12. Содержаніе права—жизненныя условія общества.

Предметомъ предъидущаго изслѣдованія послужило два момента— принужденія и нормы,—заключающіеся въ выше (стр. 238) установ­ленномъ нами понятіи права въ обширномъ смыслѣ, какъ совокупности дѣйствующихъ въ государствѣ принудительныхъ нормъ.

Неразрѣшимая задача, скажутъ мнѣ, ибо содержаніе права по­стоянно измѣняется, здѣсь оно одпо, въ другомъ мѣстѣ иное, оно пред­ставляетъ собою хаосъ въ безпрерывномъ движеніи, безъ остановки, безъ всякой правильности. Запрещеппое въ одномъ мѣстѣ, дозволено въ другомъ, предписываемое здѣсь, воспрещается тамъ. Вѣра и суе­вѣріе, грубость нравовъ и культура, мстительность и любовь, жесто­кость и гумаппость и пр. и пр.'—все это кладетъ свой На право отпе­чатокъ; смотря потому, какая именно власть держитъ въ рукахъ перо, та власть и вписываетъ въ таблицы права свои законы. Результатъ не утѣшительный.

Онъ былъ бы дѣйствительно такимъ, если бы цѣлью права была истина. При такомъ предположеніи мы были бы вынуждены сознаться, что право осуждено на вѣчное блужданіе. Каждый послѣдующій періодъ

_ ⁸¹⁷

времени, измѣняя право, осуждалъ бы предъндуіцій, съ тѣмъ чтобы въ свою очередь быть впослѣдствіи изобличеннымъ въ заблужденіи; истина постоянно шла бы на нѣсколько шаговъ впереди права, оно представлялось бы бабочкой, за которою гоняется ребенокъ: едва ба­бочка успѣла сѣсть, едва ребенокъ успѣлъ подкрасться къ ней, какъ она уже слетѣла п ускользнула отъ него.

И наука осуждена на вѣчное исканіе. Но ея исканіе не одно голое исканіе, она ищетъ и находитъ; разъ дѣйствительно ею найден­ное остается достояніемъ ея на вѣчныя времена. При этомъ исканіе ея вполнѣ свободно. Въ сферѣ науки нѣтъ авторитета, который могъ бы заблужденіе возвести на степень истины, какъ это нерѣдко бываетъ въ области права,— положенія науки могутъ быть постоянно оспари- вамы, тогда какъ положенія права имѣютъ обязательное для всѣхъ значеніе,—-имъ долженъ подчиняться н тотъ, кто признаетъ ихъ за­блужденіемъ.

Всякій, кто обращаетъ къ праву подобные упреки, долженъ жа­ловаться на самого себя, ибо въ такомъ случаѣ къ праву прилагается масштабъ для него непригодный, именно масштабъ истины. Истина является цѣлью познаванія, но не дѣйствованія. Истина едина н всякое уклоненіе отъ нея есть заблужденіе, противоположность между истиною и заблужденіемъ абсолютна. Между тѣмъ для дѣйствованія или, что то же самое, для воли никакого такого абсолютнаго масштаба нѣтъ, при которомъ бы лишь извѣстное содержаніе воли представля­лось истиннымъ, а всякое другое ложнымъ; имѣется масштабъ лишь относительный, заключающій въ себѣ возможность различія (т. е. разнообразія безъ противорѣчія).

Цѣль воли есть цѣль котиечная, опредѣленная извѣстнымъ направленіемъ воли. Руководствуясь такимъ, присущимъ всякому во-. ленію моментомъ направленія къ той или другой цѣли, мы назы­ваемъ тотъ или другой образъ дѣйствованія—правильнымъ или неправильнымъ. Правильность служитъ масштабомъ всего прак­тическаго, т. е. и дѣйствованія; истина представляется масштабомъ

всего теоретическаго, т. е. познаванія. Правильность обозначаетъ согласованіе воли съ тѣмъ, что быть должно; истина есть согласова­ніе представленія съ тѣмъ, что существуетъ. О врачѣ, прописы­вающемъ средство, мы не говоримъ, что онъ остановился на истин­номъ, а скажемъ, что онъ избралъ правильное средство.

Такимъ образомъ объясняется и то, что мы пользуемся выраже­ніемъ «recht» правый, прямой (=gerade=прямо) и не въ юриди­ческомъ смыслѣ, придавая ему то же значеніе, какъ и выраженію «richtig», «правильный». Такъ напр. мы говоримъ о врачѣ, что онъ

прибѣгнулъ къ «прямому» средству, т. е. къ такому, которое соотвѣт­ствовало цѣли. Мы идемъ даже далѣе (какъ и въ употребленіи вы­раженія «richtig», «правильно») и прибѣгаемъ къ выраженію «правый, право, прямой», «recht», говоря и объ истинѣ, по скольку она яв­ляется въ связи съ практическою конечною цѣлью.

Возвращаюсь къ высказанному мною выше положенію, что мас­штабомъ права служитъ не абсолютный масштабъ истины, а относи­тельный—цѣли. Отсюда само собою вытекаетъ, что содержаніе права не только можетъ, но и должно быть безконечно разнообразнымъ. Какъ врачъ не можетъ прописывать всѣмъ больнымъ одно и то же средство, а сообразуетъ избираемое имъ средство съ состояніемъ боль- наго, такъ и право не можетъ всюду создавать одни н тѣ же опредѣле­нія, а должно, напротивъ, сообразоваться съ состояніемъ народа, сте­пенью его культуры, потребностями времени и, правильнѣе говоря, даже н не должно, а это само собою дѣлается, это—самъ собою сла­гающійся историческій фактъ. Идея о томъ, Что право въ сущности должно бы быть всюду одно и то же, ничуть не лучше идеи О ТОМЪ, что леченіе всѣхъ больныхъ должно бы быть одинаково. Универсаль­ное право для всѣхъ народовъ тоже самое, что универсальное лекар­ство отъ всѣхъ болѣзней и для всѣхъ больныхъ.

Такое воззрѣніе, ложное въ самомъ основаніи своемъ, построенное на примѣненіи къ воленію приложимой лишь къ познаванію точки зрѣнія истины и потому находящееся въ непримиримомъ противорѣчіи съ исторіей, тѣмъ не менѣе имѣетъ характеръ видимой справедливо­сти. Извѣстныя правовыя положенія повторяются у всѣхъ народовъ. Предумышленное убійство и разбой всюду воспрещены, государство и

320

собственность, семья и договоръ встрѣчаются повсемѣстно'). Слѣдо­вательно здѣсь проявляется истина, это — абсолютныя правовыя истины, надъ которыми исторія не имѣетъ власти.

Пусть наука, изслѣдующая, подобно праву, нѣчто цѣлесообразное, устанавливаетъ различіе между учрежденіями, выдержавшими истори­ческое испытаніе, и тѣми изъ нихъ, которыя отличаются лишь условною (временною или мѣстною) цѣлесообразностью, пусть она ихъ сортируетъ по особымъ классамъ, подобно тому, какъ римляне отличали jus gen­tium и naturalis ratio отъ jus civile и civilis ratio,—но она не должна никогда забывать, что и въ такомъ случаѣ имѣетъ дѣло не съ чѣмъ либо истиннымъ, а только съ цѣлесообразнымъ. Сколь мало соблюда­лось это правило наукою,—показать это я буду имѣть случай во вто­ромъ отдѣлѣ настоящаго труда; тамъ окажется, что «правомѣрное», — противополагаемое ею, какъ истинное, вѣчно остающееся въ правѣ, «цѣлесообразному», какъ преходящему, временному,—окажется лишь формою, послѣдняго, твердымъ его осадкомъ, въ противоположность къ тому же тѣлу въ жидкомъ его состояніи. Все, что мы находимъ иа

’) Понятіе римскаго jus gentium. Quod vero naturalis ratio inter omnes homines constituit, id apud omnes peraeque custoditur vocaturque jus gen­tium, quasi quo jureomnes gentes utantur, 1. 9 de J. et J. (3.1). Ex hoc jure gentium introducta bella, discretae gentes, regna condita, dominia distincta, agris termini positi, aedificia collocata, commercium, emtiones venditiones, locationes conductiones, obligationes constitutae.

321

почвѣ права, вызвано къ жизни цѣлью и ради цѣли. Все право есть ничто иное, какъ единое цѣлевое зданіе, мощный правовой полипъ съ безчисленнымъ множествомъ щупальцевъ, именуемыхъ правовыми положеніями, имѣющихъ каждый .какую либо цѣль, стремленіе, же­ланіе. Всякому, не боящемуся изслѣдованій и размышленія, цѣль ни­гдѣ не открывается съ такою очевидностью, какъ въ области права; обнаружить эту цѣль, освободить ее отъ обманчивой оболочки мнимой истины, отрѣшенной отъ всякой цѣли, составляетъ высшую задачу науки права. Такова основная идея настоящаго сочиненія, первый, предлежащій отдѣлъ котораго предназначенъ для подготовки этой идеи, второй же имѣетъ своею задачею полное обоснованіе и подроб­ное развитіе ея.

Если эта пдея справедлива, то вопросъ о содержаніи права сводится къ вопросу-о цѣли права.

Что же такое цѣль права'? Разрѣшенію этого вопроса должно предшествовать разрѣшеніе другаго, — о томъ, что такое цѣль вообще. Все сказанное нами выше, и имѣющее быть сказаннымъ ниже, кло­нится лишь къ тому, чтобы дать возможность въ заключеніе (гл. 12) разрѣшить этотъ вопросъ. Но изъ прежнихъ указаній читатель вѣроятно уже догадался о моемъ взглядѣ на этотъ предметъ, въ особенности изъ проблематическаго (на стр. 22) опредѣленія дѣй- ствованія, какъ осуществленія жизненныхъ условій лица дѣй­ствующаго. • .

Возвращаясь къ послѣднему понятію, я опредѣлю право, какъ обезпеченіе жизненныхъ условій общества въ формѣ принужденія.

Защита такого опредѣленія требуетъ предварительнаго согла­шенія относительно того, чтд мы, разумѣемъ подъ жизненными усло­віями.

Понятіе это относительное; оно опредѣляется тѣмъ, чтд считать за жизнь? Что же такое жизнь? Если йодъ жизнью разумѣть про­стое физическое бытіе, то понятіе о ней сводится къ узкимъ необ-

21

322

ходпыымъ потребностямъ жизни: ѣдѣ, питью, одеждѣ, жилищу. Но даже и въ этомъ смыслѣ понятіе о жизни сохраняетъ характеръ относительнаго, потому что содержаніе его опредѣляется индиви­дуальною потребностью—одному потребно больше, чѣмъ другому, и иногда совершенно иное.

Но жизнь не значитъ простое физическое существованіе; самый бѣдный, самый ничтожный человѣкъ требуетъ отъ жизни болѣе простаго поддержанія, сохраненія ея; онъ желаетъ благополучія, благаго житія, а не простаго бытія, и чтб бы онъ ни разумѣлъ подъ этимъ,—для одного жизнь въ этомъ смыслѣ начинается тамъ, гдѣ для другаго она оканчивается,—представленіе, слагающееся въ немъ, субъективная картина жизни служитъ для него масштабомъ, которымъ онъ измѣряетъ цѣну достоинства своей жизнп, цѣлью всѣхъ его стремленій, силою, возбуждающею его волю.

Предположенія, съ которыми субъективно соединяется жизнь въ этомъ смыслѣ, я называю жизненными условіями. Подъ послѣд­ними я понимаю, слѣдовательно, не только условія физическаго суще­ствованія, но и всѣ тѣ блага и наслажденія, которыя, по мнѣнію субъекта, придаютъ жизни ея настоящую цѣну. Честь не представ­ляетъ условія физическаго существованія, а между тѣмъ чтб такое жизнь для честнаго человѣка безъ нея?—при конфликтѣ ихъ, онъ жертвуетъ жизнію для спасенія чести во свидѣтельство того, что для него жизнь безъ чести не имѣетъ цѣны. Свобода и національ­ность равнымъ образомъ не суть условія физической жизни, но ни одинъ свободолюбивый пародъ не задумается поидти за нихъ на смерть. Самоубійца налагаетъ на себя руки, когда жизнь потеряла для него цѣну, хотя онъ можетъ и не нуждаться во внѣшнихъ условіяхъ жизни. Словомъ, блага и наслажденія, обусловливающія, по понятію человѣка, его жизнь, не" только чувственны, матеріальны, но и нематеріальны, идеальны; они обнимаютъ собою все, что пред* ставляется цѣлью людской борьбы, человѣческихъ стремленій: честь, любовь, дѣятельность, образованіе, религію, искусство и- науку.

323

Вопросъ о жизненныхъ условіяхъ какъ индивида, такъ и общества есть вопросъ культуры.

Вотъ все, что я хотѣлъ сказать о смыслѣ, которое я придаю понятію о жизненныхъ условіяхъ общества. Обращаясь къ сдѣлан­ному мною выше и основанному на этихъ условіяхъ опредѣленію права, я намѣренъ доказать, во-первыхъ,что моя точка зрѣнія пра­вильна, и, во-вторыхъ, что она плодотворная имѣетъ значеніе въ научномъ смыслѣ. Правильность такой точки зрѣнія будетъ дока­зана, если подъ нее подойдутъ всякія правовыя положенія, какого бы рода они ни были и откуда бы мы ихъ ни почерпнули; значеніе же ея подтвердится, если она окажетъ намъ содѣйствіе къ истин­ному уразумѣнію права. Точка зрѣнія, не имѣющая инаго достоинства кромѣ правильности, ничѣмъ не лучше простато футляра—въ него вкладываютъ, изъ него вынимаютъ предметъ, послѣдній остается тѣмъ же, чѣмъ и былъ. Научное значеніе надлежитъ признавать за тѣмъ или другимъ воззрѣніемъ лишь въ томъ случаѣ, когда оно оказывается производительнымъ, т. е. когда оно даетъ возможность новыхъ научныхъ пріобрѣтеній, когда оно споспѣшествуетъ познанію предмета, освѣщаетъ новыя, до тѣхъ поръ неизвѣстныя, стороны его. Посмотримъ, удовлетворяетъ ли наша точка зрѣнія обоимъ та­кимъ требованіямъ.

Противъ правильности ея я ожидаю многихъ возраженій, на которыя постараюсь впередъ отвѣтить.

Если право имѣетъ предметомъ своимъ жизненныя условія обще­ства, то спрашивается, какъ можетъ оно безъ противорѣчія самому себѣ воспрещать въ одномъ мѣстѣ дозволяемое и даже предписы­ваемое въ другомъ? Такимъ противорѣчіемъ право доказываетъ, что предметъ, способный къ столь различной правовой обработкѣ, не отно­сится къ жизненнымъ условіямъ общества, что послѣднее, напротивъ, можетъ относиться къ нему по своему усмотрѣнію, какъ ему заблаго­разсудится.

Возраженіе упускаетъ изъ виду, что цѣлесообразность — поня-

324

тіе относительное. Сколь мало врачъ противорѣчитъ себѣ, когда смотря по состоянію больнаго, нынѣ предписываетъ ему то, что воспретилъ вчера, столь же мало, поступая такимъ образомъ, проткво- рѣчитъ себѣ и законодатель —жизненныя условія общества варьи­руются точно такъ же, какъ и жизненныя условія индивида, — чтд въ одномъ мѣстѣ излишне, въ ииомъ можетъ быть необходимо, полезное въ данномъ случаѣ можетъ оказаться нреднымъ нъ другомъ.

. Чтобы показать, до какой степени можетъ быть, вслѣдствіе сего, различно отношеніе’ законодательства къ одному и тому же вопросу, я избираю слѣдующіе два примѣра.

Первый касается вопроса объ обученіи. Наше новѣйшее государ­ство сдѣлало первоначальное обученіе обязательнымъ; прежде госу­дарство предоставляло первоначальное обученіе склонности и усмотрѣ­нію каждаго, заботилось лишь объ заведеніяхъ, въ которыхъ всякій могъ бы пріобрѣтать элементарныя познанія. Во нремена еще болѣе отдаленныя отъ насъ оно и этого не дѣлало. Въ нѣкоторыхъ рабо­владѣльческихъ штатахъ Сѣверной Америки до гражданской войны было носпрещено подъ страхомъ смертной казни обученіе негровъ чтенію и письму. Такимъ образомъ, отношеніе государственной власти къ одному и тому же нопросу ныразилось нъ четырехъ нидахъ: въ полнѣйшемъ къ нему равнодушіи государства, въ споспѣшествованіи цѣли государственными средствами, но безъ принужденія, нъ обез­печеніи цѣли принужденіемъ, въ воспрещеніи подъ страхомъ смерт­ной казни. Если мЫ примѣнимъ къ такому отношенію нашу точку зрѣнія жизненныхъ условій, то послѣдній способъ отношенія власти въ обученію (воспрещеніе подъ страхомъ казни) въ рабовладѣльче­скихъ штатахъ гоноритъ устами послѣднихъ:, наше рабовладѣльче­ское государство несовмѣстимо съ образованіемъ рабовъ; рабъ, на- учиншійся читать и писать, перестаетъ .быть рабочимъ скотомъ, онъ дѣлается человѣкомъ, предъявляетъ свои челонѣческія права и тѣмъ самымъ начинаетъ грозить опасностью нашему общественному порядку, построенному иа институтѣ рабства. Гдѣ жизнь заниситъ отъ тьмы,

325

тамъ лучъ свѣта—тяжкое преступленіе.*' Въ древнемъ мірѣ такой опасности не боялись; вѣра въ правомѣрность рабства въ то время была еще не поколеблена. Затѣмъ первый способъ отношенія къ тому- же вопросу влагаетъ въ'уста соотвѣтствующаго ему времени такую рѣчь: школьное образованіе не относится къ жизненнымъ условіямъ нашего общества; второй гласитъ: оно желательно; третій: оно необходимо. Какой изъ этихъ взглядовъ правильнѣе? Всѣ были правильны.

Вторымъ примѣромъ пусть послужитъ отношеніе законодатель­ства къ религіи. Когда возникло христіанство, языческое государство ополчилось на него, вооружившись огнемъ и мечемъ. Почему?—Оно думало, что христіанство грозитъ ему разрушеніемъ, оно преслѣдо­вало христіанство потому, что считало его несовмѣстимымъ съ однимъ изъ его жизненныхъ условій, съ государственною религіей. Нѣсколько столѣтій спустя, государство, воспрещавшее прежде исповѣданіе хри­стіанской вѣры подъ страхомъ смертной казни, принуждало къ нему самыми жестокими средствами; убѣжденіе въ невозможности совмѣ­стнаго существованія замѣнилось мнѣніемъ о невозможности суще­ствованія государства безъ христіанства. Тогда раздавался кликъ: горе христіанамъ! Позднѣе: горе еретикамъ! Тюрьмы и костры остались тѣ же, измѣнились лишь жертвы закланія. Прошло еще столѣтіе, и послѣ тяжелыхъ, кровавыхъ битвъ государство возвысилось до убѣжденія въ томъ, что преуспѣяніе общества не только совмѣстимо съ свободою вѣ­роисповѣданія, но даже и невозможно безъ нея. Какое изъ этихъ воз­зрѣній было правильнымъ? Опять-таки всѣ три, каждое для своего времени.

Второе возраженіе, которое я дѣлаю самому себѣ, таково: неспра­ведливо и то, что право всегда служитъ жизненнымъ условіемъ общества, такъ какъ оно нерѣдко находится въ рѣзкомъ противо­рѣчіи съ истинными интересами общества.

Послѣднее я вполнѣ допускаю, но если мнѣ позволено будетъ еще разъ прибѣгнуть къ сравненію съ врачемъ, то я отвѣчу на это

возраженіе слѣдующимъ образомъ: то же самое ыожпо сказать въ объективномъ смыслѣ и о предписаніяхъ врача. Но этпмъ нисколько не опровергается то, что въ субъективномъ смыслѣ эти предписа­нія преслѣдуютъ цѣль спасенія жизнн. Врачъ можетъ ошибиться въ выборѣ средствъ, точво также и законодатель" имъ могутъ руково­дить различнаго рода предразсудки, но это обстоятельство нисколько не исключаетъ убѣжденія его въ томъ, что онъ споспѣшествуетъ бла­гополучію общества. Въ Римѣ въ XII таблицахъ воспрещалось подъ страхомъ смертной казни иереколд'овываніе чужаго посѣва на свое поле (segetem pellicere) и заговоръ чужихъ плодовъ (fruges excan- tare), наравнѣ съ ночнымъ воровствомъ полевыхъ плодовъ и измѣ­неніемъ границъ. Почему? Римскій крестьянинъ вѣрилъ, что при та­кихъ опасностяхъ онъ не можетъ существовать; обезпеченіе поземель­ной собственности и полеваго хозяйства представлялось для него- жизненнымъ условіемъ общества. Отсюда смертная казнь всякому на­рушителю этого условія.

Таково же отношеніе среднихъ вѣковъ къ вѣдьмамъ и колду­намъ. Передъ чертомъ, съ которымъ они находились въ союзѣ, трепе­тало все общество; поэтому они казались послѣднему опаснѣе в страшнѣе всякихъ разбойниковъ и убійцъ. Въ церкви къ такой обще­опасности ихъ присоединялся еще и религіозный мотивъ: она должна, защищать царство Божіе отъ дѣлъ дьявола. И общество, и церковь- были твердо убѣждены, что вѣдьмы и колдуны угрожаютъ опасностью основамъ ихъ существованія. Мы можемъ осуждать ихъ сколько угодно за увлеченія такимъ убѣжденіемъ, отъ этого сущность дѣла, не измѣнится—мотивомъ, руководившимъ ихъ субъективно, было- желаніе обезпечить жизненныя условія общества, и только въ такомъ субъективномъ смыслѣ я и установилъ вышеупомянутую точку зрѣ­нія; ею выражается не то, что нѣчто является объективнымъ жиз­неннымъ условіемъ, а что то или другое считается таковымъ субъ­ективно. И по отношенію къ индивиду моя точка зрѣнія имѣетъ значеніе лишь въ этомъ смыслѣ.

Но даже и въ такомъ субъективномъ смыслѣ она повнднмому не вполнѣ приложима къ обществу. Опытъ показываетъ, что государ­ственная власть служитъ далеко невсегда интересамъ всего народона­селенія, а нерѣдко одному наиболѣе могущественному сословію, и, слѣ­довательно, законодательство создаетъ право соотвѣтственно не общимъ интересамъ всего общества, а лить выгодамъ привилегированнаго сословія. Повидимому, точка зрѣнія жизненныхъ условій общества въ случаѣ, когда на мѣсто ихъ ставятся интересы отдѣльнаго сословія, выраждается въ каррикатуру. На это возраженіе я отвѣчу ниже(№ 14).

Послѣднее возраженіе, котораго, по моему мнѣнію, мнѣ слѣдуетъ опасаться, слѣдующее.—Опредѣленіе, относящееся ко всему праву, должно подходить и ко всякой отдѣльной составной части его, ко всякому закону, ко всякому постановленію. Слѣдовательно, законъ о штемпельномъ сборѣ, законъ о питейномъ сборѣ, постановленія о формѣ взиманія податей, контрольныя мѣропріятія по винокуренію, пивоваренію и т. п., постановленія, относящіяся до чекана и наиме­нованія монетъ—все это жизненныя условія общества? Ч остановилось на опредѣленной формѣ подати илп налога, всѣ мѣро­пріятія, направленныя имъ къ поступленію ихъ пли къ облегченію взиманія, суть лишь необходимыя послѣдствія принятаго рѣшенія- желающій достигнуть цѣли долженъ избирать и правильныя сред­ства къ тому. Я не могу представить себѣ такого законоположенія сколь бы незначительно, мелочно оно ни было, которое я не могъ бы привести въ соотношеніе съ моею точкою зрѣнія. Монета, мѣра, вѣсъ—проложеніе и поддержаніе путей сообщенія—очистка клоакъ, запасъ воды на случай пожара—таксы всякаго рода—объявленіе въ полиціи о наймѣ прислуги и пріѣздѣ иногороднихъ въ гостинницы и даже самыя обременительныя полицейскія правила прежняго времена напр. относительно предъявленія видовъ на жительство,—все сво­дится по цѣли, сколь бы ни былъ несоотвѣтственнымъ выборъ средствъ, къ обезпеченію жизненныхъ условій общества.

- Это возраженіе имѣетъ такое же значеніе, какъ если бы кто взду­малъ необходимость питанія для поддержанія человѣческой жизни опровергать указаніемъ на то, что опредѣленная форма, въ кото­рой совершается питаніе отдѣльнаго индивида, никакимъ образомъ не обусловливается цѣлью питанія. Форма свободна, сущность необ­ходима. Что отдѣльное лицо употребляетъ именно такую-то пищу, нли то питье,—въ такомъ, а не иномъ количествѣ, именно въ данное время—все это дѣло индивидуальнаго самоопредѣленія; но чтобы то или другое лицо вообще прибѣгало къ пищѣ и питью—это повелѣніе природы. Государство вольно остановиться, какъ на источникѣ не­обходимыхъ для него денежныхъ средствъ, на штемпельномъ или пи­тейномъ сборѣ, на табачной или соляной монополіи—это дѣло свобод­наго выбора; но что оно должно вообще создавать источники дохо­довъ,—это является абсолютнымъ условіемъ его преуспѣянія, а слѣ­довательно и жизненнымъ условіемъ общества. И разъ государство

Думаю, что такимъ образомъ я перечислилъ и опровергъ всѣ возраженія, которыя могутъ быть сдѣланы противъ моего воззрѣнія. Дальнѣйшее изложеніе будетъ посвящено положительному и болѣе подробному развитію моего взгляда, причемъ, прежде всего, мы изслѣдуемъ вопросъ о томъ: какое участіе вообще можетъ быть пре­доставлено праву въ обезпеченіи жизненныхъ условій общества? Оче­видно степень такого участія представляется ограниченною.

Если мы представимъ себѣ • всю совокупность предположеній, обусловливающихъ преуспѣяніе общества, то, по способу отношенія къ нимъ права, ихъ можно раздѣлить на три класса, а именно: на внѣправовыя, смѣшанноправовыя и чистопрановыя.

Часть этихъ условій относится до природы, которая или предла­гаетъ ихъ непосредственно, безъ всякихъ со стороны человѣка уси­лій, направленныхъ къ осуществленію ихъ, или же только уступая тяжелой борьбѣ человѣка съ нею изъ-за этихъ условій. Право отно­сится къ симъ условіямъ безучастно, власть его простирается только на людей, а ие на природу; поэтому въ нижеслѣдующемъ мы не бу­демъ касаться ихъ, какъ внѣправовыхъ жизненныхъ условій.

Другая часть подлежитъ вѣдѣнію исключительно человѣка, н здѣсь снова повторяется различіе между повелѣніями, исполненіе ко­ихъ предоставляется доброй волѣ человѣка, и повелѣніями, исполне­ніе которыхъ обусловливается принужденіемъ. Добровольно отдѣльное лицо дѣйствуетъ на службѣ обществу всюду, гдѣ интересъ его совпа­даетъ съ интересомъ общества; говоря вообще, такое добровольное служеніе имѣетъ мѣсто относительно четырехъ основныхъ жизненныхъ условій общества, а именно: сохраненія жизни, передачи ей другому, труда и оборота, ибо къ осуществленію этихъ цѣлей человѣка по­буждаютъ трн могущественные мотива:, стремленіе къ самосохраненію, половое влеченіе и голода П