<<
>>

§ 2. Б. Н. Чичерин о русской историй

Рассмотрим теперь схему русской истории, предложенную Чичериным. Первоначально славяне, писал ученый, как и другие европейские народы, жили маленькими союзами: племенными, родовыми и общинными.
И управление, и быт были у них патриархальными. При столкновении с чужими племенами родовые связи рушились и поскольку для государственных время еще не пришло, то каждый человек обособился. Призвание варягов, которые, будучи чуждым элементом, не вмещались в родовые отношения, ускоряет этот процесс, и эпоха родового права сменяется эпохой частного права 49 Последняя, по Чичерину, характерна тем, что люди не сознают себя членами общества как единого целого и преследуют исключительно личные, частные цели. Связь между людьми также носила частный характер и основывалась «на договоре свободных лиц или на личной зависимости от того или другого лица» 50 И договоры свободных людей, и степень зависимости несвободных ничем не регламентировались. Поскольку договорные отношения возникли в дружине, а дружинники вместе с князем стали господами на покоренных землях, то первый этап частноправового строя Чичерин называл дружинньщ, который, по его мнению, существовал до появления крупной земельной собственности. Последняя же породила на Руси вотчинный этап, а на Западе феодализм. Но западный исторический процесс, шедший, по Чичерину, аналогично русскому, имел существенные отличия. На Западе скоро возникли частные союзы, временно заменившие государственный союз. У нас же, по словам ученого, было одинокое блуждающее лицо, неспособное создать «ни науку, ни искусство, ни прочную гражданственность»51. Объясняется это тем, что громадная территория, лишенная, в отличие от Европы, даже следов цивилизации, скудная и однообразная природа не рождали привязанности к месту. Разбросанные на громадном расстоянии друг от друга села и города не имели взаимной связи, но в силу отсутствия естественных преград не могли обособиться.
Поэтому не было сосредоточения и все расплывалось вширь. Естественные условия способствовали созданию великого государства, но препятствовали общественным связям. Поэтому государство могло строиться только сверху, действием власти. Нигде в Европе, подчеркивал Чичерин, не было народа, общественный дух которого был столь неразвит, как у русских. Сама русская история в силу географической среды, народного характера и оторванности от древнего образованного мира была беднее великими явлениями, нежели история западная. «Но, — продолжал Чичерин, — русский народ способен к развитию, он принадлежит к семье народов европейских и при всех своих особенностях, при всей скудности исторического содержания он развивался параллельно с ними, по одним и тем же началам жизни. Патриархальный быт, основанный на кровном единстве, господствовал первоначально как на Западе, так и на Востоке». Но именно славяне подчинились ему прочнее других племен, сохранив его остатки до сих пор. Они же оказались менее всех «способны выйти из него путем внутреннего развития и выработать из себя новые формы общественного быта... на Западе, дружинное начало, начало личности и добровольного союза, разрушающее естественные связи, вытекало из самой жизни народной, у нас оно было элементом пришлым». Отсутствие способностей к созданию новых гражданских форм вызвало необходимость внешней власти. Отсюда призвание варягов, что явилось ярким проявлением пассивности славянской натуры. Варяжская дружина, окончательно разрушившая кровные связи, заменила их добровольным союзом. Но он оказался непрочным. Поскольку предшествующая жизнь не выработала общественных интересов, постольку личность, вырвавшись «из-под влияния естественных связей... предалась безграничному разгулу ...и тогда началось то бессмысленное брожение народных элементов, которое обозначается именем удельного периода. Все предались кочевому стремлению — и князья, и бояре, и слуги, и торговцы, и поселяне» 52. Как видим, вопреки солидным традициям норманнской теории в отечественной историографии, Чичерин не считал варягов создателями русской государственности, но полагал,' что они положили начало власти.
Однако она оказалась, по его мнению, слишком слабой, ибо воспрепятствовать воцарившемуся бессмысленному брожению варяги не только не смогли, но, напротив, сами, включая князей, приняли в нем участие. Как и местное население, утверждал он, ничто не привязывало варягов к месту, а отсутствие естественной защиты не позволяло боярам строить, подобно западным феодалам, замки, ставшие опорой их могущества. Таким образом, хотя Чичерин и утверждал, что географический фактор не определяет общественное развитие, но в первые века русской истории он сыграл у него решающую роль, помешав формированию общественных интересов и созданию частных союзов. Если на Западе феодалы консолидировались в союз, сыгравший выдающуюся роль в истории, то на Руси он не сложился, и привилегированные лица остались одиночками, как и все население. Что же касается причины исчезновения варягоз, то Чичерин этот вопрос, по существу, обошел. Из историков XIX в. ближе других к Чичерину в оценке варяжского вопроса К. Д. Кавелин. Разумеется, разногласия между ними были, но в советской историографии они преувеличены. Так, Н. Л. Рубинштейн полагал, что Кавелин, последовательно применяя теорию органического развития, устранил роль варягов и татар из русского исторического процесса. Чичерин же, напротив, сделал их главной силой русской истории53. На самом же деле Чичерин не раздувал роль варягов и хотя преувеличил роль татар, но главной силой русской истории их не считал. Поверхностно осветил Рубинштейн и взгляды Кавелина, который, считая определяющими внутренние процессы, вовсе не исключал внешние факторы, допуская, что иногда они могут иметь решающее значение. Правда, по его утверждению, этого не было в русской истории. Так, родовой быт укрепился у восточных славян потому, что они не испытывали ни завоевания, ни смешения. Другие славянские народы через это прошли, и он у них рухнул. Татары управляли Русью издали, и поэтому их влияние ничтожно. Однако варяжский период, по Кавелину, был. Призванные несколькими племенами, писал он, варяги с «дружиной поселяются между ними, из призванных властителей становятся завоевателями...
и основывают обширное, как кажется, феодальное государство. Но... замечательное явление! Тогда как в других землях они надолго придают свой характер быту страны, ими покоренной, у нас, напротив, они скоро подчиняются влиянию туземного элемента и, наконец, совершенно в нем исчезают, завещав нам надолго мысль о государственном единстве всей русской земли, дружинное начало и систему областного правления. Впрочем, и эти следы северной дружины так переродились на русской почве, так прониклись национальным элементом, что в них невозможно узнать их не славянского первообраза» 54. Кавелин здесь не совсем последователен. Из его же текста следует, что варяги оказали некоторое влияние на русский исторический процесс и были завоевателями. Именно таковыми их считал Чичерин. Несколько большей была роль варягов, по С. М. Соловьеву: «Призвание первых князей имеет великое значение в нашей цстории, есть событие все российское, и с него справедливо начинают русскую историю. Главное, начальное явление в основании государства — это соединение разрозненных племен чрез появление среди них сосредоточивающего начала, власти»55 Но и Соловьев не усматривал в варягах создателей русского государства, полагая, что оно результат длительного общественного развития. То же думал и Чичерин. Думается, что в варяжском вопросе Чичерин был на уровне науки своего времени. Его и Соловьева можно отнести к умеренным норманнистам, а Кавелина — к непоследовательным антинорманнистам. Что же касается самой норманнской теории, то отвергавшие ее русские ученые и публицисты, начиная с М. В. Ломоносова, если и ошибались в деталях, то были правы по существу. Несомненной заслугой Чичерина перед отечественной историографией было установление связи между разложением родовых отношений и возникновением Киевской Руси. В этом отношении и Соловьев,' и Кавелин, считавшие древнерусский строй родовым, уступали Чичерину. Правда, у Кавелина мелькнула мысль о том, что незадолго до прихода варягов у славян произошло выделение особо богатых и знатных семей 56, но ученый, зафиксировав социальное расслоение, не придал этому значения и продолжал настаивать на господстве родовых отношений.
Вспомним и общеизвестную схему русской истории Соловьева: родовой период, период борьбы государственных отношений с родовыми, государственный перигод. Чичерин же полагал, что исследователи, ветдевшие «главный отличительный признак исторического развития древней России» 57 в родовых отношениях, неправы. Последние, действительно, сохранялись долго, вплоть до местничества, а остатки патриархальных отношений проявляются до сих пор, но определяющей роли они не играли. Ученый особо подчеркивал, что родовые отношения — это общечеловеческое, а не исключительно русское явление и что с их распадом род не исчез, а остался одним «из составных элементов гражданского общества» 58. Не отличались родовые отношения на Руси, по мнению Чичерина, и большей прочностью, нежели в других странах. Княжеский род, который был всегда в центре внимания историков, писал ученый, отнюдь не представлял примера крепости родственных чувств. «Напротив, история его открывается несколькими братоубийствами, за которыми следует беспрерывный ряд междоусобий. Если в роде устанавливается иногда что-то похожее на единство, то это делается благо даря сильному князю, который личным своим могуществом умеет сдержать остальных». Князья много говорили о родственной любви и братскам согласии, но это осталось пожеланием, не существующим в действительности. Историческое же развитие вело к еще большему ослаблению сознания родового единства. Поэтому отношения князей определялись «не столько правилами родства, сколько добровольным, большею частью временным их согласием, договорами» 59 Но если в понимании роли родовых отношений Чичерин превосходил других государственников, то в целом историческая концепция Соловьева предпочтительнее концепции Чичерина. Соловьев не только подкрепил ее более богатым фактическим материалом, но и глубже разобрался в ряде проблем. Как и Чичерин, он преувеличивал подвижность населения, но если у Чичерина она носила бессмысленный характер, то Соловьев ее увязал с колонизацией России и борьбой леса со степью.
Под ударами кочевников-степняков русские, по Соловьеву, отступали в леса, представлявшие для них единственную защиту. Там, окрепнув, они переходили в наступление, вытесняя кочевников из степи. Поскольку судьба дала русскому народу огромные неосвоенные пространства, то их колонизация стала его уделом в течение веков. Представление о бродячем образе жизни русских людей, закладываемое Чичериным и с определенными оговорками Соловьевым, надолго закрепилось в отечественной историографии, но оно неверно. Тем не менее даже после серьезного удара, нанесенного в начале XX в. по этой концепции Н. П. Павловым-Сильванским, весьма характерно назвавшим один из разделов своей книги «Мнимые странствования бояр и крестьян»60, это представление разделялось рядом дореволюционных историков. Бессмысленное брожение всего населения, продолжал Чичерин, не могло быть вечным. Первыми осели князья и сделались строителями русской земли. Они покорили кочующие элементы и принудили их подчиняться государственному порядку. Активного сопротивления князья не встретили, так как неорганизованная масса не была на это способна, но зато бегство приобрело всеобщий характер, и на борьбу с ним власти потратили много сил и энергии 61. Из работ ученого, посвященных отечественной истории, неясно, какие причины побудили князей осесть и заняться устроением русской земли. Из более поздних, фундаментальных, сочинений мы знаем, что, по Чичерину, стремление к порядку органически присуще человеку. Именно оно и по могло в государственном строительстве. Но если на Западе власть могла опереться на определенные общественные слои, то в России в силу ее географической среды общественные связи отсутствовали и власть вынуждена была все взять на себя и в течение столетий гоняться за ‘ убегавшими от нее подданными, ловить их, налагать на них повинности, приучая тем самым к порядку и создавая само общество. Однако на естественный вопрос, каким образом князья и почему только они преодолели влияние географической среды, а не остались такими же бродягами, как и все, у Чичерина ответа нет. Отношения же самцх Рюриковичей, по Чичерину, определялись не столько степенью родства, сколько договорами, которые свидетельствовали об отсутствии государства и господстве частного права. Анализ такого важного источника, как духовные и договорные грамоты великих и удельных князей, укрепил Чичерина в мысли о правильности его вывода. Договоры, писал он, могут заключаться только между независимыми друг от друга сторонами. Поэтому наличие договора между великим князем и удельным свидетельство того, «что великий князь — не государь, а удельные — не подданные. Это свободные лица, соединенные довольно шаткой родственной связью и вступающие в добровольные взаимные обязательства». Иногда, продолжал ученый, удельные князья называли великого князя господином, но это не более чем проявление уважения. Само содержание договоров, полагал ученый, исключает мысль о «государственном подчинении удельных князей великому... Возможно ли вообразить, чтобы верховная власть отказалась от всякого влияния на владения подданного, чтоб она обязалась ни под каким видом не посылать туда своих чиновников, не покупать там земель, не держать закладчиков, не судить, не собирать податей? И заметьте, это даже не льгота, а обоюдное обязательство на совершенно равных правах»62. Исследователи чичеринского наследия непременно указывали на его ошибочное представление о длительном безгосу- дарственном периоде в истории России и оставляли без должного внимания мысли Чичерина о междукняжеских отношениях. Если Соловьев рассматривал их как родовые, которые постепенно вытеснялись государственными, то Чичерин, не отрицая родовых счетов, в основу брал договорный принцип и оказался прав. В свете изысканий выдающегося советского историка Л. В. Черепнина видно, насколько серьезным был вклад в науку Чичерина. «Историки правы,— писал Черепнин, — говоря о смене государственных форм, время до XVI в. обычно рассматривали как период господства в России строя монархии, сначала раннефеодальной, затем периода раздробленности. Эта прямолинейная схема давно уже подвергается сомнению со стороны общегражданских историков. Лишь для отдельных этапов политического прошлого Древней Руси можно говорить о раннефеодальной монархии... Форма эта неустойчива, и с ее распадом Русь представляет собой средневековую федерацию — союз князей, оформленный договорными отношениями на началах сюзеренитета — вассалитета» 63. Будучи далеки от того, чтобы проводить аналогию между учеными, стоявшими на принципиально различных методологических принципах, мы хотели лишь подчеркнуть, что установленный Чичериным договорный принцип междукня- жеских отношений действительно существовал и играл большую роль. Духовные грамоты, по мнению Чичерина, еще более подтверждают его выводы. Так, проанализировав завещание Ивана Калиты, он заявил, что оно полностью лишено государственной мысли и является частновладельческим распоряжением. То же самое и у других князей. Ни представления о единстве земли, ни отделения государственного имущества от частного княжеского тогда не знали. Поэтому в завещании перечислялись на одинаковом основании не только области и города, но и скот, холопы и т. д. Поскольку же князь получил владения как имения, то и распоряжался в них не как правитель, исполняющий общественную должность, а как частный владелец. Первые признаки государственного порядка, по мнению Чичерина, появляются при Василии Темном, когда старшему сыну достается наследство, превышающее владения удельных князей, вследствие чего последние теряют возможность сопротивления. Еще дальше идет Иван III, но у него государственность не утверждается полностью, а переплетается со старыми формами. Только духовная Ивана IV, дающая старшему сыну, по существу, всю державу, свидетельствует об окончательном торжестве государства 64. Отметим, что и Соловьев высоко оценивал роль духовной Василия Темного, а победу государственного начала связывал с Иваном Грозным65. Но в отличие от Чичерина указывал на проявление государственности задолго до Василия Темного. Что же касается самого стремления к государственности, то .оно, по Чичерину, возникает тогда, когда безгосу- дарственный хаос достигает крайних пределов. В этом уче ный видел диалектику истории и полагал, что замена устаревшей общественной формы более совершенной происходит не ранее того, чем она разовьется полностью и на практике выявит все свои недостатки 66. На Руси, по его мнению, события складывались следующим образом. Пока князья не были оседлыми, для них важнее были не земельные владения, а положение в родовой иерархии. Но с ослаблением родовых связей на первый план выдвинулись имущественные интересы, а фактическое положение в иерархии стало зависеть от количества владений. Это и привело к распадению Руси на мелкие княжества. Каждый князь стремился к умножению собственных сил, а увеличить их можно было только за счет других. Но частновладельческие порядки этому мешали, ибо, усилившись, князь, как частный владелец, делил наследство между сыновьями и могущество исчезало. В конце концов поняли, что сохранение могущества невозможно без усиления старшего сына. Однако, получив превосходство, он начал покорять остальных князей. В результате единство Руси было восстановлено, а единодержавец превратился из вотчинника в государя 67 Сходные мысли ранее были высказаны К. Д. Кавелиным. Разница лишь в том, что, во-первых, по Кавелину, родовые отношения веками господствовали на Руси, а во-вторых, Древняя Русь не знала личности, без которой, как полагал Кавелин, невозможно государство. «Степени развития... личности, — писал он, — и совпадающие с ними степени упадка исключительно родственного быта определяют периоды и эпохи русской истории» 68. Чичерин же полагал, что личность была и в безгосударственный период, но она тогда не содействовала, а препятствовала объединению общества и государственность зарождалась как реакция на ее необузданность69. Особое место в русской истории Чичерин отвел XV в., полагая, что именно тогда появились государственные стремления. Зародившись в Москве, они стали «распространяться к окружности... Образование государства... вот поворотная точка русской истории. Отсюда она неудержимым потоком... движется до настоящего времени... Каждая позднейшая эпоха является последовательным развитием предыдущей, представляет ответ на сделанный вопрос. Все они имеют одну иель... устройство государства. Вот главная... черта русской истории с XV века, вот результат деятельности русского народа и заслуга его перед человечеством. Другая черта, столь же резко характеризующая весь этот период, состоит в том, что государство организовалось сверху, действием правительства, а не самостоятельными усилиями граждан. В этом историческом значении власти мы находим ключ к уразумлению всего нашего общественного быта» 70 Мнение Чичерина о том, что XV в. поворотная точка отечественной истории, справедливо, поскольку в это время возникло русское централизованное государство. Его ошибка в том, что до этого он не видел никакой государственности. Неверно и представление ученого о том, что княжеская власть была единственным двигателем русского исторического процесса. Бесспорно, степень государственного влияния в России была выше, чем в Европе. Об этом свидетельствует тот факт, что в отличие от Запада у нас политическое объединение предшествовало экономическому.* Несомненно, что сословия на Западе были более консолидированы и влиятельны, чем в России. Наконец, непосредственная роль московских государей как организаторов объединения и укрепления страны действительно велика. Объективные условия сами по себе не решают проблемы. Московские государи ими блестяще воспользовались. Как видим, представление Чичерина о всесилии русской монархии опиралось на определенные факты, но, во-первых, он их абсолютизировал, а во-вторых, не учитывал, что к объединению страны стремились не только монархи, но и крестьяне, посадские, широкие слои господствующего класса. Без их активного содействия объединения не было бы. Н. Л. Рубинштейн, цитируя известнейшее высказывание Чичерина: «Князья собрали воедино разрозненные славянские племена, князья по частному праву наследования раздробили это приобретенное ими достояние, князья же впоследствии соединили в одно тело разрозненные части», — неправ, полагая, что «таков итог философии русской истории по Чичерину»71. В представлении последнего всесильное русское государство это историческая, но отнюдь не вечная категория. Сравнивая развитие русской истории с западной, Чичерин полагал, что при всем своеобразии первой в принципе она сходна со второй. И у нас, и в Европе первоначально германские дружины покоряют местное население. Затем кратковременный дружинный период сменяется эпохой частного или вотчинного права. И в России, и на Западе рядом с вотчинами возникают вольные общины и почти одновременно, во второй половине XV в., те и другие уступают место единодержавию. Наконец, Россия, как и Запад, пережила период сословно-представительных учреждений, который сменился абсолютизмом. Подобный параллелизм, подчеркивал ученый, свойственен только западной и русской истории. Следовательно, «Россия — страна европейская, которая не вырабатывает неведомых миру начал, а развивается, как и другие, под влиянием сил, владычествующих в новом человечестве... Но если у каждого европейского народа... есть свои особенности, то тем более имеет их Россия, которая долго стояла поодаль, почти не принимая участия в общем развитии» 72. Из государственников ближе всех к чичеринской была позиция Соловьева, писавшего, что «пора бросить старые толки о различии наших и западных общественных отношений...» 73 Будучи едины в признании общности исторического развития Запада и России, оба ученых полагали, что большее отличие последней, нежели 'отличие друг от друга западноевропейских народов, проистекает от неблагоприятных условий, задержавших развитие России. Последнее представление создавало предпосылки для воззрения на русское национальное своеобразие, как на отсталость, подлежащую европейскому исправлению. В этом наглядно проявился западнический подход. Правда, Соловьев считал неправомерным употребление по отношению к России понятия отсталость и предпочитал говорить о задержанности в развитии. Но суть от этого мало менялась. Во многом иной была позиция Кавелина. В 40-е гг. он писал, что до XVIII в. Россия развивалась настолько отлично от Запада, что и сравнивать их нельзя. Однако ее собственный путь шел к той же цели, что и западный, а с эпохи Петра I и путь стал общим. Будучи европейцами, русские оказались способны к развитию и совершенствованию и не повторяли старые формы, как восточные народы. Однако 20 лет спустя Кавелин утверждал, что пореформенная Россия, оставаясь европейской страной и обогатившись западными достижениями, будет развиваться самостоятельно 74. Западнической историографии эпохи империализма точка зрения Чичерина оказалась не только ближе, но и была доведена П. Н. Милюковым, писавшим, что прошлое России связано с ее настоящим, «как балласт... тянущий нас книзу, хотя с каждым днем все слабее и слабее» 75, до крайних пределов. Посмотрим, как шел процесс государственного строительства по Чичерину. Осев еще в удельный период на землю, князья хотя и превратились только в вотчинников, а не в государственных деятелей, но благодаря оседлости получили преимущество перед всеми и стали центром общества и собирателями земли. Бояре и рядовые дружинники остались кочевыми наемниками, ибо в отличие от западных собратий вплоть до XV в. заключали не постоянные, а случайные и временные договоры. Если последние имели наследственные права, закрепленные поземельной собственностью, то русские служилые люди к этому даже не стремились. Не имея оседлости, они не могли и собрать вокруг себя зависимое население, тем более что и крестьяне кочевали так же, как и господа. Не было ft сословной связи. В результате единственным правом служилых людей была личная свобода, право отъезда 76. И если западный феодал стал оседлым землевладельцем, построил замок и возглавил собственное маленькое общество, то русские служилые люди, не имея этого, остались обособленными и боролись только за право отъезда. Зародившаяся государственность не могла мириться со своеволием феодалов и бояр. Но если первые, опираясь на феодальные союзы, оказали упорное сопротивление королям, то справиться со вторыми, действовавшими в одиночку, было легче. Позднее Н. П. Павлов-Сцльванский писал, что Чичерин, введенный в заблуждение немецким историком Г. Вай- цем, ошибался, считая, что на Западе в отличие от России вассальные договоры были прочными. Последующее развитие европейской историографии опровергло выводы Вайца 77 Принимая во внимание это суждение, следует учесть, что сам Павлов-Сильванский преувеличивал сходство западного и русского исторического процессов. Как частные владельцы, кнлзья, писал Чичерин, облагали податями подвластное население в свою пользу и на содержание своих слуг. С появлением государства повинности распространились на всех и стали основанием всего общественного быта. Нигде в мире повинности не были тяжелы так, как в России. К таким жертвам вынуждала бедность страны, а поскольку кочевые привычки населения препятствовали усилиям власти, то «тем сильнее нужно было государству сдерживать расходящиеся массы, связывать их в прочные союзы, заставлять служить общественным целям» 78. Поэтому, продолжал ученый, розыск беглых был одной из главных правительственных задач. Однако вплоть до конца XVII в. население стремилось разбежаться. В работах дореформенного периода Чичерин исключал участие народа в государственном строительстве, но в пореформенное время он видоизменил свою точку зрения. По- прежнему, оставляя всю инициативную роль за монархией, он указывал, что народ помогал ей всеми силами, но прояв лялось это в покорном несении возложенных на него повинностей во имя общего блага 79. Думается, что изменение вызвано политическими расчетами. В 1866 г. была опубликована книга Чичерина «О народном представительстве», которая в осторожной форме подводила читателя к мысли о том, что будущее России за представительным правлением. Ожидая преобразований от самодержавия, ученый стремился внушить ему, что вековая покорность народа монарху является надежной гарантией сохранения порядка и в новых условиях. Однако отказываться от тезиса о пассивности народа и о власти как единственной творческой силе Чичерин не собирался. Исключив активное участие народа в государственном строительстве, ученый обратился к поиску иных факторов, способствовавших укреплению власти, который привел его к повторению старой ошибки Н. М. Карамзина, полагавшего, что татары, пусть и невольно, способствовали укреплению единодержавия в русских землях, а следовательно, и их объединению 80. Специально татарской проблемой Чичерин не занимался. Тем не менее он утверждал, что татары приучили русский народ к покорности. Указывая на отрицательные последствия ^того явления, выразившиеся в усвоении рабских привычек, в развитии государственного подданства в форме холопства, в уничтожении элементов политической свободы, имевшихся в Древней Руси, Чичерин полагал, что преимущества были весомее, ибо в результате установилась единая, сильная, централизованная власть 8I. Ученый не учитывал, что голая сила, вынуждающая к повиновению и забирающая плоды труда покоренных, способна вызвать к себе только ненависть. Откуда здесь может родиться стремление помогать власти, принося в жертву свои интересы? Рабы на это не способны. С другой стороны, откуда у самой власти появится сознание общественных интересов, если управляемый ею народ ее раб? Русский народ действительно нес непомерные тяготы и благодаря его великому терпению и самоотречению поднялась Российская держава. Чичерин отмечал это, но не в должной мере. Народ же проявлял терпение не потому, что его к этому приучили татары, а во имя веры православной и отечества. Доверие же его к московским государям объяснялось тем, что они учитывали его интересы лучше других князей. Продолжая осмысление процесса становления русской государственности, Чичерин писал, что, возникнув в одно время вместе с западной, она имела иные задачи. Последняя боролась с организованными силами и поэтому шла на компромисс с ними, допуская их участие в общественных делах, вследствие чего даже установление абсолютизма не вело на Западе к полному подавлению свободы. В России государство должно было создать само общество и восполнить недостаток самодеятельности в народе избытком правительственной деятельности. Необходимо было создать сословия и прежде всего господствующее, без которого невозможно полноценное управление. Поскольку только закрепощением можно было собрать и организовать своевольную и распыленную массу, постольку было уничтожено право отъезда. Вольные бояре и слуги стали государственными холопами, получившими наряду с постоянными обязанностями и земли, сделавшие их оседлыми. Дав обязанности и другим слоям населения, государство обеспечило им сословное единство, превратив их из собрания лиц в государственные союзы. Постепенно принудив все сословия служить ему пожизненно, государство установило этим крепостное право. Таким образом, «в основании всего государственного быта легло начало обязанности, подчинения, в гораздо более обширных размерах, нежели в кдкой-либо другой европейской стране» 82. Поэтому в России в отличие от Запада отсутствовало обеспеченное политическими правами представительство, ибо крепостные имели не права, а льготы, которые могли быть отняты. Служилые люди, продолжал ученый, несли военные и гражданские обязанности, посадские и крестьяне были обложены податями и повинностями, вотчинные крестьяне сверх того работали на вотчинника, обеспечивая ему средства, необходимые для службы государству. Когда же государство окрепло, оно перестало нуждаться в таком тяжелом служении и раскрепостило сначала дворян, потом городское сословие, затем крестьян 83. Объявив все сословия крепостными, Чичерин видел различия между ними. Занятия торговлей или промышленностью, писал он, требуют свободы в действиях. Тем более она необходима привилегированным сословиям. Но принципиальным моментом Чичерин считал не сословное неравноправие, а обязательность службы. Советские историки видели в теории закрепощения и раскрепощения сословий прежде всего классовую подоплеку84.4 Конечно, социальные пристрастия Чичерина проявились и в этой концепции. Но исследователи не приняли в расчет одно важное обстоятельство. Ученый весьма расширительно толковал понятие крепостничества. Для него любая обязанность, взятая не добровольно, — это проявление крепостничества. Так, если дворянина отказ от службы лишал имения, то выбора у исто практически не было, а это и есть крепостничество. Думается, что отчасти на позицию Чичерина повлияли политические соображения. Ратуя за постепенное уничтожение сословий и наделений всех равными гражданскими правами, Чичерин учитывал, что дворяне не хотели об этом и слышать. Теория же, согласно которой их предки были привилегированными крепостными, показывала беспочвенность сословной спеси. Тем не менее господствующий класс, как бы он нн зависел от монарха, не может быть крепостным. Поэтому, отмечая большое влияние теории закрепощения и раскрепощения сословий на отечественную историографию вплоть до 1917 г., мы полагаем, что она неверна. Чичерин не учел и различия в положении вотчинников и помещиков, а ведь первые не теряли земли в случае прекращения службы. Видимо, ученый исходил из того, что бояре не отказывались, как правило, от нее, ибо служба влияла на их положение в иерархии. Работы Чичерина по русской истории появились тогда, когда в литературе бушевали споры об общине, и ученый естественно не мог обойти этот вопрос. Если славянофилы утверждали, что община существовала в неизменном виде, что она наша национальная особенность, то Чичерин попытался показать ее эволюцию и утверждал, что община была у всех народов. Этим он сделал шаг вперед в развитии историографии, хотя не со всеми его выводами можно согласиться. Общине ученый посвятил специальные статьи и не раз касался ее в монографиях. Выработав однажды определенный взгляд на проблему, Чичерин уже не менял его, а лишь развивал и дополнял. Первой формой общины, по Чичерину, была кровнородственная община, распавшаяся еще при варягах. Ее сменили вольная и владельческая. Вольная характерна для городов, но укрепилась она только в Новгороде и Пскове. Поскольку при частноправовом строе отношения свободных людей регулировались договорами, то и вольные общины были договорные. В селах вольная община установилась на черных землях. «Существенное ее значение... — писал Чичерин, заключалось в платеже тягла с земли; это одно составляло ей единство и придавало ей Характер общины:*8Г) Во владельческих же общинах единство поддерживалось лишь обязанностями крестьян к землевладельцу. Договорные общины, продолжал Чичерин, оказались не жизнеспособны. Основан ные на личном согласии, они испытывали постоянные раздоры. Даже Новгород не мог самоуправляться и звал посредника извне "*6. Если в дореформенных работах Чичерин акцентировал внимание на несостоятельности вольной общины, то, не отказываясь от этой тенденции и позднее, ученый в книге отношения общинников, он не обнаружил, постольку ничего этого, по его мнению, не было. Не отрицая выборного управления в общинах, Чичерин полагал, что функции выборных заключались не в управлении делами самой общины, а в исполнении распоряжений землевладельцев. Если последние обходились своими приказчиками, то выборных не было вообще. Отсутствие же стремления самих крестьян к объединению, писал ученый, объясняется их склонностью к бродяжничеству. Он не учитывал, что в одиночку, без взаимовыручки, в России того времени, да и многие годы спустя в силу ее природных условий, невозможно было выжить. Говоря о средневековой России, Чичерин указывал, что она выработала две общественные формы: вотчину и общину. Прогрессивную роль сыграла первая, ибо из княжеской вотчины развилось государство. Община же получила развитие только при прямом воздействии власти. На первом этапе государство не располагало достаточным для управления аппаратом и поэтому нуждалось в содействии общества. Ближайшим орудием государства было боярство, но полагаться только на него было нельзя, поскольку бояре скорбели об утраченной независимости, и стремились использовать государство в своих корыстных целях. Поэтому необходимо было привлечь силы всей земли. Указывая на злоупотребления бояр-кормленщиков, Чичерин в то же время подчеркивал, что нельзя преувеличивать происходивший от них вред, ибо при частноправовом строе только личная заинтересованность могла побудить заниматься общественными делами. Так, если бы судьи не получали дохода от суда, то в отсутствие государства преступления оставались бы безнаказанными. То же было и на Западе. Но когда произвол дошел до крайности, появилась необходимость перемен. Поднимавшееся государство этого терпеть не могло, и :;емские выборные были допущены к участию в суде и сборе податей. Но, подчеркивал ученый, расширение функций общины (вольной, разумеется, общины. — JI. //.), особенно проявившееся при Иване Грозном, было не привилегией, а обязанностью, причем тяжелой, ибо ответственность за сбор податей, например, падала на выборных. Недоимки они вынуждены были покрывать собственными средствами, а если их не хватало, то средствами избирателей. «Это было не управление общины собственными делами, а выбор людей «к Государеву делу», на царскую службу. Таким образом общинное начало получило значительное участие в земском управлении; это было явление новое, создание Московских государей»91. В отличие от русских-западные средневековые общины были лишены державных прав, но им было оставлено самоуправление во внутренних делах. ' Другими словами, по Чичерину, выборное управление в западных общинах рождалось изнутри и служило самим общинам, а в России — извне и служило либо вотчинникам, либо государству. К общественной самодеятельности русские крестьяне и торгово-посадское население были неспособны и нуждались в длительном государственном воспитании для приобретения этой способности. Согласиться с этим нельзя Но то, что русская монархия в указанное Чичериным время действительно стремилась расширить социальную опору, укрепить центральную власть и подчинить строптивых бояр с помощью земских сил, несомненно. Однако участие общий в государственном управлении, писал Чичерин, было временным явлением. Если кормленщики не соответствовали новому порядку, то и общинное управление т могло стать в его основе. Разрозненное и малозависимое от центральной власти, оно по мере укрепления последней заменялось правлением приказных людей, которое было органом самого государства. Этот процесс шел медленно и бессистемно. Все «три элемента областного правления — кормленщики, общины и приказные люди — существовали рядом...»92 Постоянно такое продолжаться не могло. А поскольку и приказное правление, не имевшее военной власти, оказалось недостаточным для управления, то оно было заменено воеводским, при котором чьяки стали помощниками воевод. Земские же выборные были в XVII в. вытеснены приказными людьми из управления, сохранив за собой только его низшую ступень. Поскольку в XVII в. не существовало разграничения функций в управлении, продолжал Чичерин, то сильные элементы подавили слабые. Воеводы не только фактически отстранили выборных от государственных дел, но и вмешивались в сугубо общинные дела. Но к концу XVII в. общинное управление начало возрождаться в городах. Одним из проявлений средневековья, по мнению ученого, было отсутствие административного разделения городов и сел. Только при Федоре Алексеевиче, писал он, начали понимать, что городская община отличается от сельской и именно в ней необходимы выборные учреждения. Поэтому города были отделены от сел и в них было восстановлено самоуправление93 Причина, вызывавшая коренные изменения, отмечал Чичерин, заключалась в закрепощении. До него и вольные и владельческие общины были поземельные, поскольку подати платили с земли. С закрепощением основой государства стала не земля, а народ. Независимо от местожительства подданные получили постоянные обязанности, что привело сначала к подворной, а затем к подушной подати. Полемизировавший с Чичериным Ю. Ф. Самарин упрекал его в том, что он принял во внимание только юридическую сторону вопроса, суть же в экономической сфере94 Отвечая Самарину, Чичерин подчеркивал, что право и экономика взаимосвязаны и в данном случае первое оказало решающее влияние на второе. Если люди не имеют права уходить с земли, а ее рано или поздно станет мало, то изменения экономических и общественных отношений неизбежны. Малоземелье порождает переделы, а вместо поземельной вводится подушная подать 95 Меняется и характер общины. Ранее владельческая и поземельная, она являлась союзом свободно поселившихся на землях одного владельца людей, временно соединенных общими к нему обязанностями. Теперь община стала сословной и государственной, объединив свон>х членов постоянными обязанностями к государству, которые накладывались на каждого, а земля давалась для их исполнения. Прикрепление сословий к определенному тяглу вызвало различия в положении крестьян и горожан. Пока повинности неслись с зем ли, разницы не было, ибо в городах были те же владельцы, что и в селах, но с появлением сословных общин выявились особенности городского населения, занятия которого были направлены на добывание денег и нуждались хотя бы в от-, носительной свободе. Труд крестьян требовал оседлости, а землевладелец, на которого они непосредственно работали, был посредником между ними и государством. С изъятием городов из частных рук посредники исчезли, а повинности горожан ограничились уплатой денег и службой государству, вследствие чего города образовали свободные общины, а с учреждением магистратов Петром I были постепенно отделены от уездов. Крестьянские же общины стали чисто крепостными. Правда, крестьяне в черносошных волостях имели права, схожие с правами горожан, но государство в своем развитии нуждалось в увеличении собственных средств, а опиралось преимущественно на землевладельцев. Поэтому черносошные села сливались с дворцовыми и вследствие этого теряли самостоятельность. С развитием поместной системы они раздавались помещикам. В результате при Петре I свободные общины сохранились только на окраинах. Причем, подчеркивал Чичерин, существенной разницы между государственными и крепостными крестьянами в поземельном отношении не было. И те и другие были прикреплены к земле и платили подушную подать96 Таким образом, община в России, по Чичерину, сначала была родовой, потом поземельной и, наконец, сословной. Естественно, что он не мог согласиться ни со славянофилами, ни с А. Гакстгаузеном, отстаивавшими неизменность общины. Подводя итог, Чичерин писал: 1) община, сохранившаяся до XIX в., — это не родовая, не патриархальная, а государственная, которая возникла не самостоятельно, а была создана правительством; 2) она не сходна с общинами других славянских народов; 3) она создана так же, как и весь государственный и общественный быт России; средневековая община не имеет общего с современной; 4) государственная община создана прикреплением к земле и введением подушной подати97 Воззрения Чичерина не могли не вызвать полемики. Так, еще в 1856 г. К. Д. Кавелин опубликовал отзыв на «Областные учреждения России в XVII веке». Давая высокую оценку труду бывшего ученика и заявляя о своей солидарности с его взглядами на историю XVII в., он оспаривал ряд положений Чичерина, посвященных предшествующему времени. Разделяя его мнение о служебном характере сословий, Кавелин не согласился с тем, что они созданы государством. Заролы ши сословий были, писал он, до образования государства. Общины же тогда имели большое значение: они сменяли и приглашали князей, а при благоприятных условиях добивались политической самостоятельности. Лишь усиление Московского государства ликвидировало постепенно политическую роль общин. Но и тогда общинный дух не угас. «Минин был результатом этой спасительной и патриотической деятельности общин...»98. Возможно ли, спрашивал Кавелин, чтобы Иван IV, привлекая общины к местному управлению, не опирался на предыдущий опыт, чтобы выборное начало, неотделимое от общины, было ранее неизвестно и создано распоряжением монарха? Думается, что эти рассуждения убедительнее чнче- ринских. После 1612 г., продолжал Кавелин, государственная роль общин прекратилась, а сами они распались на отдельные сословия, сохранив только слабые следы былого в низших классах. Окончательно сословия были сформированы обложением каждого из них определенными повинностями. По мере развития государства служебный характер сословий стал исчезать". Как видим, теорию закрепощения и раскрепощения сословий, пусть и в измененном виде, Кавелин принял. Что же касается его представления о распаде общины на сословия, то оно неверно. Последняя работа по русской истории, написанная Кавелиным десять лет спустя после его отзыва на монографию Чичерина, отразила возросшее научное влияние ученика на учителя. И это несмотря на разрыв личных отношений. Кавелин писал, что вплоть до XVII в. городское и сельское население «жило вполне под частным правом или под произволом княжеских слуг и кормленщиков... Переходы с места на место, договоры не с обществом, а с владельцем делали маловероятным существование самостоятельной жизни городских и сельских общин. «Таким образом, до XVII века мы не имеем никаких известий об общинной жизни великорусского народа, а те сведения, которые дошли до нас, делают существование прочного общинного быта невероятным...> Складываться же он начал под влиянием крепостного права. «Профессор Чичерин, — подчеркнул Кавелин, первый указал на податное, финансовое, * тягловое происхождение наших городских и казенных сельских общин» 100 Главным критиком воззрений Чичерина на общину был историк-славянофил И. Д. Беляев. Полемика этих ученых вызвала большой научный и общественный резонанс. Она оказалась в поле зрения В. И. Ленина, который, по воспоминаниям члена Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» М. А. Сильвина, «высоко ценил (Чичерина. — Л. И.) как реалиста, чуждого всякой романтики в вопросах научного исследований»101. Не прошел мимо дискуссии и К- Маркс, негативно оценивший воззрения Чичерина на общину102. Однако корреспондент Маркса Н. Ф. Даниельсон признал правоту теоретика государственной школы 103 И. Д. Беляев, отстаивая неизменность общины, утверждал, что в основе соединения людей в нее лежит народный дух, склад русского ума104 Отвечая Беляеву, Чичерин, в сущности, ничего не сказал нового по сравнению с высказанным им ранее. Возвращаясь к вопросу об основных чертах общинного быта XIX в., он писал, что главное его отличие от быта других народов в отсутствии собственной земли, а его сущность заключается: 1) в уравнительном землепользовании всех членов общины, которое поддерживается переделами земли; «2) в отсутствии права свободного распоряжения как отдельными участками, так и всею общинною землею». Ни первого, ни второго в древности, по мнению Чичерина, не было. Организация же внутреннего устройства общины была осуществлена лишь при Екатерине II и продолжается по сей день. В заключение, в пику Беляеву, Чичерин писал, что наша община не товарищеская, не мирская, ка'к полагают славянофилы, а государственная. Что же касается русского духа, то он выразился не в общинности, а .«преимущественно в создании государства» 105. Если в решении главной проблемы дискуссии: была ли община неизменной или нет, прав оказался Чичерин, то в ряде вопросов обоснованнее была позиция Беляева. Так, он справедливо отстаивал способность крестьянства к самоуправлению. Отрицая господство частноправовых отношений в средневековой Руси, он верно считал русских князей государями, а не частновладельцами, не соглашался с тем, что суд кормленщиков был их частным делом. На эту же ошибку Чичерина указывал и Ю. Ф. Самарин, писавший, что в современной Англии военные чины продаются и покупаются, но это не означает, что англичане не понимают общественного значения военной службы. Вместе с тем оппоненты Чичерина не всегда внимательно изучали выдвигаемые им положения, на что ученый неоднократно обращал внимание. Так, Беляев необоснованно приписал ему непонимание того, что Иван IV привлек к местному управлению выборных от общин с целью ослабления боярства. В некоторых вопросах Беляев и Чичерин были правы только частично. Первый, например, полагал, что русский менталитет определяется об- щинностью, а второй — государственностью 106 Если под об- щинностью в данном случае понимать коллективизм и стремление к социальной справедливости, то Беляев прав, но прав и Чичерин, ибо государственность тоже свойственна русскому национальному самосознанию. Ответ Чичерина на замечания Беляева побудил последнего опубликовать еще одну статью, где он оспаривал аргументы соперника, но принципиально новых положений не внес. Споры с Чичериным ускорили работу Беляева над его главным произведением, ставшим первым монографическим исследованием истории крестьянства и положившим начало систематическому изучению этой важнейшей проблемы107 Но ни новая статья, ни монография Чичерина не убедили. Н. И. Цимбаев показал, что во время этой дискуссии выходят несколько историко-публицистических статей С. М. Соловьева, направленных против славянофильства. Естественно, что в вопросе об общине он поддержал Чичерина108. До крайности довел положения Чичерина шедший вслед за ним историк-государственник В. И.-Сергеевич, который не только считал, что община была создана правительством для обеспечения круговой порукой своевременной уплаты податей, но и доказывал, что в Древней Руси ее вообще не было. Возникла же она по распоряжению Ивана III, а ее первые зародыши можно обнаружить лишь в XIV в.109 Академик Б. Д. Греков не без основания усмотрел в концепции Сергеевича политическую подоплеку: поскольку община в представлении многих революционеров была ячейкой социализма, то Сергеевич, отрицавший ее существование в древности, стремился нанести удар по социалистическим теориям ио. Сторонником позднего происхождения общины был П. Н. Милюков111. Несколько иной была точка зрения А. Д. Гра- довского. Он полагал, что общиньц возникли самостоятельно, для собственных экономических нужд, но позднее ими воспользовалось государство. С установлением всеобщего закрепощения изменились и общины. Выполнение же ими государственных функций не укрепило, а лишило их самостоятельности112. Н. П. Павлов-Сильванский, отметив в современной ему общине два составных элемента — мирское самоуправление и общинное землевладение с переделами земли, указывал, что историки сосредоточили внимание на втором элементе, вокруг которого и вели споры. Сторонники исконности переделов, прежде всего Беляев, были опровергнуты, поскольку было доказано, что переделы впервые появились в XV—XVI вв. в результате помещичьего и государственного влияния, но оппоненты сочли, что раз переделы позднего происхождения, то такова же и община113. Указав в числе оппонентов Милюкова, Павлов-Сильванскии обошел Чичерина, который первым доказал различие между новой и древней общиной, но не отрицал существования последней. Таким образом, в изучении общины Чичерин оставил заметный след в историографии. Во-первых, он доказал, что община не существовала в неизменном виде, а эволюционировала, пройдя ряд этапов. Во-вторых, он оказал серьезное влияние не только на историков государственной школы, но и на другие направления в историографии. В-третьих, внутренняя жизнь общины осталась для Чичерина недоступной. Если Беляев ошибался, полагая, что общинный дух, самоуправление не менялись, то Чичерин ошибался еще больше, игнорируя этот дух, а крестьянское самоуправление сводя до инструмента для собирания податей, выполнения распоряжений барина и государства. Особое место среди критиков Чичерина занимал Н. Г Чернышевский. Рассматривая общину как предпосылку социализма, он, естественно, не мог согласиться с идеей ее государственного происхождения. Доводы Чернышевского, в отличие от Беляева, были чисто умозрительные, не подкрепленные источниками, но анализ выдвинутых Чичериным положений и вывод о невозможности создания общины правительственными распоряжениями выглядят вполне логично. Однако политические расчеты побудили Чернышевского отрицать эволюцию общины. Полемизируя с Чичериным, полагавшим, что неподвижность общин возможна только в неразвитом обществе, он утверждал, что подобный довод не доказательство. Историческое развитие начинается «с передовых классов» и очень медленно «достигает низших слоев народа... Факты доказывают, что историческими деятелями у нас доселе были только высшие сословия и, отчасти, города; о народе история упоминает редко...»114. Как видим, вопреки утверждениям советских историков, Чернышевский далеко не всегда рассматривал народ как созидательную силу на протяжении всей русской истории. Критиковавший воззрения Чичерина на общину Чернышевский (заметим, что критика носила доброжелательный характер) обратил внимание и на общеисторическую концепцию ученого, наиболее полно изложенную в его магистер ской диссертации. В советской историографии позиция Чернышевского освещалась через призму борьбы с буржуазной наукой. Так, А. Н. Цамутали утверждает, что Чернышевский «написал резкую и обстоятельную рецензию на книгу Чичерина об областных учреждениях...». Он также ссылается на выводы В. Е. Иллерицкого, согласно которым Чернышевский показал антинародный характер самодержавия, а итогом его борьбы против либеральных историков, прежде всего против Чичерина, было разоблачение их представления о надклассовой природе самодержавия, на основе документального материала, содержащегося в их же книгах115. Но ни резкой, ни обстоятельной рецензия не была. Цамутали и Илле- рицкий не учли, что в ней Чернышевский боролся не против Чичерина, а за него. Он заметил незаурядный талант ученого уже в первой его статье об общине. Диссертация окончательно убедила Чернышевского в правильности своего вывода. Ему было известно, что охранители рассматривали работу Чичерина как попытку дискредитировать допетровскую администрацию и долго препятствовали защите. Учтя все это, Чернышевский попытался привлечь ученого в свой лагерь. Отсюда многочисленные комплименты, указания на замечательный талант Чичерина, на то, что он в течение нескольких месяцев добился известности, которую другие дарования приобретают за несколько лет, что он сразу занял первые ряды в науке. «В его сочинениях обнаруживается светлый и сильный ум, обширное и основательное знание, верный взгляд на науку, редкая любовь к истине, благороднейший жар души; он имеет дар прекрасного изложения. Если, при таких силах, он не сделается в скором времени одним из корифеев наших, то разве в том случае, когда покинет ученую деятельность. Если же он будет продолжать трудиться для науки с тою ревностью, как начал, то, без сомнения, деятельность его составит эпоху в развитии науки, которую он избрал главным предметом своих занятий»116. Единомышленники Чичерина были сдержаннее в комплиментах. Заметим, что Чернышевский принял основное содержание монографии, но не согласился с общими выводами автора и в рецензии подчеркивал, что ученый безупречен в собственных изысканиях, посвященных специальным вопросам, но общей концепцией истории России не занимался и поэтому заимствовал существующую, ошибочность которой проявилась в его выводах. Под нею Чернышевский явно подразумевал официальную концепцию. Однако если другие, указывал он, под ее влиянием ошибались и в частных вопро сах, то Чичерин решал их самостоятельно. Отсюда его блестящий успех. Дело остается за тем, чтобы проявить самостоятельность и в общеконцептуальном плане. Конечно, Чернышевский приветствовал не любую самостоятельность, а только ту, которая подрывала устои. Будучи достаточно тонок, чтобы не призывать прямо Чичерина стать на его сторону, он «всего лишь» брался «разъяснить» ему, где его истинный путь. Однако общие выводы Чичерина вытекали из его специальных исследований. Весьма уязвимы и выдвинутые положения самого Чернышевского. Он писал, что удельная система была создана князьями, народ же им только подчинялся, но сам желал единства. С объединением вокруг Москвы жители вновь присоединенных земель тут же забывали, что когда-то жили врозь, и помнили только то, что они русские117 Но ведь тезис Чичерина о князьях как о единственно созидающей силе этим не был поколеблен. К тому же мнение Чернышевского о том, что желал народ, не подкреплялось в его работе никакими данными. Надежды Чернышевского на демократизацию Чичерина не оправдались. Его столкновение с Герценом, появление новой книги наглядно свидетельствовали, что он враг радикальной ломки общественных устоев, и тон Чернышевского кардинально меняется. Талант Чичерина не вызывал у него сомнения, но раз Чичерин оказался в другом лагере, то вождь демократов решил уничтожить противника и как ученого, и как публициста. Он представил сто как человека, возомнившего себя непогрешимым мудрецом, высокомерно присвоившим себе право оценивать убеждения других и выносить нм приговор. Между тем он несостоятелен как публицист, ибо совершенно не знает общества, к которому обращается. Кажется, он «готов доказывать готтентотам вред одностороннего увлечения учеными занятиями, доказывать рыбам опасность излишней болтливости, предостерегать белого медведя от пристрастия к тропическому климату»118 Можно перечислять и другие эпитеты. Несостоятелен Чичерин, по Чернышевскому, и как ученый, ибо не разбирается в вопросах, ставших главным .предметом его исследования, — демократии, централизации и бюрократии. Тем не менее Чернышевский оставлял Чичерину шанс на исправление, заявляя, что источник его заблуждения в некритически воспринятой реакционной литературе. Однако надежды на благоприятный исход Чернышевский не питал119. В дореволюционной демократической литературе утверди: лась мысль о превосходстве Чернышевского над его противниками, включая, разумеется, и Чичерина. Так, Н. Ф. Даниельсон, обращая внимание К. Маркса на статью вождя революционной демократии «Г Чичерин как публицист», писал: «Это блестящая критическая работа, в которой автор с едким юмором опровергает главные мысли Чичерина»120 Советские историки восприняли этот подход, и в соответствии с ним Цамутали вслед за Иллерицким подчеркивал, что Чернышевский раскрыл антидемократическую сущность Чичерина 121. Однако говорить о победе Чернышевского над Чичериным нет оснований. Во-первых, победителем он мог казаться в глазах «прогрессивной» общественности, но пепрогрессивная видела его неприкрытую необъективность. Во-вторых, сущность своих взглядов Чичерин раскрыл сам и сделал это основательнее, чем кто-либо. Так что заслуги Чернышевского в этом нет. В-третьих, Цамутали и Иллерицкий полагали, что признание Чичерина антидемократом — это убийственная оценка. Мы же считаем, что именно демократы нанесли тогда ущерб стране. Солидное место в наследии Чичерина заняла проблема представительных учреждений. Тщательно изучая зарубежные учреждения, ученый, естественно, |у не мог обойти земские соборы, которые, по его мнению, больше всего походили на французские Генеральные штаты. Но, подчеркивал он, в условиях самодержавия и закрепощения сословий земские соборы имели гораздо меньшее значение, чем сходные учреждения на Западе. Были исключения вроде собора, избиравшего новую династию, но они были редки. На соборах, в отличие от Запада, не было и речи о полнтическах правах пли вмешательстве в государственные дела. Они оставались чисто совещательными и созывались, когда правительство находило это нужным. Ни инструкций избирателей, ни законодательной деятельности, только ответы различных чинов на заданные правительством вопросы, да и то ответы были нередко внушены правительством. Бедность содержания соборов наглядно свидетельствовала, что они не играли существенной роли в государстве 122 Дважды, продолжал Чичерин, верховная власть оказывалась в руках народа. Сначала — после пресечения династии Рюриковичей, затем — на Земском соборе 1613 г. Причем на последнем она в буквальном смысле принадлежала народу, поскольку среди выборных были крестьяне. Однако народные избранники не считали себя верховной властью и «созывались как будто единственно для того, чтобы угадать назначенного Богом царя»123 Ни об ограничении царских прерогатив, ни об обеспечении гражданских прав они не думали. Лишь немногочисленные бояре желали ограничения от произвола, но земля справедливо предпочитала самодержавие олигархии. Ограничения вводились только при Василии Шуйском, а по договору об избрании на престол Владислава предусматривалось их расширение. Но все эти попытки провалились, поскольку в первом случае сказалось недоверие к боярам народа, а во втором — нежелание последнего иметь царем поляка. Есть сведения, указывал Чичерин, что ограничительная запись была взята с Михаила, но даже если это и было, то никакого влияния на государственные дела она не оказала и никто на нее не ссылался. Однако неограниченная царская власть нуждалась в содействии земли, поэтому земские соборы при Михаиле были бесправны и вышли за совещательные рамки124. Но это продолжалось недолго, и они сначала вновь стали совещательными собраниями, а затем были отменены. Причина этого, разъяснял Чичерин, заключалась в чрезвычайной слабости общественных связей, в силу чего сословное представительство возникло не вследствие внутреннего развития общества, как на Западе, а было создано сверху государством для правительственных нужд. Более того, фактически на соборах была представлена не земля, а московские чины с добавлением иногородних дворян и детей боярских, находившихся на службе в Москве. Горожане также были представлены москвичами. Следовательно, Москва заменяла собою государство, что свидетельствовало об отсутствии понятий о правильной организации. В период Смутного времени нависшая над страной смертельная опасность пробудила общественную самодеятельность, но по мере стабилизации положения она стала угасать. Государство же, напротив, укреплялось и с накоплением собственных сил все менее нуждалось в соборах. В середине XVII в. одновременно с ликвидацией сословно-представительных учреждений в Европе они исчезли и в России. В последней это осуществилось легче, чем на Западе, ибо русская монархия была сильнее западной, а представительство — слабее. Поэтому «земские соборы исчезли не вследствие сословной розни или опасений монархов, а просто вследствие внутреннего ничтожества»125. Правда, продолжал ученый, от отдельных сословий собрания выборных созывались и позднее, но они носили другой характер. Последним из них была Уложенная комиссия Екатерины II. Но в развитии законодательства эти собрания никакой роли не сыграли, поскольку выборные были способны обсуждать готовые проекты, но не составлять законы. Поэтому такие учреждения имели меньшее значение, нежели земские соборы. И те и другие — свидетельство чрезвычайной слабости русского представительства, что естественно при крепостном строе. «Царь совещался с подданными, как помещик с своими крепостными, но государственного учреждения из этого не могло образоваться» 126. Лишь с раскрепощением дворянства в русском государстве появляются понятия «свобода» и «право». Пока же огромное большинство населения — крестьянство было закрепощено, они не могли развиваться. Только освобождение крестьян, подчеркивал Чичерин, создало предпосылки для появления представительных учреждений. Но политическая свобода не вытекает непосредственно из личной. Меньше всего к ней готов народ, только что вышедший из крепостной зависимости. Поэтому необходимо медленное и постепенное создание условий, «без которых введение представительного устройства может породить только смуту» 127 Как видим, работа Чичерина органически содержала в себе как научный, так и политические аспекты. Она появилась в период общественной борьбы по вопросу о будущем политическом устройстве России. Ученый не соглашался ни с поборниками сохранения абсолютизма на вечные времена, ни с жаждавшими его скорейшей замены. Первым он доказывал, что элементы представительства у нас были, следовательно, Россия — европейская страна и рано или поздно придет к конституционному режиму. Вторым говорил, что историческое представительство было ничтожно по своему содержанию, а поэтому все придется создавать практически на пустом месте. Отсюда неизбежен долгий и трудный процесс, подстегивать который опасно. Научная и политическая актуальность истории земских соборов породила обширную историографию проблемы. Поскольку она глубоко освещена Л. В. Черепниным 128, то мы ограничимся выяснением роли в ней Чичерина. В. О. Ключевский, также исследовавший проблему земских соборов, посвятил свою работу Чичерину, в которой писал, что тому «принадлежит едва ли не первое по времени цельное и превосходное изображение устройства, деятельности н значения земских соборов, основанное на изучении актов этого учреждения, какие были известны в то время. После этого образцового опыта ряд других исследователей продолжал изучение земских соборов, оспаривал, поправлял пли подтверждал взгляд на них, высказанный г Чичериным, пересматривая те же самые акты» 129 В исследовании самого Ключевского были учтены новые, не известные его предшественнику источники, однако выводы п суждения были в немалой степени схожи с чичерин- скпми. По он ошибался, полагая, что научная постановка проблемы принадлежит Чичерину. Мы разделяем мнение Черепнпна о приоритете здесь Соловьева. Чичерин, подчеркивал Черепнин, первый «поставил изучение земских соборов на почву сравнительно-исторического метода С появлением труда Чичерина вопрос о сходстве или различии между русскими земскими соборами и западными сословнопредставительными учреждениями стал предметом оживленной дискуссии в исторических трудах» 130 По обоснованному мнению Черепнина, дореволюционная историография делилась на два направления. Для первого характерно изучение земских' соборов на основе их сопоставления с западными сословно-представительными учреждениями, для второго — рассмотрение соборов как самобытного института, отличного от западных131. Чичерин был родоначальником первого направления. Этим и определяется его роль в историографии проблемы. Первоначально оно состояло из ученых, настаивавших на слабости представительного начала в России. Позднее возникла другая разновидность направления, сторонники которого максимально сближали земские соборы и сословно-представительные учреждения Запада. Отсюда неизбежность полемики. Пожалуй, наиболее острым критиком Чичерина был II. П. Павлов-Сильванский, опиравшийся на'предшествовавшие ему исследования о земских соборах В. И. Сергеевича, В. Н. Латкина и С. Ф. Платонова. По его мнению, устройство и полномочия земских соборов были сходны с аналогичными учреждениями Запада, за исключением английского парламента, да и то в более поздний период. В отличие от последнего Земский собор не имел конституционных гарантий, но их не имели и французские Генеральные штаты, и немецкие ландтаги. Представление же Чичерина о бедном содержании соборов, подчеркивал историк, проистекало от незнания острой социальной борьбы на них, вскрытой Платоновым 132. Решительно отрицавший мнение Чичерина о внутреннем ничтожестве соборов, Павлов-Сильванский был прав. Конечно, его рассуждения о социальном аспекте проблемы имели уязвимые стороны, но Чичерин, связавший происхождение земских соборов только с правительственными нуждами, ошибался больше. Вместе с тем Павлов-Сильванский чрезмерно сближал русские и западные представительные учреждения и практически оставлял без внимания различия. Диаметрально противоположным был подход к земским соборам славянофилов, видевших в них союз царя с народом, проявление русского национального бытия. В рассуждениях таких славянофилов, как К. С. Аксаков, было немало наивного, а выдвигаемые ими положения нередко не имели достаточного обоснования 133. Это облегчало их критику. Но рациональное зерно в рассуждениях славянофилов было. Подводя итог, скажем, что со времени появления работы Чичерина наука в изучении истории земских соборов сделала огромный шаг вперед, но спорных и нерешенных вопросов немало. Однако в любом случае труд Чичерина остается важной вехой в историографии. Накануне петровских преобразований процесс формирования органов управления, по мнению Чичерина, зашел в тупик. Отсутствие системы в законодательстве привело к административному хаосу. Более того, российское государство управлялось не на основании законов, а распоряжениями, которые отдавались отдельным должностным лицам. В результате случайная практическая потребность вызывала в одном месте одно распоряжение, а в другом другое. Такое положение, по Чичерину, отнюдь не свидетельство недомыслия царей. Оно порождено господством частного права. Но если в частном хозяйстве такой порядок уместен, ибо в нем все держится на личном контроле хозяина, то в обширном государстве такое управление несостоятельно. Необходимо было законодательство, учитывающее общегосударственные потребности, но возникнуть эмпирическим путем оно не могло. Нужна была теория, способная «дать ключ к систематическому устройству государственного организма...» Поскольку же русское государство образовалось не в результате соглашения различных общественных слоев, а создано одной властью, постольку все в нем необходимо было строить на теоретической основе. Но именно теоретического образования и не хватало государству, а возникнуть самостоятельно оно не могло. Отсюда необходимость заимствования. Западные народы взяли его из римского права, мы же должны были взять его у них134. Возникшую проблему решил Петр I, и в этом его величие. Чичерин особо подчеркивал, что Петр не только не был разрушителем традиций, но, напротив, продолжал дело московских государей. Не вследствие внешнего влияния, а в результате внутреннего развития Россия дошла до необходимости просвещения, что и осознал Петр I. «Да, велика была древняя Россия, ибо она могла произвести Петра!» Он был призван «к осуществлению тех идеалов государства, которые смутно носились в голове московских царей»135 Приведенные здесь высказывания Чичерина свидетельствуют, что ученый отстаивал закономерность петровских преобразований и в этом смысле превосходил тех своих предшественников, которые видели в них дело одного Петра. Но сосредоточение всего внимания на функционировании и эволюции административного механизма было серьезным недостатком. Однако-неверно судить о воззрениях Чичерина только по этим высказываниям и не, учитывать их дальнейшую эволюцию. В: Е. Иллерицкий, освещая в «Очерках истории исторической науки в СССР» воззрения Соловьева на петровские преобразования, писал, что первоначально он расценивал их как крутой поворот в истории, как революцию сверху. Позднее, в связи с поправением политических взглядов, подчеркивал эволюционный характер деятельности Петра, поддерживал общую всем государственникам формулу: «Народы в своей истории не делают прыжков». Аналогичные мыс^и, по мнению Иллерицкого, были высказаны Чичериным‘в письме к Герцену в 1856 г.136. Действительно, там было такое, но в том же письме Чичерин указывал на революцию, как на следствие упорной охранительной системы137 Позднее он снял имевшиеся у него противоречия. И, ратуя за эволюционный путь развития, указывал, что он возможен лишь при способности общества к обновлению. Но, писал ученый, «чаще всего господствует неразумный застой, за которым следуют внезапные скачки»138 Будучи диалектиком, он полагал, что-историческое развитие идет не путем органического роста, а через борьбу старого с новым. Однако признание скачков не означает, что их надо ждать с покорностью обреченных. За эволюционный путь, как за самый выгодный, надо бороться. Проводниками назревшего нового должны быть, считал ученый, сами власти. Но, к сожалению, они редко проявляют прозорливость. И дело не в интеллектуальной слабости, а в связи личных интересов законодателей со старым порядком. Отсюда защита старого до проявления его полной несостоятельности. Поскольку изменение старого уклада всегда задевает чьи-то интересы, порождая сопротивление, постольку только сильное правительство способно проводить преобразования и усмирять волнения. Наибольшую сложность представляют преобразования, ведущие к изменениям общественного строя. Их время составляет критическую эпоху в народной жизни. Менее глубоки преобразования, «имеющие в виду умножение государственных сил», но поскольку они зависят от состояния общества, то их быстрый рост невозможен без побуждения его к напряженной деятельности. Следовательно, «и эти реформы могут, при известных условиях, дать народной жизни совершенно новый толчок. Таково... было значение реформ Петра Великого» 139 Цель Петра, считал Чичерин, заключалась в создании сильного государства, не уступающего европейским. Для этого надо, было получить выход в море, но первое же сражение показало неподготовленность России. Нужны были войско, флот, а на них требовались деньги и люди.. Однако из-за татарского ига Россия была бедна и тем, и другим. Поэтому, напрягая же силы страны, Петр насаждал промышленность, торговлю, просвещение. Прошлое России дало закрепощение сословий. Петр сумел использовать доставшийся ему покорный материал на пользу отечества, разбил его косность и просветил его светом науки. Тем самым Петр подготовил соотечественников к будущему восприятию свободы 140. Критики Петра, продолжал Чичерин, не решаясь опровергнуть свершенного им дела, считают, что оно могло бы совершиться не так круто и без насилия. Чичерин допускал такую возможность, но полагал, что в таком случае опутанному холопскими отношениями русскому государству понадобились бы века для сближения с Европой, а его полу- азиатский быт сохранился бы навсегда. Как видим, Чичерин показал экономическую, культурную и военную обусловленность петровских преобразований. Однако, как и другие государственники, оставил в тени цену, которую пришлось уплатить за них народу, наличие целого ряда вредных мероприятий, грубого насилия, нередко не ускорявшего, а замедлявшего введение действительно нужного. Нежелание всерьезч вникнуть в теневые стороны петровского правления вело к тому, что в 'данном вопросе государственники уступали даже тем ученым, которых они превосходили на целый порядок. Тот же Н. М. Карамзин во многом справедливо упрекал Петра I за чрезмерное подражание Европе, за высмеивание русских обычаев, ведущее к утрате национального самоуважения, за неоправданное гонение на русское платье и бороды, которые не мешали усвоению просвещения, за ущемление церкви. Карамзин понимал необходимость заимствования лучших европейских достижений, но, наблюдая современное ему общество, не без основания опасался, что увлечение Европой зашло за черту благоразумия. «Некогда называли мы всех иных европейцев неверными, теперь называем братьями; спрашиваю: кому бы легче было покорить Россию — неверным или братьям?»141. Чичерин же считал европейцев старшими братьями. Дело, начатое Петром, по мнению Чичерина, было завершено Екатериной II. Ее завоевания превратили Россию в великую державу. Царица проявляла заботу и о внутреннем благоустройстве, а теоретические знания умело сочетала с государственной предусмотрительностью. Поэтому, прежде чем претворять теорию в жизнь, она решила изучить потребности страны, созвав для этого Уложенную комиссию. Знакомство с ее членами, с их дебатами убедило царицу в том, что об изменении общественного строя не может быть и речи. Оно было бы возможно при наличии средних классов. В России же полностью преобладали дворяне. На них царица и сделала ставку 142. В советской историографии подчеркивалось лицемерие Екатерины II в социальной политике, прикрытие продворян- ского курса мнимопросветительской демагогией. Конечно, лицемерие было присуще императрице, но преувеличивать его нельзя. Если бы она обнаружила в стране реальную силу помимо дворянства, то она бы ею воспользовалась, но, поскольку ее не оказалось, Екатерина II ради укрепления собственной власти удовлетворила все чаяния дворянства. С теоретической точки зрения, писал Чичерин, вслед за Жалованными грамотами дворянству и городам следовало бы освободить крестьян. Но, понимая это, императрица видела практическую неосуществимость этой задачи. Государственный строй держался на дворянстве, следовательно, ослаблять материальную базу последнего, основанную на прикреплении крестьян, было нельзя. Проявив государственную мудрость, она, напротив, «распространила крепостное право и на Малороссию, с целью теснее слить ее с Россией. Мало- российские помещики охотно отдали свои местные привилегии взамен полученного им крепостного права» 143. Последнее высказывание не согласуется с исторической концепцией самого же Чичерина. Если Россия вступила в полосу постепенного раскрепощения сословий, то ввиду невозможности освобождения крестьян, по политическим соображениям, по крайней мере, не следовало расширять крепостничество. Оно же не только расширялось, но и ужесточалось, о чем Чичерин не писал. Несомненный рост могущества русского государства заслонил от него оборотную сторону успехов. Екатерина II действительно сумела превратить дворянство в свою опору. Добилась она и необходимой консолидации украинского дворянства с великорусским. Но достигалось это за счет народа. Подчеркнем, что царица не ввела крепостное право на Украине, а только завершила процесс его оформления, который шел задолго до нее144, и, как убедительно показал Н. И. Ульянов, решающую роль в нем сыграли украинские помещики 145. Чичерин не обратил внимание на это обстоятельство, а оно очень важно. Его современник Н. И. Костомар9в писал, что дворянство, и крепостничество, расколовшие некогда единую украинскую нацию, были искусственно созданы русским правительством ради укрепления своего господства над Украиной 146 Позднее эту идею довели до крайности шовинисты-самостийники. Большинство из них были выходцами из украинского дворянства, но обвинять предков за крепостничество они не собирались. Учтем, что отношения центра с украинской верхушкой складывались непросто, и окончательно решить эту проблему Екатерине II, вопреки мнению Чичерина, не удалось. Если трудящимся Великой и Малой Руси нечего было делить между собой, то позиция украинского дворянства была двойственной. В своем большинстве оно было потомками казацкой старшины, сформировавшейся в период польского владычества. Старшины ненавидели польских панов, но хотели жить, как они, — самовольно и самовластно. Заслуги казачества, включая старшину, в борьбе за освобождение Украины несомненны, но полуанархист- ская вольница не могла создать прочного общественного быта и мешала обретению независимости. Понимая недостаток собственных сил, наиболее дальновидные старшины, прежде всего Б. Хмельницкий, стремились к воссоединению с Россией. Но оно не могло быть безболезненным, ибо старшины хотели московской помощи, но не желали московского правления, а этого не потерпело бы ни одно централизованное государство. Конечно, увидеть в этом конфликт деспотизма с демократией, особенно если это отвечает политическим расчетам, соблазнительно, но это антиисторический подход. Великорусия была окружена не менее могущественными врагами, нежели Украина, но благодаря концентрации сил, готовности народа жертвовать личными интересами сумела выстоять и создать могучее государство, которое при всех его недостатках обеспечило национальную и религиозную независимость. Без него и Малая и Белая Русь остались бы в вечной кабале. Старшины же и реестровые казаки готовы были отдать жизнь за родину, но поступиться волей, выдаваемой ими за свободу Украины и бывшую на самом деле присвоенным ими правом на своеволие и буйство, они не хотели. Положение усугублялось тем, что в отличие от донских казаков украинские на протяжении длительного времени имели дело не со своим, а с польским государством, что порождало у них антигосударственные настроения, преодолеть которые было нелегко. Во многом из-за них Польша, не превосходившая Украину ни материальными, ни людскими ресурсамл, держала ее в подчинении, несмотря на военную доблесть казаков. Гипотетически можно предположить, что старшинам при благоприятных обстоятельствах удалось бы создать свое государство, но оно напоминало бы Речь Посполитую, а этот тип государственности был обречен. Н. И. Ульянов убедительно показал, что идеализация казаков беспочвенна, а представление об установлении ими демократии на Украине является мифом147 Историка стоит упрекнуть за преувеличение теневых сторон казачества и недооценку его заслуг, но его мнение о том, что именно народ стремился к воссоединению, а старшины занимали двойственную политику и что угли сепаратизма тлели среди их потомков, справедливо. Еще С. М. Соловьев, анализируя ситуацию на Украине после смерти Б. Хмельницкого, писал: «Присоединение к S Москве было делом народного большинства, и большинство это до сих пор не имело никакой причины раскаяться в своем деле». Старшину же и украинская шляхта, тяготившиеся подчинением Москве, опять потянулись к Польше148. Это во многом предопределило потерю Правобережной Украины И Белоруссии. Опиравшиеся на чужеземцев предатели сумели увлечь за собой и часть казаков. Расплачиваться за это пришлось народу. Польша не знала централизованного деспотизма, но царившая там воля была панской, обрекавшей простого человека на бесправие, на перспективу в любую минуту оказаться на колу. Учтя все это, украинский народ не пошел позднее за Мазепой, предпочтя власть Пет- pa I, а ведь его рука была тяжелее руки Алексея Михайловича, при котором Украина воссоединилась с Россией, В потере Правобережной Украины и Белоруссии отчасти повинно и российское правительство, в ряде случаев навлекшее на себя справедливое недовольство. Однако обоюдовыгодный компромисс был вообще невозможен, ибо самодержавная власть и казачий суверенитет несовместимы. Поэтому уничтожение Екатериной II гетманского правления было естественным и исторически оправданным завершением процесса укрепления центральной власти. Но часть потомков старшины не примирилась с этим и тлеющий сепаратизм находил в них почву. Мы уже писали о близорукой политике правительства, оставившей на Украине и Белоруссии польских помещиков. Пользуясь снисходительностью русских властей, последние вели целенаправленную русофобскую пропаганду и всячески способствовали вызреванию украинского сепаратизма. Н. И. Ульянов отмечал большую роль в становлении сепаратизма польских идеологов. Из их работ самостийники почерпнули многие идеи и аргументы 149. Логика поляков понятна. Развал единой Руси открывал возможность для восстановления Польши. Главное усилие поляки и сепаратисты направляли, по словам Ульянова, на внедрение общественное сознание мысли о том, что украинцы не русские. Сначала появилось представление о двух ветвях русского народа, потом — об отдельных народах, наконец, об их противоположности. Русские же власти либо безучастно наблюдали за происходящим, либо пытались противодействовать, но крайне непоследовательно и неудачно. С марксистской точки зрения такая политика объясняется классовыми соображениями, по нашему же мнению, она следствие утраты национальных ориентиров. Никакая классовая солидарность не помешала Ивану III выселить новгородскую элиту и этим покончить с вековым новгородским сепаратизмом. Жестокость такой акции несомненна, но она отвечала интересам отечества, включая и интересы трудового населения Новгорода. Если бы Екатерина II или ее наследники, вместо того чтобы искать подходы к перманентным смутьянам, поступили бы так же, то поколебать единство России стало бы невозможно. К сожалению, Чичерин никогда, в отличие от Соловьева, не занимался историей Украины, и это оФрицательно сказалось на его общерусской концепции. Завершая рассмотрение исторических взглядов Чичерина, необходимо сказать следующее. Ему принадлежит видное место в отечественной историографии, и определяется оно прежде всего тем, что ученый был главным теоретиком государственной школы. Отличительной особенностью Чичерина как историка было то, что его суждения основывались на источниках. Это признавали и его научные противники. Однако его приверженность к документальному обоснованию имела и слабую сторону. Исследователь такого уровня- не мог не понимать недостаточность источниковой базы науки того времени. Отсюда должна бы вытекать осторожность в выводах. Чичерин же нередко проявлял безапелляционность в выводах, полагая, что раз нет письменного свидетельства, то нет и явления. Это порождало нередкие расхождения между теорией общественного развития Чичерина ц его суждениями о русской истории. Ученый объяснял это своеобразием России, а само своеобразие рассматривал как следствие географической обездоленности страны и отсутствия у нее цивилизованного наследства. Фактически русское своеобразие выглядит у Чичерина отсталостью. Величие же страны заключалось в преодолении трудностей, реализации заложенных в нее европейских потенций и добровольном сближении с Западом, превосходство которого для Чичерина было несомненно. Именно западнический подход к проблемам национальной истории самое слабое место Чичерина. Однако признание принципа историзма, наличия закономерностей в историческом процессе, стремление к объективности, пусть и не всегда правильно понимаемой, установление зависимости политики от социально-экономических отношений свидетельствуют о том, что Чичерин был выдающимся представителем историографии своего времени. Схема русской истории, созданная Чичериным, оказала большое влияние на развитие исторической науки. У ученого было немало весомых .достижений. Так, он установил связь между разложением родовых отношений и возникновением Киевской Руси, не считал варягов создателями русской государственности, хотя и писал, что они положили начало власти. Велика роль Чичерина в изучении духовных и договорных грамот князей. Правда, в научный оборот их ввел еще в XVIII в. М. М. Щербатов. Но именно Чичерин доказал, что междукняжеские отношедия в удельный период определялись не столько степенью родства, сколько договорными отношениями. Другое дело, что он считал их частными. В понимании же роли родовых отношений в истории России Чичерин превосходил и Кавелина, и Соловьева. Ученый правомерно рассматривал XV в. как поворотную точку в истории России, поскольку в это время возникло централизованное государство. Ошибка его состояла в том, что нецентрализованное он де считал государством. Несомненным вкладом Чичерина в науку были его исследования, посвященные общине. Он первым доказал, что, вопреки сложившемуся мнению, она не была неизменной и не являлась сугубо славянским явлением. Но внутренний мир общины остался для ученого недоступен. Преувеличивал он и степень правительственного влияния на нее. Ученый также показал закономерность реформ Петра I, но, будучи западником, непомерно идеализировал преобразователя. Вместе с тем представления Чичерина о бродячей Руси, будто бы существовавшей до закрепощения сословий, сама теория закрепощения и раскрепощения сословий, получившие широкое распространение fe историографии вплоть до эпохи империализма, неверны. По Чичерину, княжеская, а затем царская власть была демиургом русского исторического процесса на протяжении веков. Действительно, власть играла в России большую роль, нежели в любой другой европейской стране. Тем не менее ее преувеличение у Чичерина несомненно. Исключив активное участие народа из государственного строительства, ученый фактически превратил татар в позитивный фактор русской истории, утверждая, что, приучив народ к покорности, они тем самым облегчили создание нашей государственности. Чичерин правомерно считал терпеливость русского народа его характерной чертой, но интерпретировал это терпение неверно, поскольку фактически отождествлял его с покорностью. Вольно или невольно, но он приближался к выводу о том, что в основе русского терпения лежит холопье чувство. Русофобы именно так и говорят. Правда, Чичерин указывал на сознательное служение государству, но из покорности грсудар- ственное сознание не рождается. Терпение же — это*не покорность из страха перед силой, а добровольное перенесение тягот, нередко и жертвенность во имя высших целей. Русский человек терпел ради сохранения своего рода и во имя веры и отечества. В последнем случае обязательным условием терпения было убеждение в том, что принцип, на котором основана власть, справедлив. И хотя непосредственное общение с носителями власти чаще всего рождало негативное к ним отношение, но пока сохранялась вера, что где- то на самом верху, прежде всего в лице царя правда жива, терпение не иссякало. Тезис Чичерина об активной роли государства и пассивности народа получил широкое распространение в историографии и удерживался вплоть до 1917 г. В демократической, а затем в советской литературе Чичерина сурово упрекали за него. Но если Чичерин преувеличивал роль русского государства, то его критики, во-первых, преуменьшали ее, а во-вторых, не учитывали, что ученый никогда не был апологетом государства и полагал, что в пореформенной России государственное влияние должно быть сокращено, а личности и обществу предоставлена определенная самостоятельность. Мнение же Чичерина о пассивности русского народа неверно. Конечно, самостоятельные действия народа разрозненны и ограниченны. Для решения крупномасштабных задач нужна организация, а самой мощной организацией является государство. Особенность России в том, что в силу объективных обстоятельств организатором было» постоянно именно оно. Отсюда вывод Чичерина: вплотчь до середины XIX в. в России все делалось государством. Доля истины в этом есть. Одна-ко влияние русского народа на свое государство было. Безусловно, в эпоху дворянской гегемонии это влияние практически исчезло. Усиление позиции буржуазии не изменило ситуацию, и это имело трагические последствия. В критическую минуту народ не захотел защищать государство, и оно рухнуло. * * * Завершая изучение наследия Б. Н. Чичерина, мы приходим к выводу, что его труды — не только выдающийся вклад в науку и замечательный памятник общественно-политической мысли, но и актуальны по сей день. Успешное строительство новой России — могучей, процветающей, свободной, опирающейся на отечественные культурно-исторические традиции, — возможно только при тщательном изучении представителей «золотого фонда» русской мысли. К их числу несомненно относится Чичерин. Это не значит, что Россию надо строить непосредственно по Чичерину. Последний не мыслил ее процветания без всесторонней вестернизации. Но утрата национальной самобытности обернется для страны, не принадлежащей к западной цивилизации, тяжелыми последствиями. Однако у Чичерина было немало мыслей и идей, правильность которых подтвердила жизнь. Даже ошибки мыслителя такого масштаба весьма поучительны, а их анализ обогащает и науку, и практику.
<< | >>
Источник: Л. М. ИСКРА. Борис Николаевич ЧИЧЕРИН о политике, государстве, истории. 1995

Еще по теме § 2. Б. Н. Чичерин о русской историй:

  1. § 2. Б. Н. Чичерин о русской историй
  2. ТРИУМВИРЫ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -