителей способны справиться с ним и сами, поскольку имеют для этого достаточно досуга. Пример Чичерина в этом отношении весьма показателен. Буржуазия же без содействия интеллигенции обойтись не может. Но зрелая в политическом отношении буржуазия будет направляющей силой, отводящей интеллигенции хоть и важную, но служебную роль. Так было и есть на Западе, но не так в России. Обратимся к воспоминаниям видного представителя русской буржуазии начала XX в. П. А. Бурышкина. Он довольно убедительно показал выдающуюся роль купцов и промышленников в развитии русской экономики и культуры, писал о купеческой благотворительности, о стремительном росте высокообразованных людей в буржуазной среде, создававшем серьезную конкуренцию дворянству. Вместе с тем ои указывал, что разработанной народнохозяйственной политики у русской буржуазии не было. Вина же царизма, мешавшего широкой общественной работе, по Бурышкину, была минимальной. «Для крайних левых, — писал он, — вопрос был решен в марксистской или народнической идеологии, но для русского либерализма экономической программы не было, и не было потому, что ею просто не занимались»57 По Бурышкину, сама буржуазия не понимала истинного значения торговли и промышленности, видя в ней лишь средство сколачивания капиталов. Совесть же свою она успокаивала в благотворительности. «Купеческая среда, — подчеркивал мемуарист, — слишком переплеталась, в особенности в последнее время, с интеллигенцией. Во многих проявлениях своей жизни — ив домашнем укладе, и в городской общественной деятельности — среда эта шла часто «интеллигентским» путем. Развитие культуры и искусства от этого выигрывало — создавались Третьяковская и Щукинская галереи и Художественный театр, но не выковывалось не только классовое, но и групповое сознание, не создавались группы, по-настоящему могущие понять не столько свои права, сколько обязанности в связи со своей ролью в народном хозяйстве. Поэтому, когда случилась «буржуазная» революция, буржуазии, в сущности, не было, во всяком случае, не было группы, которая имела бы свою идеологию...» 58 Естественно, что при таких обстоятельствах буржуазия не способна была к созданию собственных партий. «Правые» и «левые» настроения в купечестве, — продолжал Бурыш- кин, — и, очевидно,- невозможность установить единый торгово-промышленный фронт заставили отдельных купцов и промышленников идти в существующие политические партии и, в частности, примыкать к «Союзу 17 октября» и к партии «Народной свободы». В этих партиях они растворялись в массе и мало влияли на общую позицию, партиями занятую»59. Более того, по свидетельству Бурышкина, даже газеты, издававшиеся на купеческие капиталы, буржуазными по существу не были. Все это свидетельствует о незрелости русской буржуазии. Неудивительно, что ее либерально настроенные слои оказались под влиянием интеллигенции. В этой связи российский буржуазный либерализм следовало бы назвать интеллигентским либерализмом. Между тем российская интеллигенция, как о ней правильно писали веховцы, была безрелигиозной, безгосударственной и космополитичной. Русское купечество исконно было православным и монархическим. Однако, получая европейское образование из рук интеллигенции, оно попадало под ее влияние и поэтому, участвуя в либеральном движении, играло в нем подчиненную роль. Отсюда и слабость либерализма. Либеральные политики настолько увлеклись обличением и расшатыванием устоев, что на созидание у них не хватало сил. Планы преобразования они строили по сугубо европейским образцам, но, как выяснилось, все они не соответствовали реальным потребностям страны и были сметены революцией. § 2. Б. Н. Чичерин о реакционерах и революционерах, о политических партиях Рассмотрим теперь мысли Б. Н. Чичерина о крайних политических направлениях. Реакционная партия, писал он, связана с отжившим порядком. Понимая, что одних воспоминаний о нем недостаточно, она ищет в нем существенные, вечные начала и во имя их отрицает новый порядок. Поскольку утверждению последнего способствуют свобода и прогресс, она отрицает их «как уклонение от вечного идеала»60 Однако для достижения своих целей реакционеры могут воспользоваться и свободой. Поскольку их пожелания противоречат потребностям страны и осуществимы только силой, постольку победа реакционеров^ а Чичерин допускал это, будет временной. Социальную же базу реакции составляют господствующие классы старого режима. Последние способны увлечь за собой народные массы, взывая к их низменным инстинктам. Но такой союз противоестественен и недолговечен, ибо для реакционной партии «свободная демократия ...столь же противна, как и мещанский либерализм. Только церковь... представляет ей надежную опору. Поэтому реакционная партия всегда ищет союза с церковью и старается вовлечь ее в политическую борьбу»61. Отказ церкви от роли, уготовленной ей реакцией, подчеркивал ученый, наносит последней сильный удар. Почти все приведенные мысли ученого справедливы. Но его подход к церкви недостаточно взвешен. Действительно, ^она нередко поддерживала реакцию. Чаще всего это происходило потому, что прогрессисты покушались на обычаи, освященные церковью, вносили разложение в религиозное мировоззрение. Будучи монархистом, Чичерин полагал, что если монархия пала и объективных условий для ее восстановления нет, то добиваться этого не следует. «Разумная политика требует держаться установленного порядка, улучшая его по мерс возможности, а не стремиться к его разрушению во имя начала, которое не в силах было само себя поддержать... Признание прав династии, давно лишившейся престола и потерявшей всякие корни в народной жизни, составляет одну из самых крупных политических ошибок, какие может совершить политическая партия... Еще несообразнее связывать религию с отжившею историческою формой. Для легитимистов опора церкви, без сомнения, представляет большую выгоду, но для церкви такая связь весьма опасна» 62. Суждение Чичерина в целом правильно, но неточно. Действительно, если монархия отжила, то восстановить ее невозможно. Однако история знает примеры восстановления монархий, когда, казалось бы, монархические чувства народа заглохли. Вспомним империю Наполеона или современную Испанию. Гораздо больше возражений вызывают представления Чичерина об истоках реакционного направления в России. Ученый писал, что дворянство не оказывало сопротивления освобождению крестьян. Недовольные тем, что их положение пошатнулось, помещики хотели вознаградить себя конституцией. Казалось, обновления хотят все. Но возникшие радужные перспективы были перечеркнуты революционерами и польскими повстанцами. Распространившаяся социалистическая пропаганда, пожары, убийства ужаснули общество, вызвали осадное полВжение и появление реакционной партии. Польское же восстание укрепило последнюю, ибо дало возможность М. Н. Каткову эксплуатировать патриотические чувства. Последствием этого явилась «травля всех подвластных России народностей, которые обвинялись в сепаратизме и в измене... Этот реакционный подход возымел свое действие и на правительство; он привел к некоторым прискорбным мерам» 63. Без сомнения, российские демократы и польские повстанцы вызвали усиление реакционного направления. Но решающей роли в его становлении играть не могли, ибо тогда оно оказалось бы без собственных корней, что невозможно и по чичеринской концепции формирования политических партий. Основу же реакции составляли помещики-крепостники. Разумеется, открыто выступить против царя, взявшего курс на преобразования, они не могли, но противодействие реформе оказывали. Они же делали все для того, чтобы реформа учитывала интересы прежде всего помещиков, а в пореформенное время не безуспешно добивались ее деформации. Среди них были и конституционалисты, но они оказались едва ли не хуже сторонников абсолютизма, ибо надеялись использовать конституционный режим исключительно в своих целях. В освещении российской реакции Чичерин допустил не свойственную ему противоречивость. Если в «Курсе государственной науки» он фактически не осуждал дворян за конституционные стремления, то в «Воспоминаниях» делал это и подчеркивал несвоевременность подобных вожделений64. Поскольку обе работы писались в то время, когда взгляды ученого полностью сложились, то говорить об эволюции не приходится. Чичерин не без основания утверждал, что реакция на революционный демократизм, выразившаяся в проповеди грубого произвола, в стремлении превратить религию и государство в орудия притеснения, усугубляла обстановку в стране и мешала преобразованиям. И все же принадлежность ученого к помещикам сказалась. Указывая на социальную базу реакции, он ответственность за ее формирование и рост возложил на демократов и Каткова. Получается: не будь последних, не было бы и реакционеров. В результате подлинного освещения российской реакции он не дал. Ученый более убедителен, когда говорит о ней в общетеоретическом плане, но как только проблема переносится в Россию, классовое чувство мешает ее выяснению. Что же касается эксплуатации патриотизма, то здесь необходимо сказать следующее. Повстанцы хотели не только освобождения Польши, но и восстановления ее в границах 1772 г., т. е. отторжения значительной части российской территории. Ситуацию усугубило вмешательство западных держав, попытавшихся оказать давление на Россию. Все это и вызвало взрыв русского национализма. Некоторые его проявления были некорректны, но их породило крайнее возбуждение народа. Любая, не впавшая в апатию, нация ведет себя в подобной ситуации по меньшей мере так же. Другое дело, что различные общественные силы пытаются использовать патриотическую волну в своих целях. Реакционеры преуспели, но кто мешал умеренным? Интеллектуалам, вроде Чичерина, следовало бы не отворачиваться от проявлений национального чувства, а постараться скорректировать его. Что же касается Каткова, то он взывал к нации, а не к одним реакционерам и сам принадлежал не к ним, а к крайним консерваторам. Более обстоятельно Чичерин рассматривал революционное направление. Указав на соприкосновение последнего с либерализмом, ученый писал: «Если либералы, стремясь к улучшениям, нередко покидают практическую почву во имя теоретических начал, то для радикалов отвлеченная идея, доведенная до крайних последствий, составляет начало и конец всех их политических воззрений... Радикализм не признает ни жизни, ни истории» 65 Поскольку осуществить свои планы радикалы могут только в результате переворота, постольку их партия является революционной, существенно от личаясь этим от либеральной партии. «Последняя стремится достигнуть своих целей посредством свободного развития общества, предоставляя последнему все больший и больший простор; радикализм, напротив, всегда готов прибегнуть к насилию, без которого он не может осуществить своих планов. Поэтому, отправляясь от свободы, он в конце концов становится отъявленным ее противником. Самый жестокий из всех деспотизмов тот, который установляется радикалами. Он водворяется во имя идеи, исключительной и нетерпимой; он взывает к слепым страстям народных масс, которые одни могут дать ему поддержку в борьбе с существующим порядком, наконец, он совершенно неразборчив на средства...» 66 Давая общую характеристику политическим направлениям, ученый писал, что если общество здорово, то крайние неопасны. Непосредственно же рассматривая революционное движение, он пришел к выводу, что благодушное отношение к нему недопустимо. При всяком серьезном затруднении в обществе революционеры дадут о себе знать. Одержимые своей идеей, они, значительно уступая либералам в численности, превосходят их в организованности, энергии, готовности пострадать за свои убеждения. Иногда даже небольшая, но сплоченная революционная группа заставляет с собой считаться. В период общественных потрясений революционеры превращаются в несокрушимую силу. В качестве примера ученый ссылался на Великую французскую революцию. Однако их государственное господство, продолжал он, недолговечно. Если бы ему довелось жить в конце XX в., он бы внес коррективы в этот вывод. Опаснее же всего, по Чичерину, радикализм становится тогда, когда соединяется с социализмом. Рассматривая социализм как худшую форму деспотизма, он полагал, что даже анархизм является .меньшим злом, «ибо фантастический идеал свободы все-таки лучше, нежели фантастический идеал полнейшего рабства»6' Последнее заявление Чичерина неверно. Анархия превращает жизнь' в полнейший хаос. Не случайно еще античные мыслители указывали, что, попав в такое положение и дойдя до отчаяния, люди готовы поддержать диктатора, способного установить, пусть и жестокий, порядок. Ученый и сам неоднократно писал о связи необузданной свободы с тиранией, но ненависть к социализму пересилила свойственную ему объективность. Другая же мысль Чичерина о том, что и социалисты, и анархисты одинаково непримиримы по отношению к существующему строю и открыто стремятся к его разрушению, справедлива. Опасаясь наказания, писал уче- ныи, они могут выдавать себя за приверженцев закона, действовать парламентским путем, но их цель от этого не изменится. Большая неприязнь к социалистам вызывалась у Чичерина пониманием того, что они опаснее анархистов. «Организуясь в сплоченную партию, социализм становится общественной силой, которая тем опаснее, что она увлекает за собою массы, неспособные понять то, что им проповедуют, и обольщаемые приманками всевозможных благ. Социал-демократия составляет главную язву современных европейских обществ» 68 Более того, успех в борьбе с социализмом представляется Чичерину весьма сомнительным. Причину подъема социалистического движения Чичерин справедливо видел в*социально-экономических сдвигах, происходивших на протяжении всего XIX в. Пробудившиеся к общественной жизни массы потребовали своей доли материальных и культурных благ. Будучи трезвомыслящим представителем господствующего класса, Чичерин считал эти требования естественными и законными. Правильная их реализация выгодна самой элите, поскольку создает обширный слой материально обеспеченных людей, а последние вносят стабильность в общество. Под правильной реализацией Чичерин понимал постепенное накопление богатств и культуры и приобщение к ним народа. Достичь же этого можно идя по капиталистическому пути. Неправильная реализация — это та, которую предлагают социалисты и на которую они подбивают массы. Она заключается в захвате власти и экспроприации богатых в пользу бедных. Ученый подчеркивал, что последний путь выглядит соблазнительнее и легче, поэтому его пропагандисты имеют успех. Но он гибелен для самой массы, которая вместо вожделенного богатства получит нищету. Вместе с тем Чичерин крайне неохотно и скупо говорил о цене, которую придется заплатить народу за капиталистическое процветание и совершенно исключал третий путь. В отличие от многих представителей господствующего класса, Чичерин требовал не переловить социалистов, понимая, что это невозможно, а постепенно и неуклонно устранять условия, порождающие питательную среду для восприятия социалистических идей. «Социализм может быть побежден лишь высшим развитием науки и постепенным распространением благосостояния в массах»69 Наука, по Чичерину, должна вскрыть ложность и пагубность социалистических учений. Благосостояние же обеспечивается ростом капиталистического производства. Но, разумеется, Чичерин не отказывался ни от прямой борьбы с социалистами, вплоть до репрессий, ни от попыток воздействовать на умы масс. Поскольку они малообразованны, постольку на них эффективнее всего воздействие церкви. Но религиозная проповедь должна быть свободна от правительственного воздействия. Иначе она будет восприниматься с недоверием и не только не достигнет цели, но и нанесет ущерб как церкви, так и правительству. Чичерин учитывал и степень влияния церкви на различные слои населения. Если на селе оно велико не только на крестьян, но и на сельский пролетариат, то у городских рабочих оно ослаблено. В последние годы в литературе, особенно в публицистике, распространилась идея о том, что классовая борьба чуть ли не выдумка марксистов и что в цивилизованном обществе политические партии не имеют классового характера. Как смотрел на эту проблему убежденный враг марксизма Чичерин? По его мнению, политические направления только тогда приобретают реальную силу, когда их теории опираются на общественные классы. Более того, последние видоизменяют характер направлений. «Чем более интерес известной общественной группы преобладает над общими взглядами, чем более он старается оградить или улучшить свое положение, тем более отношения- партий получают характер борьбы классов» 70. Социальная борьба, указывал ученый, — вещь неизбежная. Для предпринимателей естественно стремление понизить, а для рабочих повысить заработную плату. И пока эта борьба ведется в рамках государственного порядка, она полезна, ибо, как и всякая конкуренция, способствует развитию. Ее устранение означало бы ликвидацию свободы. Однако рабочие, и это Чичерин хорошо понимал, не удовлетворяются свободой, а стремятся к перераспределению богатства. Социальные контрасты города — полюсы нищеты и роскоши — толкают рабочих в объятия радикалов, которые внушают им, что они производители всех материальных благ, а их обирают и эксплуатируют. Как уже отмечалось, бедных и неполноправных крестьян Чичерин также считал питательной средой для революции, но особое значение придавал рабочим и необеспеченным интеллигентным и полуинтеллигентным слоям, так называемому умственному пролетариату. Первые рассматривались им как основная ударная сила, вторые — как вдохновители и организаторы, на них же лежала и главная ответственность за революционные потрясения. Чичерин в полной мере сознавал опасность рабочей партии для существующего строя. Введение всеобщего избирательного права сделало ее, писал он, грозной силой, которая даже при отсутствии перевеса в парламенте вынуждает считаться с собой. Отсюда появление законодательства, направленного, по мнению ученого, исключительно на пользу масс: введение прогрессивного налога с избавлением от него бедных, принудительное отчуждение земли и т. д. Как видим, солидарность с имущими классами неизменно сказывалась v Чичерина. Но и это, продолжал он, не удовлетворит массы. Поскольку же в самых демократических странах имущественная и интеллектуальная элита удерживает власть, несмотря на всеобщее избирательное право, то появляется и растет мысль о низвержении всего существующего строя. В теоретическом плане идея переворота дается в социалистических учениях, а их носителем стали рабочие партии. «Пока сплотившийся пролетариат сдерживается страхом, он, в лице своих вожаков, может прикидываться политическою партией; как скоро он получит силу в руки, он становится чистым орудием разрушения» 71. Для подтверждения своих слов Чичерин ссылается на историю Парижской Коммуны и террор 1793 г. Эта аргументация не совсем корректна. Якобинцы не пролетарии, а ужасы Парижской Коммуны, на которые указывал Чичерин, были преувеличены буржуазной пропагандой. «Рабочий пролетариат, — продолжал ученый, — руководимый пролетариатом умственным, теоретически является носителем самых безумных учений, а переходя в действие, становится зверем. Таким он показал себя в самых образованных странах мира, чего же можно ожидать в остальных?» 72. Предчувствие катастрофы, которой может обернуться для народа социалистическая революция, не обмануло ученого. Достаточно вспомнить нашу гражданскую войну, чтобы убедиться в справедливости его опасений. Но обвинение в зверстве всего рабочего класса неправомерно. Действительно, часть рабочих повинна в них, но все же это часть и притом наихудшая. Не забудем, что репрессиям во имя революции подвергались и рабочие, а Октябрьская революция была следствием Февральской, которую свершили не большевики. Чичерин не выступал за запрещение легальных социалистических партий. Однако к политическим союзам, занимающимся внепарламентской деятельностью, у него было негативное отношение. Допустимы, по его мнению, лишь некоторые из них, вроде английской лиги для отмены хлебных законов. Что же касается революционных клубов, тайных обществ и т. д., то они должны быть запрещены. Исключение Чичерин делал для масонства. Последнее, по его мнению, носило невинный характер и было создано во имя нравственных начал. Оно возникло «в те времена, когда и нравы и законодательства не допускали свободного выражения своих убеждений... В прежние времена эти союзы могли принести значительную пользу, как для смягчения нравов, так и для распространения образования»73 Ученый явно был несведущ в данном вопросе. Исследования последнего времени свидетельствуют, что масоны были отнюдь не теми, за кого они себя выдавали 74. Само возникновение тайных обществ представляется Чичерину закономерным. Они «образуются тогда, когда в обществе пробудилась политическая мысль, а между тем всякая политическая деятельность для него закрыта, или же когда часть общества, принципиально враждебная существующему порядку, готовит оружие для его разрушения... однако... серьезных результатов они нигде не достигли и вообще принесли несравненно более вреда, нежели пользы»75 Считая, что политическая жизнь народа осуществляется явно, а не тайно, что перевороты вызываются общенародным недовольством, а малочисленность тайного общества делает его бессильным перед государством, Чичерин совершенно не учитывал возможность проникновения заговорщиков в высшие сферы. В этом случае силы тайного общества становятся несоизмеримы с его численностью. Перейдя непосредственно к русской истории, Чичерин пишет о декабристах. Их появление он объяснял противоречием между аракчеевщиной и либеральными началами, провозглашенными Александром I. Считая декабристов лучшими людьми своего времени, Чичерин полагал, что их мечты о политической свободе в условиях крепостничества были безумием. Видимо, ученый не располагал сведениями о проектах декабристов, материалами следственного дела. Думается, что если бы он знал их содержание, то его оценка декабризма была бы еще критичнее. Если разгром декабризма вызвал у ученого сожаление, то революционные организации 60—70-х гг. характеризовались им с нескрываемой враждой. По его словам, они формировались из отребья — «юношами, доведенными до фанатизма проповедью социалистических и радикальных журналистов, которых поныне еще превозносят, как великих деятелей на поприще русской мысли» 76. Идя на любые, самые преступные средства в борьбе с правительством, проводящим необходимые для России преобразования, они помогли вос- т0рЖестВовать реакции. «Правильное гражданское развитие русского общества было нарушено... Против терроризма снизу пришлось действовать террором сверху. Русская земля была поставлена в осадное положение; вместо закона снова водворился произвол»77 Реролюционное движение 60-х — начала 80-х гг. действительно представляло кучку радикальной интеллигенции. Очевидно, что несколько тысяч разночинцев, не имевших опоры в народе, не могли победить. Верно и то, что их деятельность пришлась на руку реакции, добивавшейся деформации преобразований. В полной мере последствия этого выяснились годы спустя. Деформация реформ усугубила и без того сложное развитие России, а противостояние интеллигенции с властью переросло во вражду, немало способствовавшую крушению державы. Какие же причины вызвали революционное движение? По Чичерину, это связано с переходом от деспотизма к свободе, который всегда протекает болезненно. Свобода имеет свои недостатки, предоставляя поле деятельности не только лучшим, но и худшим элементам общества. Отбросы последнего и всплыли наверх. Просвещенные люди вместо того, чтобы дать им отпор, продолжали по привычке конфликтовать с правительством. Но и правительство виновато, по Чичерину, в подобном положении. Угнетая долгие годы русскую мысль, оно породило страшное раздражение против себя. Другое дело, что протест выразился в безобразных формах. «Нет ничего ужаснее взбунтовавшихся холопов, — писал ученый, а таковы именно русские нигилисты»78. Превзойдя в дерзости своих европейских собратьев, они не внесли ничего позитивнрго. Великая реформа открывала блестящие перспективы для взвешенной общественной деятельности, они же сделали все возможное, чтобы ей помешать. Доля истины в суждениях Чичерина есть, но проблема в целом им не раскрыта. Капиталистическая эволюция страны была мучительным процессом. И помещики, и крестьяне испытывали большие затруднения. И те и другие разорялись, не умея приспособиться к капиталистическому производству, крестьяне к тому же — и вследствие потери части своих наделов, высоких платежей, перевода на худшие земли. Дворяне, кроме того, были недовольны утратой личной власти над крепостными. Люди, подобные Чичерину, могли говорить, что это временные трудности и что разорение части 4. Заказ № 5224 йомещнков и крестьян неизбежная плата за грядущее процветание. Однако ни первые,, ни вторые не обольщались такой перспективой, опасаясь, что в числе недееспособных окажутся именно они. Усугубляла ситуацию оторванность образованного общества от национальной почвы и народа. В переломный период она дала о себе знать с удесятеренной силой. Если же к этому добавить, что эпоха преобразований, возбудив у общества большие надежды, дала меньше ожидаемого, то неудивительно, что недовольство было широко распространено. Крайняя же его степень вылилась в революционный демократизм. Отметим также, что если бы все революционеры были подонками и негодяями, как это представлялось Чичерину, то они не могли бы вызвать сочувствие у определенной части общества. Конечно, тяга к запретному плоду, целенаправленно проводимая революционная мифология в сочетании с неприятием окружающей действительности создавали почву для восприятия таинственных подпольщиков в ореоле романтических героев. Безусловно, среди революционеров было много людей, в полной мере соответствующих чичеринекпм представлениям о них. Но именно наличие бескорыстных, готовых на самопожертвование деятелей давало нравственный авторитет подполью. Далеко не все защитники существовавшего строя в России' походили в моральном отношении на Чичерина. И этот факт, безусловно, облегчал революционную пропаганду. Наконец, российские революционеры были гонимы, а таким всегда сочувствуют. Представить же, на что они способны в качестве гонителей, было дано только таким умам, как Ф. М. Достоевский или Б. Н: Чичерин. Небезынтересен вопрос: равнозначны ли в понимании Чичерина понятия радикал и революционер? Прямого высказывания у него нет. Но анализируя его сочинения, можно сделать вывод, что, по его представлениям, радикал — это крайне левый, действующий в мирное время. Когда же он непосредственно переходит к прпытке захватить власть, то становится революционером. Совершенно однозначно ученый считал социалистов революционерами, поскольку осуществление их планов невозможно без насильственного ниспровержения существующего строя: Последнее утверждейие дискуссионно. Уже при жизни Чичерина в западноевропейской социал-демократии прочные корни пустил ревизионизм, а он отверг революцию. Что же такое социализм? Если под ним понимать строй, обеспечивающий социальную справедливость, то тогда действительно возможен эволюционный путь, который принес немалые успехи современной социал-демократии. Но если социализм не мыслим без ликвидации частной собственности, а именно так его понимал Чичерин, то без революции он не осуществим. В. И. Ленин писал: «...есть только одно средство положить конец эксплуатации труда капиталом, именно: уничтожить частную собственность на орудия труда, передать все фабрики, заводы, рудники, а также все крупные имения и т. п. в руки всего общества и вести общее социалистическое производство, направляемое самими рабочими» 79 И. Р. Шафаревич, специально исследовавший почти все известные социалистические учения, убедительно пока: зал, что ликвидация частной собственности составляет один из краеугольных камней социализма 80 В этой связи нам представляется, что современные европейские социалистические и социал-демократические партии к подлинному социализму отношения не имеют и представляют собой разновидность левого либерализма. Неоконсерваторы доказали, что и задачу социальной справедливости они в состоянии решать. Учитывая все это, мы полагаем, что Чичерин, считавший, что построение социализма невозможно без насилия, был прав. Особое место в своих трудах Чичерин отвел вопросу о политических партиях. Их он отличал от политических направлений. У людей, сходных друг с другом по уровню образования, положения и интересов, писал он, при сближении возникают общие взгляды, «которые в приложении к государственной жизни становятся политическими направлениями, когда же общество призывается к участию в государственных делах,* из этих направлений образуются партии с определенною программой и организацией» 81. Другими словами, политическое направление — это совокупность близких по взглядам людей, а партия — это организация, созданная на определенной идейной основе. Однако в этом вопросе Чичерин непоследователен и нередко употребляет понятие партии там, где речь идет о политическом направлении. Это объясняется тем, что в XIX в. в России понятие партия толковалось очень широко. Так, демократы могли говорить о народной партии, включая в нее себя и простонародье. Подобного Чичерин не допускал, понимая, что инертная масса не может быть партией и что необходимо как минимум пробуждение интереса к политическим вопросам. Политические направления, указывал далее ученый, предшествуют появлению пар тий, без них последние не могут организоваться. Отсутствие же первых — свидетельство умственного застоя общества. Возникшее же самостоятельное политическое мышление неискоренимо. Даже деспотическое правительство неспособно подавить его. Организация же партий из политических направлений, по Чичерину, — показатель зрелости общества. При жизни у.ченого само существование партий вызывало критику. Так, их убежденным противником был К. П. Победоносцев, писавший, что главный мотив деятельности партий заключается в стремлении захватить власть. Фактическим влиянием в ней пользуются только предводители, низведшие ее членов до своих послушных орудий. Внутреннее согласие подменяется партийной дисциплиной, а разговоры об общем благе служат прикрытием своекорыстных, чуждых обществу интересов й2 Заметим, что вплоть до смерти Чичерина партии в России были официально запрещены. Но и годы спустя антипартийных высказываний немало. ^Так, после второй мировой войны И. А. Ильин писал, что демократия вырождается именно через партии. В условиях их свободного образования никто не помешает созданию партии, стремящейся к монополии. Подчеркнув, что партия — это союз граждан для захвата власти, Ильин указал, что- разница между демократическими и антидемократическими партиями в том, что первые — за соблюдение конституции, а вторые пренебрегают ею. Словесно демократы за честную политическую игру, но соблюдается это в виде редкого исключения. «Так, демагогические обещания, партийное кумовство, непрозрачное или просто темное финансирование, инсинуации против честных людей чужой партии, при покрывании собственных безобразий, лишение противников свободного слова в собраниях и все махинации мировой закулисы — никак не составляют «честной» игры, но практикуются более или менее везде в демократических государствах. И вот, демократические партии рвутся к захвату власти позволенными и полу- позволенными путями, а антидемократические — позволенными и непозволенными средствами. Первые — с тем, чтобы спустя некоторое время возобновить «игру», т. е. борьбу, а вторые — с тем, чтобы уничтожить другие партии и оставить власть за собою...» кз. Партия, продолжал Ильин, — это малая часть граждан. Даже термин, произошедший от латинского слова «парс» — часть, свидетельствует об этом. «Но посягает она на гораздо большее, па целое... Она стремится навязать государству свою частную (партийную) программу всю целиком, вопре- YW сочувствию и желанию всех остальных граждан, которые или совсем не высказались... или же высказались не в ее пользу. В силу... этого каждая партия представляет из себя меньшинство, навязывающее свою волю большинству>84. Партийность, подчеркивал Ильин, препятствует отбору лучших, ибо протаскиваются только свои, умеющие угождать партии. Поэтому умнейшие и честнейшие люди, не желающие повторять партийные догмы и партийные инсинуации, оказываются вне политики, следовательно, вне власти. Во имя партийных интересов поносится все непартийное, независимо от реальных государственных нужд. Так, если стране нужна сильная ар'мия, но это противоречит партийной программе, то провозглашается лозунг: долой армию85 Денежные средства партии, без которых немыслима ее работа, собираются отнюдь не членскими взносами, а из таинственных источников, раскрыть которые, например в США, не может никто, ибо в этом не заинтересованы ни сами партии, ни деньгодатели. Финансовая же зависимость партии— нередко от коррумпированных структур, а то и врага—порождает кризис демократии 86 Со многими критическими положениями Ильина Чичерин согласился бы. В .его трудах можно обнаружить немало сходных мыслей. Тем не менее он был убежден в необходимости партий, правильно считая, что без организации успех в политике невозможен. Люди, близкие друг другу по положениям, привычкам, убеждениям, писал он, стремятся к постоянной связи. Раньше она была сословной, а в современную эпоху стала партийной. Не отрицая мнения противников партий, что последние стремятся навязать свою волю всему обществу, будучи только его частью, Чичерин указывал на значительную нейтральную массу, которая, примыкая то к одной, то к другой партии, удерживает'их от односторонности, побуждая учитывать общие интересы. Вместе с тем ученый полагал, что на большее масса неспособна. Допускал Чичерин и возможность существования только вредных для общества партий, видя единственный выход в этом случае в организации честными людьми новых партий. Но предупреждал, что организация, а также борьба с опытными противниками дело нелегкое 87 Идеального же выхода, по Чичерину, нет. Выгоды от существования партий он видел во всестороннем обсуждении политических вопросов, неизбежном в условиях межпартийного соперничества, в наличии оппозиции, •как силы, сдерживающей бюрократический произвол, в партийной дисциплине и выдвижении талантов. Последние два обстоятельства следствие партийного соперничества. Невыгоды заключаются в формировании партийного, а значит, и одностороннего взгляда, в предпочтении партийного блага общественному, в ожесточенной борьбе, заменяющей спокойное обсуждение государственных вопросов бурной агитацией и разжиганием ненависти, которая при отсутствии сильной влас/ги способна вылиться в междоусобицы, в неразборчивость средств для достижения цели, в ослабление правительственной власти как следствие межпартийной борьбы 8S. Остановился Чичерин и на организации партий. Но это исследование неполно, поскольку не затронуло рабочие партии, существовавшие в его время. Более того, концепция ученого не предусматривала формирование массовых партий. По Чичерину, создание партии необходимо для достижения парламентского большинства. Даже на постоянные местные комитеты партии Чичерин смотрел негативно, подчеркивая, что в США они превратились в сплоченные шайки грабителей. Указав на необходимость партийных вождей, без которых невозможна крепкая организация, на значение денег для избирательной кампании, Чичерин не упустил случая показать ущербность демократии. При ней, писал он, выдвижение кандидатов формально происходит на собраниях избирателей, но фактически оно осуществляется дельцами, преследующими личные цели. Наиболее яркий пример тому США, где вся администрация «не что иное, как система хищения общественных должностей ввиду частных выгод... Кто воображает, что демократическая республика ведет к господству народной воли, тот может убедиться, что предполагаемая народная воля в конце концов приводит к господству организованных шаек грабителей общественного имущества». Терпят же американцы такой порядок потому, что государственная деятельность в их стране значительно уступает промышленной. Поэтому «люди занятые не считают нужным бросать свои частные дела, чтоб участвовать в этой грязной борьбе...»89. Верно указав на наиболее темные стороны американской политической жизни, ученый все же не вполне прав. Во-первых, наличие оппозиции в условиях демократии способствует сокращению хищений. Во-вторых, в конце XIX в. в Америке происходит сращивание монополистического капитала с государственным аппаратом. Следовательно, деловые люди не могли отстраниться от политики. Другое дело, что они предпочитали действовать из-за кулис. Наилучшими из политических партий Чичерин считал партии английских консерваторов и либералов. Причина симпатии ученого к ним заключалась в том, что они были созданы и направлялись верхушкой английского дворянства, превосходившего своих европейских собратьев по умению найти общий язык с средними слоями и обеспечить стабильное положение в стране. Английская аристократия, писал он, поняла, что для народа нужно и спокойствие; и движение. Разделившись на охранителей и поборников движения, она постоянно оставалась во главе политической жизни. Новые потребности не заставали ее врасплох90 Чичерину следовало бы указать на то, что задача тори и вигов была облегчена возможностью подкармливать свой народ за счет колониального грабежа, но он об этом не говорил. Подводя некоторый итог, можно сказать, что партийность действительно несет массу негативных явлений, но она является фактом, и у Чичерина были веские основания полагать, что она порождена самим общественным развитием на определенном его этапе. Думается, что если в стране появляется партия независимо от ее состава и целей, то противовесом ей может быть только другая партия. Иначе она рано или поздно монопольно захватит власть. В последнее время в качестве альтернативы выдвинут принцип соборности. Безусловно, он выглядит гораздо привлекательнее, поскольку не формально, а фактически учитывает интересы всех социальных групп и всего общества в целом. Но ответить на вопрос, как воплотить его в жизнь, мы не беремся. В свое время большевики провозгласили, что беспартийной печати не бывает. В настоящее время широко распространен тезис о том, что пресса должна быть независимой. В этой связи любопытна позиция страстного поборника свободы слова Чичерина, который тем не менее полагал, что партийное руководство журналистикой полезно. Но, разумеется, он имел В'зиду руководство парламентской партией. Ревнители независимой прессы, прежде всего сами журналисты, полагают, что она выразительница общественного мнения. По Чичерину же, независимая журналистика выражает мнение редакции, но никак не общества. И если это происходит в стране, лишь недавно освободившейся от деспотизма, где накопилось сильное раздражение против него, то возбуждающая страсти, ставящая вопросы, решать которые должны кто угодно, только не журналисты, и не отвечающая за свои наставления пресса просто вредна. В разное время Чичерин предлагал различные рецепты исправления положения. В начале 60-х гг. он полагал, что зло проистекает из-за отсутствия гласности. В результате создалась почва для широкого распространения эзоповского языка, который понятен любому постоянному читателю. Такая ситуация оказалась на руку «передовой» публицистике. Протаскивая разрушительные идеи, она подвергала моральному террору любого, кто пытался ей противодействовать, обвиняя его в нападках на людей, не имеющих возможности открыто высказывать свои убеждения. Бойких и развязных публицистов рисовали гонимыми, обеспечивая им надежное прикрытие, поскольку естественные человеческие чувства всегда на стороне слабых и обиженных. А если учесть, что преподносимый ими плод был запретдым, то удивляться их успеху не приходится. В результате люди, могущие выдвинуть разумное предложение, предостеречь от опасных увлечений, вынуждены были молчать 91. Чичерин затронул здесь сложную и важную проблему. Действительно, во время широкого общественного недовольства властью негативные материалы жадно читаются и принимаются на веру. Пример дешевого успеха одного публициста завораживающе действует на других, вызывая стремление пожать легкие лавры и получить солидное материальное вознаграждение. В этих условиях трезвомыслящим людям, не желающим ни скатываться в болото реакции, ни примыкать к либерально-радикальным демагогам, очень тяжело. Позднее, когда пореформенное развитие создало предпосылки для конституционных учреждений в стране, Чичерин заявлял, что независимая пресса при отсутствии парламентского правления, а следовательно, при невозможности проверить слово делом несет разрушение. «Во всех странах мира масса газет представляет довольно безотрадное явление; это можно сказать, оборотная сторона свободы. И чем необразованнее общество, чем менее оно привыкло к политической жизни, тем зло представляется в худшем виде... Но там, где существуют представительные учреждения, обыкновенно из общей массы выделяется несколько органов, которые получают высшее значение. Они становятся глашатаями политических партий, получают направление от их вождей и сами собирают вокруг себя общественные силы. В представительных государствах... на первый план выдвигаются выборные люди, которые не только разглагольствуют о государственных делах, но сами принимают в них участие... Где этого нет, там всякий самозванец, обладающий достаточной смелостью и несколько бойким пером, становится не только представителем общественного мнения^ но и воспитателем общества»92 В результате, продолжал Чичерин, люди привыкают верить в то, что им твердят ничему не учившиеся и ничего не знающие фельетонисты. Высоко оценивая значение печати в разоблачении злоупотреблений, ученый тем не менее указывал, что наивно думать, будто при гласном обсуждении всегда торжествует истина. Чаще побеждает неразборчивый в средствах. Поскольку газеты финансируются партиями, промышленными предприятиями, правительством, а в 'соответствии с этим действуют в их пользу, то говорить о независимом мнении прессы нельзя. «Реклама и шантаж посредством газет становятся господствующим явлением современного мира»93 Еще более резкая оценка периодической печати содержится в трудах К. П. Победоносцева. Назвав ее страшной властью, он подчеркнул, что положение прессы противоречит всем началам либерализма, ратующего за всеобщую выборность, ибо власть журналиста никем не санкционирована и потому самая безответственная в мире. «Мало ли было легкомысленных и бессовестных журналистов, по милости коих подготовлялись революции, закипало раздражение до ненависти между сословиями и народами, переходившее в опустошительную войну. Иной монарх за действия этого рода потерял бы престол свой; министр подвергся бы позору, уголовному преследованию и суду; но журналист выходит сух из воды, из всей заведенной им смуты, из всякого погрома и общественного бедствия, коего был причиною...» 94 При немалой близости взглядов Чичерина и Победоносцева по затронутому вопросу следует отметить и существенные различия. Первый считал, что представительные учреждения, парламентские партии способствуют переходу прессы на конструктивный путь, второй уповал на запретительные меры. Оба мыслителя, особенно Победоносцев, были излишне суровы, но в немалой степени правы. Определяющее воздействие на их позицию оказали события эпохи преобразований, когда демократическая журналистика развернула психологическую войну против правительства. Десятилетиями мы превозносили ее, не желая понять, что самодержавие тогда являлось единственной силой, способной без потрясений провести реформы. Разумеется, многое в его политике заслуживало осуждения. Однако вместо конструктивной критики в журналистике воцарилось обличительство, сладострастное описание действительных и мнимых болячек, проповедь заведомо нереализуемых прожектов, безумное стрем ление вызвать бурю в наивной надежде на то, что она поразит только врагов прогресса, и, наконец, подталкивание неопытной молодежи на конфронтацию с властями, в результате которой ломались ее судьбы, усиливалась реакция и нарастало ожесточение с обеих сторон. Конечно, журналистика, вопреки словам Победоносцева, подвергалась преследованиям. Некоторые ее деятели оказывались за решеткой. Однако чаще и суровее карали не пишущих, а пытающихся реализовать сумасбродные идеи. Свою лепту в нагнетание обстановки вносила реакционная пресса. Все это й отразилось на позиции Чичерина. Была еще одна причина. Академическому складу ума ученого претил бойкий, но поверхностный подход к проблемам. Конечно, он понимал, что от журналистики нельзя требовать обстоятельного знания предмета и соответствующих этому выводов. Но его пожелание, чтобы она шла вслед за светилами науки, не совсем верно, ибо в этом случае пресса потеряет самостоятельное значение, а оно необходимо. Во-первых, журналистика действительно способна поставить общественно значимую проблему. Во-вторых, люди, не имея специальных познаний в медицине, образовании, экономике и т. д., тем не менее судят об этих вещах, поскольку они непосредственно касаются их жизненных интересов. Пресса и должна выразить их в печати. Думается, что раздражение помешало Чичерину учесть эти обстоятельства. Неверно полагать, что Чичерин не видел журналистики, сочетающей популярность изложения с глубоким анализом, но он справедливо утверждал, что она является редкостью. Небесспорной, но отчасти верной представляется мысль ученого, что для крупных дарований журналистика служит переходной ступенью к более высоким поприщам. И еще один немаловажный аспект. На протяжении своей жизни Чичерин неоднократно жаловался на низкий умственный уровень развития общества, которое предпочитает черпать сведения и идеи не из серьезных сочинений, а из газет. Но ведь научные произведения и никогда не будут достоянием широких слоев. Чтобы научные идеи проникли в общество, нужна их популяризация с неизбежным при этом упрощением. Популяризация же сочинений, затрагивающих жизненно важные интересы общества, неизбежно порождала полемику, которая протекала не в академическом русле. Во всем этом ведущую роль играла журналистика. Но далеко не все ученые способны к популяризации и журнальной полемике. Сомнителен и вывод Чичерина о том, что партийное ру ководство способно улучшить состояние печати. Оппозиционная журналистика 60—70-х гг XIX в. действительно отражала мнение прежде всего редакции. Ее объем, .казавшийся тогда огромным, в начале XX в. выглядел бы ничтожным. Тем не менее громадную роль в расшатывании устоев она сыграла. Когда же антиправительственная печать получила мощное финансовое вливание от сил, заинтересованных в крушении империи, то ее возможности неизмеримо возросли. Чичерин правильно считал, что партийное руководство уничтожает независимость прессы. Но если на Западе пресса не покушается на режим, то это потому, что она и ведущие партии находятся в руках правящей элиты, умеющей охранять свое положение. Ученый понимал это, но переоценивал способности российских господствующих классов. Если бы он дожил хотя бы до революции 1905—1907 гг., то убедился бы, что в России тон задавали антиправительственные партии, превратившие и прессу, и Государственную Думу в свое орудие. Следовательно, при определенных условиях партии и парламентаризм не ослабляют, а усиливают разрушительные тенденции прессы. Пропагандисты неограниченной свободы печати утверждают, что она осуществляет неотъемлемое право человека на получение информации, на знакомство с различными точками зрения. На самом же деле вместо свободного выбора происходит манипулирование сознанием людей. История показывает, как часто люди поддаются чуждому им влиянию и в результате несут и духовные и материальные потери. Особенно это проявляется в переломные эпохи, когда, как правило, воспринимаются идеи, отвечающие страстям, а не разуму. Заметим, что разрушительные идеи внушить гораздо легче, чем созидательные. Последствия же от печатного слова громадны, поэтому необходима предельная ответственность тех, кто их произносит. Стремление же писателей и публицистов к свободе творчества естественно, но естественна и желание общества обезопасить себя от потрясений. Конечно, при этом возникает опасность подавить полезную мысль, но идеальное состояние невозможно. По нашему убеждению, подобно тому как военные не имеют права применять по своему усмотрению оружие против сограждан, так и средства массовой информации не должны использовать духовное оружие против большинства в угоду меньшинству. Это не означает непременное введение цензуры, хотя в критические минуты ею не брезгует самая демократическая страна. Обычно же в ней неугоднее издания доводятся до банкротства экономическим путем. Считая, что контроль общества за средствами массовой информации необходим, мы полагаем, что он возможен лишь при условии реального, а не формального влияния всех социальных слоев на государственные дела. Свобода мнений при этом не подавляется, но пропаганде антинациональных, антигосударственных и аморальных идей ставится барьер. Обязательным элементом деятельности политических партий Чичерин считал публичные выступления перед избирателями ее ведущих деятелей. Эта мысль бесспорна. Прав ученый, полагая, что общение избирателей с видными парламентариями расширяет кругозо.р первых. Однако его утверждение, что этим собрания снижают вредные последствия журналистики, выглядит уже навязчивой идеей. Сам же Чичерин утверждал, что немало политиков прибегают к демагогии, а в странах, не привыкших уважать строгий порядок, на собраниях разгораются страсти. «Во Франции социалисты в публичных собраниях не только постоянно стараются заглушить голос противников, но и зачастую дерутся между собой» 95 По Чичерину, межпартийная борьба не только крайних, но и умеренных партий может поставить страну на грань потрясений. Поэтому последние не должны заходить в борьбе за определенные рамки. «Государственный смысл партий, — писал ученый, — состоит в умении понимать истинную сторону в мнениях противников. При такой постановке вопроса, очевидно, все сводится к своевременности принимаемых мер. Это и есть основной вопрос политики... Это ...называется оппортунизмом. Крайние партии видят в этом отречение от своих начал, но в сущности оппортунизм есть не что иное, как. политика, которая имеет дело не с теоретическими принципами, а с изменяющимися потребностями и условиями практической жизни»96. Эти мысли Чичерина звучат весомо и злободневно. Но отождествление трезвой и дальновидной политики с оппортунизмом не оправданно. Последний, на наш взгляд, характеризуется способностью к беспринципному соглашательству. Сам же Чичерин никогда не проявлял уступчивости в вопросах: нужен ли порядок в условиях свободы, что эффективнее — частное или государственное производство и т. д. Другое дело, безоглядная верность доктрине. Наша история не раз наглядно показывала, к каким страшным последствиям это приводит. Важное место в чичеринской схеме занимал вопрос о свое временности преобразований. При нормальном ходе общественного развития, подчеркивал Чичерин, господствуют умеренные партии, последовательно сменяющие друг друга. Однако упорный консерватизм вызывает необходимость в радикальных переменах, и тогда очень важно, чтобы они осуществлялись сильной властью. Бессильная же власть даст полный простор партийным столкновениям, и тогда у крайних появятся шансы. Последние, верно считал ученый, лучше приспособлены для борьбы, нежели умеренные. Доктринальная односторонность мешает видеть многообразие предмета, но зато способствует сплочению и воодушевлению. Поэтому в условиях бесконечных споров умеренных друг с другом крайние могут взять власть. Современник Чичерина К. Н. Леонтьев указал еще на одну предпосылку для торжества последних. Существование крайнего идеала, писал он, вызывает неодолимое желание испытать его на практике. Поэтому «нововводители, рано или поздно, всегда торжествуют, хотя и не совсем в том смысле, которого они сознательно искали. Положительная сторона их идеала часто остается воздушным замком, но их деятельность разрушительная, ниспровергающая прежнее, к несчастью, слишком часто бывает практична, достигает своей отрицательной цели» 97. Высоко оценивая способность радикалов бороться, Чичерин полагал, что на созидание они неспособны и поэтому господство их недолговечно. Представление ученого о радикалах, как о партиях борьбы, справедливо, но их способность к созиданию (другое дело, к какому) и длительному господству он недооценил. Мысли же Чичерина о необходимости сильной и разумной власти при проведении коренных преобразований представляются нам бесспорными. Разделял их и такой выдающийся ученый, как С. М. Соловьев 9S. Чичерин уйелил внимание также взаимоотношениям умеренных и крайних партий. Политическая жизнь, указывал он, знает и сближение их между собой. Приемлемо же оно тогда, когда крайние являются лишь крылом умеренных партий. Но если они имеют собственную организацию, то умеренные от союза с ними, как правило, проигрывают. Наихудший ?че вариант, по Чичерину, это объединение крайних во имя свержения умеренных. Назвав такой союз безнравственным, Чичерин подчеркнул, что он ведет к диктатуре. Инициаторами его чаще всего являются реакционеры, которые, рассчитывая, что торжество радикализма приведет к реакции, «усугубляют смуту и всячески противодействуют установлению сносного порядка вещей» ". Радикальная же партия, продолжал ученый, стремится Не упустить даже призрачного шанса для революционного переворота, который становится бедствием для страны. Даже если радикалы имели временный успех, в обществе воцаряется революционный дух. «Уважение к закону ...исчезает; насилие и возмущение становятся обычными орудиями действия... С своей стороны правительства привыкают видеть во всяком либеральном движении революционное начало. Они становятся на сторону реакции, и тогда возгорается борьба, которая приводит к новым потрясениям» 10°. Наблюдая в конце XIX в. резкое обострение классовой борьбы, констатируя быстрый рост социалистического влияния, а вместе с этим и ожесточение межпартийной борьбы, Чичерин ясно осознавал надвигающуюся угрозу существующим устоям. Выход из положения он видел, во-первых, в сохранении наследственной монархии, а во-вторых, в смягчении социальной борьбы до безопасного для существующего строя предела. Ратуя за обязательную надпартийность и над- классовость монарха, Чичерин был безусловно прав, ибо только при этом условии царь мог играть роль социального арбитра. Проблема смягчения социальной напряженности, по Чичерину, связана с появлением и ростом средних слоев населения. Если их нет или они невелики, то общество, состоящее из противоположных классов, неустойчиво, и с появлением политических партий, отражающих антагонистические интересы, революционные потрясения неизбежны. Создать же умеренные партии, способные смягчить остроту до появления средних классов, невозможно. Численное же преобладание последних обеспечит стабильность. Их высшие слои примкнут к охранителям, а низшие — к прогрессистам, трансформируя и тех и других в сторону умеренности. В результате вместо ожесточенной борьбы появится возможность соглашения. Таким образом, признавая реальность классовой борьбы и классовой политики, Чичерин считал возможным ослабить социальные противоречия до неантагонистического уровня. Ключ к этому он видел в достижении материального и культурного благосостояния средних классов, т. е. большинства населения, и был уверен, что именно такой вариант общественного развития оптимален. С позиции сегодняшнего дня можно сказать, что ученый был прав. На основании изложенного выше можно сделать следующие выводы. Деление общественного движения на четыре политических направления: консерватизм, либерализм, ради кализм и реакцию, при всей его условности и неполноте, отражает, на наш взгляд, реальную действительность. Ученый не ставил перед собой задачу конкретного изучения существовавших в его время партий, а пытался выявить наиболее характерные черты политических направлений, в рамках каждого из которых могли возникнуть различные партии. Он вскрыл социальные корни, способы действия и методы организации политических партий, указал на возможность перемещения социальных слоев от одного политического направления к другому и на существование течений внутри партий. Большинство высказанных им мыслей вполне убедительно. Но не все политические направления изучены Чичериным одинаково. Лучше всего им исследовано либеральное и консервативное, хуже радикальное и реакционное. Изменение общественно-политической ситуации в стране сказывалось на эволюции, воззрений Чичерина. Будучи горячим сторонником либерализма при крепостничестве, он рассматривал его тогда в сугубо позитивном ключе. Перейдя затем на консервативные позиции в эпоху преобразований, он весьма критически оценивал российский либерализм, упрекая его в неумении найти общий язык с правительством. Позднее изменение правительственного курса в сторону контрреформ побудило Чичерина более благожелательдо высказываться о либерализме: подчеркивал его необходимость для нормального развития общества, но явное предпочтение отдавал консерватизму. Однако расхождения в суждениях были непринципиальны. Учтем, что в публицистических работах начала 60-х гг он имел в виду прежде всего российский либерализм того времени, а в капитальных сочинениях рассматривал вопрос с общетеоретических позиций. Разделение либерализма ученым на оппозиционный и охранительный справедливо. Отметим и роковую роль первого для России. Введенное же Чичериным понятие «уличный либерализм» было неудачно, и он сам от него отказался. Выдающимся вкладом ученого в науку и общественную мысль является его исследование консерватизма. Чичерин опроверг представление о нем, как об отжившем, реакционном течении, и показал его истинную сущность, а его призыв к созданию в России сильной, независимой консервативной партии — свидетельство глубокого понимания им государственных и общественных задач. Жизнеспособность консерватизма подтвердила мировая история, а современность свидетельствует, что в настоящее время он наиболее влиятельная и дееспособная сила в самых передовых странах. Перейдя на позиции консерватизма, Чичерин не менял воззрений, и разницы между его высказываниями начала (Ю-х гг. и более позднего времени по существу нет. Вместе с тем внутренние течения консерватизма исследованы им неполно. Так, показав сущность либерального и рутинного консерватизма, Чичерид неверно оставил в пренебрежении славянофильство и почвенничество. Свои представления о политических направлениях он черпал из западной литературы. 'Между тем создание русского консерватизма, равно как и охранительного либерализма, невозможно было без национального и православного фактора. Конечно, были общие для всех стран компоненты, которые блестяще осветил Чичерин, но этого недостаточно. Заметим, что справедливо нелюбимый им оппозиционный либерализм был таковым не только потому, что не имел опыта государственного управления, но и в силу своего деправославия и космополитизма. Революционное направление было подвергнуто ученым резкой и чаще всего справедливой критике. Верно определив его социальную базу, указав на условия, благоприятствующие взятию революционерами власти, на рабочие партии как на главную опасность для существующих режимов, Чичерин, по существу, не раскрыл структуру последних н вскрыл далеко не все методы действий революционеров. Явно упрощает ученый причины революционного движения. Однако его мнение о том, что оно принесло огромный вред России, справедливо. Верным представляется и его мнение о социалистах как о революционерах, о том, что социализм означает ликвидацию частной собственности. Реакционное направление исследовано им скупо. Отрицательным его отношение к нему было всегда. Но принадлежность к помещикам сдерживала его. Утвердилось мнение, что политические направления, о которых писал Чичерин, это порождение эпохи Просвещения, революции 1789 г., борьбы капитализма с феодализмом, возникли вместе с государством и, видоизменяясь в зависимости от эпохи и национальных особенностей, будут существовать всегда. Думается, такое толкование имеет право на существование. Конечно, чпчеринская классификация условна, но умеренные и крайние как правого., так и левого толка в различных сочетаниях существовали всегда. Мигранян и другие исследователи, говоря о консерватизме, либерализме, радикализме, добавляют слово «современный». Следовательно, нечто подобное было и до эпохи Просвещения.
<< | >>
Источник: Л. М. ИСКРА. Борис Николаевич ЧИЧЕРИН о политике, государстве, истории. 1995

Еще по теме § 1. Проблемы консерватизма и либерализма в научном и политическом наследии Б. Н. Чичерина:

  1. § 1. Понятие, исторические и теоретико-правовые предпосылки возникновения и развития гражданского общества
  2. § 1. Проблемы консерватизма и либерализма в научном и политическом наследии Б. Н. Чичерина
  3. §2. Университетский вопрос.
  4. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  5. ВВЕДЕНИЕ
  6. Литература
  7. Глава I. Личность как субъект социальных и государственно-правовых отношений
  8. РАЗВИТИЕ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ В КОНЦЕ XIX- ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XX ВВ. И МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕАСПЕКТЫ НАУЧНОГО ТВОРЧЕСТВА Б.И.СыРОМЯТНИКОВА
  9. Введение
  10. Охранительный либерализм Б.Н. Чичерина
  11. Библиография
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -