<<
>>

Проблема отношения справедливости и естественного закона в современной философии права

Анализ базовых понятий теории естественного права (идей свободы, равенства, справедливости и др.), предпринятый в данной работе, показывает, что попытка решить проблему отношения нравственных и правовых составляющих естественного закона путем простой экстраполяции его оснований из природы в гражданское общество несостоятельна.

Идеи свободы и равенства имеют описательное содержание и могут использоваться для сравнения и сопоставления отдельных характеристик того или иного общества, или описания результатов применения отдельных направлений и принципов правовой политики. Но без выхода за пределы содержания самих идей они не дают базы для решения указанной проблемы. Отдельные свободы личности зачастую вступают между собой в противоречия, а идея свободы сама по себе не диктует предпочтений. Абсолютное равенство - равенство как таковое - не может составлять цель общественного развития, как это нередко утверждалось в утопических социально-политических учениях. Для его определения нам, в свою очередь. Нужно найти какое-то иное основание, чтобы выяснить какие виды общественного, экономического и юридического равенства социально приемлемы и по какой причине. Справедливость, наиболее всеобъемлющая общественная ценность, имеет антиномический характер. Она включает четкие представления о правомочии и заслуге, взаимозависимые и противоречивые.

Между тем, все три идеи используются не только для описания обычной юридической практики, но и императивно, для выражения наших целей и поддержки или отрицания предложений по конкретному изменению социальных условий существования личности. Несмотря на существенные разногласия в отношении их конкретного содержания, эти абстрактные идеи сохраняют значительный нормативный потенциал.

В абстрактном плане и свобода, и равенство стремятся к пределам человеческих возможностей. В пределах, установленных природой, за которыми человеческие возможности бессильны, нет какой-либо промежуточной остановки на пути от одной свободы к другой.

Вопрос о свободе потенциально возникает в любой момент и при любых обстоятельствах, когда учитывается или исключается собственное решение отдельного человека. В зависимости от обстоятельств, она требует защиты от препятствия независимому действию или обеспечения средств для такого действия. В плане самой свободы, препятствие есть просто отсутствие средств, а отсутствие средств есть препятствие. Кроме того, в пределах человеческих возможностей, которые в этом отношении беспредельны, логика равенства не ограничена. Равенство как юридическая категория не имеет большей или меньшей ценности в отношении какого-либо аспекта лиц, в котором они равны, могут быть уравнены или считаются равными.

Безграничные в отдельности, свобода и равенство взаимно противоположны. На это обстоятельство обратил внимание еще А. де Токвиль. Если бы все мы постоянно были равны друг другу, свобода не имела бы пространства существования; она зиждется на неравенстве и распространяет его. Если бы все мы имели неограниченную свободу, не было бы равенства прав - возможно, было бы только равенство силы, изменчивое и хрупкое равновесие соперничающих интересов. Свобода и неравенство, равенство и ограничение свободы - взаимосвязанные категории, если не считать того, что первый член каждой из этих пар мы обычно используем в одобрительном, а второй - в неодобрительном ключе. Свобода и равенство сами по себе не требуют оправдания; неравенство и ограничения свободы приходится оправдывать.

При этом свобода и равенство взаимозависимы. Поскольку препятствия можно воздвигать и устранять, а ресурсы, предоставленные как средства одному человеку, не даются другому, всякая деятельность в рамках свободы, с другой точки зрения, есть ограничение какой-то иной свободы. Равенство в одном отношении увеличивает значимость прочих неравенств. Свобода, следовательно, опирается на равенство, состоящее в ограничении свободы. Равенство, не считая тождества, не существует без выделения определенной свободы. И, хотя требование, предъявляемое на основании свободы или равенства, может быть отвергнуто ввиду его несоответствия справедливости, нам никогда не предлагают придерживаться такого требования справедливости; напротив, защитники требования утверждают, что оно отвечает справедливости и даже необходимо для нее.

А противники, в свою очередь, настаивают, что «истинная» свобода или равенство соответствуют их представлению о справедливости. Отношение меаду свободой и равенством с одной стороны и справедливостью с другой предусматривает взаимное противоречие и взаимную зависимость первых двух идей.

Эти сложные отношения не случайны. Конфликт свободы и равенства в формировании справедливого социально-правового порядка воспроизводит фундаментальную антиномию заслуги и правомочия в полной идее справедливости. В части нашего бытия, вырванной из природы и подвластной человеку, свобода обозначает область, сохраняемую позитивным правом для независимости личности и ее ответственности. Только индивиды, способные к выражению своей независимости, имеют свободу в нормативно значимом смысле. Другим важным элементом в системе этих отношений является понятие социально значимой «заслуги» личности1.

і

Finnis J. Natural Lawand Natural Rights. Oxford, 1980. P. 12.

В западной теоретико-правовой науке принято рассматривать осуществление человеком свободы как базу для суждения о его заслугах.1. Но, исключая обстоятельства, связанные с действенностью или весомостью закона, исполнение действия, требуемого законом, не является базой для суждения о заслугах, поскольку мы не считаем его осуществлением свободы. Там, где закон не принуждает, действие человека по закону может быть базой для положительного суждения при наличии сильной личной мотивации к его нарушению. Но может и быть базой для отрицательного суждения, если возобладают моральные основания для его нарушения. При этом нередко считают, что человек сохраняет независимость, несмотря на отсутствие свободы, словно закон не имеет обычной силы, действенности или весомости.

C учетом этой связи между свободой и заслугами становится ясно, почему свободу следует рассматривать как абсолютную ценность, вне всяких соображений благополучия. Свобода, отделенная от заслуги, есть свобода без независимости. Утилитаристское понимание свободы у Милля приемлемо лишь в рамках его рассуждений.

Он приводит существенные, если не убедительные, аргументы о том, что правовое вмешательство, подавляющее собственные обдуманные суждения человека на основе здравого смысла или морали, обычно не идет на пользу нам как коллективу. При этом, игнорируя заслугу и учитывая только следствия поступков, утилитаризм рассматривает свободу так, словно это не более, чем устранение сдерживания с заменой другим определяющим фактором, более способствующим нашему благополучию. Свобода, следовательно, уподобляется устранению колышка, к которому привязано растение, или освобождению животного от пут. При таком освобождении меняется поведение, и, если рост неподвязанного

і

Ibid.

а

растения или движения несвязанного животного соответствуют нашим задачам, утилитаристское понимание свободы исчерпано.

Однако свобода, которую мы рассматриваем в правовой теории, это не просто благоприятное изменение поведения. Это публичное подтверждение и защита сообществом уникального человеческого атрибута независимости, со всеми его последствиями в плане ответственности и заслуги. Свобода ценна не тем, что способствует нашему благополучию, хотя в общем это верно, а просто потому, что по закону надлежит нашей человеческой сущности, как часть человеческого естества. На этом зиждется ее абсолютное нормативное значение, которое сохраняется при любом описательном содержании.

Равенство есть следствие правомочия по правилу, обычно благоприятно рассматриваемое с позиций справедливости. Всякое разделение правомочия и заслуги нарушает связь между свободой и заслугой, без которой свобода не имеет внутренней ценности. Идея равенства выражает это отношение условием справедливого правомочия. Особые виды равенства, как, например, "один человек - один голос", не устраняют соответствующее различие или свободу, а ограничивают диапазон свободы справедливыми различиями и их результатами. Правомочие каждого человека на один, и только один голос было важным шагом к политическому равенству в момент его установления. Но при этом остается множество различий и связанных с ними способов влияния на властные отношения на основе личного богатства, социального положения и чисто политических способностей. Прямое вмешательство в них может способствовать выравниванию политической власти, но, видимо, будет рассматриваться большинством граждан, как несправедливое покушение на свободу[517]. Так, урезая свободу в одном отношении, правомочие утверждает ее в другом; и в этом, вероятно, заключается прямая задача

правомочия. В этом плане эффект правомочия заключается в ограничении власти одних над другими, и замене неравенства власти равенством права.

Как и свобода, равенство есть аспект независимости личности. Оно относится к людям самостоятельным, а не к объектам, имеющим или могущим получить общие свойства. Современное правосознание ценит равенство не как единообразие массового производства или "типичность", а как обстоятельства, придающие осуществлению свободы нормативное содержание независимости. Здесь содержится источник ценности равенства как абстрактной идеи при любом конкретном дескриптивном содержании, если только не выделяется аспект ограничения свободы.

Часто утверздают, что равенство особенно тесно привязано к справедливости, однако эта связь нарушается противоположным условием о том, чтобы каждый получал только положенное, вне зависимости от того, что получает другой. Когда равенство полностью приравнивают к справедливости, оно относится не к конкретным, бесчисленным равенствам, а к фоновому порядку, в котором отдельные правомочия, при всей изменчивости, равно определены по заслугам, а потому справедливы1.

Связь между свободой и равенством, и антиномическими компонентами полной справедливости не отдаленная и чисто теоретическая. Она присутствует в знакомых моделях политической борьбы. При достаточном согласии по основополагающим принципам, в сферах общественной политики идет борьба разной степени накала по вопросам текущих потребностей и предпочтений сообщества. Приращения свободы и равенства в итоге борьбы понимаются как дела обычного правомочия по закону, которые могут нравиться или не нравиться, но принимаются как превратности жизни в сообществе. Так, можно требовать увеличения или сокращения налогов или социальных пособий, и признавать их дифференцированное воздействие на разные группы, не задумываясь о том, что в сущности речь идет о свободе и равенстве.

При отсутствии согласия свобода и равенство участвуют в борьбе иным образом, не для характеристики исхода, а как основная и достаточная ценность. Тогда узкие аргументы общественной политики отходят на второй план или совершенно предаются забвению. Но если возникает угроза этой ценности, выдвигается требование справедливости4. Как ни странно, обращение к идее справедливости не влияет на содержание требования. При этом не ограничиваются отдельным требованию, если только оно не считается фундаментальным.

При наличии крупных и четко выраженных индивидуальных интересов дискуссия обычно ведется на нескольких уровнях с переносом аргументов с одного уровня на другой. Дискуссии по поводу утвердительной акции серьезно осложняются трудностью разграничения аргументов, связанных и не связанных с социальными последствиями. Эта нечеткость особенно заметна и существенно осложнена, когда говорят о следствиях дискриминации как "групповой несправедливости" или следствиях устранения дискриминации как "социальной справедливости". Справедливость как следствие социальной заслуги личности четко индивидуальна - здесь не может быть речи о реальном правомочии по закону, которого фактически требуют. Заслуги не передаются от одного представителя расовой или этнической группы к другому, или от одного поколения к другому. Ссылки на справедливость в отношении групп или общества в целом составляют, строго говоря, либо коллективные ссылки на индивидуальную справедливость, либо доводы общественной пользы. Равным образом, утверждение о том, что широкое распространение гомосексуализма чревато пагубными последствиями для целого ряда общепринятых социальных задач (независимо от их весомости) не сочетаются с утверждением, что частная сексуальная практика по взаимному согласию относится к сфере фундаментальных свобод и потому подлежит защите. Не разграничивая аргументацию и не понимая их различия, защитники противоположных позиций не слышат друг друга, и обычно объясняют свои неудачи злонамеренностью противников. Это еще раз подтверждает идею В.П.Сальникова о том, что без дискурсивно выраженных представлений о праве и нравственных ценностях, невозможно формирование правовой культуры личности и общества[518].

В ходе социально-экономических реформ в России 90-х годов требования различных социальных групп и политических группировок обосновывались "абсолютно", как дело справедливости. Без всяких уточнений или разъяснений требований, ссылка на справедливость выдвигалась (и принималась) именно в подтверждение ненужности дополнительных аргументов в его защиту. Одни наблюдатели считали, что вопросы общественной политики, не имеющие определенного ответа и подлежащие рассмотрению в обычном политическом процессе, неразумно представляются как чистые требования, разрешаемые только с позиции силы. Для других эти требования были свидетельством фундаментальной несправедливости советского общества. Наблюдая парад совершенно противоположных требований под знаменем справедливости, легкость подъема и спуска этого знамени и отсутствие значимости содержания, можно отбросить ассоциацию свободы или равенства со справедливостью как чисто риторическое украшение. Но там, где действительно присутствовали серьезные, существенные требования, эта ассоциация была намного прочнее и естественнее, и далеко не поверхностна.

Когда общество решает вопросы свободы своих членов, будь то в плане включения или исключения, антиномические условия полной справедливости становятся не философской, а, в высшей степени практической, проблемой обеспечения законности. Необходимо как-то сдерживать неограниченное расширение свободы и равенства как абстрактных нормативных идей, чтобы придать конкретное содержание понятию справедливого социального порядка. Совершенная "свобода" - свобода как сила - существует только в гоббсовом естественном состоянии, где вообще нет правомочий, и всякий имеет «право на все», т.е. то, что позволяет ему приобрести его природные силы. В сообществе совершенного равенства роль каждого человека полностью предписана по его индивидуальной природе. Правомочия не оставляют места для самостоятельного, свободного действия. Устраняется свобода выбора, независимость, а значит, и ответственность, и заслуги.

Можно было бы надеяться совместить оба принципа в социальноправовом идеале. Абстрактно, однако, такое совмещение невозможно по тем причинам, которые были, в частности изложены Н.Н.Алексеевым в его критике учения П.И.Новгородцева о социальном идеале[519]. Свобода без фоновых условий справедливости, политически выраженных как равенство, не имеет нормативной значимости. Равенство, не связанное с осуществлением свободы, есть просто подобие, опять же не имеющее нормативной значимости, во всяком случае, для самих подобных "объектов". Если мы не имеем независимой базы, чтобы определять какие дифференцированные человеческие качества защищать, а какие подавлять, то все модели свободы и равенства будут одинаково хороши.

В поисках выхода можно с сожалением обратиться назад к природе, которую мы считали вытесненной (этот момент обычно упускают из виду те, кто утверждает, что «природа на их стороне»). Долгая, прочно ус- тановившаяся практика может придавать определенным принципам видимость "естественных", и любое отступление от них кажется вмешательством в порядок природы. Но природа выражает свои предпочтения исключительно авторитарно, по собственным законам. Обретая способность воздействовать на природные обстоятельства таким образом, что возникает серьезный вопрос о свободе и равенстве, мы вынуждены принимать решения о необходимости и путях осуществления этой способности. Ссылка на естественное может, в каких-то описательных целях, обеспечить примерное разграничение между сложными и продолжительными воздействиями, характерными для современной цивилизации, и более простыми, прямыми воздействиями первобытного общества. Во всем остальном бессмысленно говорить о более или менее естественном способе социальной организации.

Здесь на помощь приходит двойственность идей свободы и равенства. Их описательное содержание, относящееся к реальной модели свобод и равенств в определенном сообществе, может приобретать нормативную значимость просто за счет преобразования принятых принципов и практик в нормативные принципы социального порядка. Поскольку такие принципы действительно отражают реальное положение вещей, они рассматриваются как объективно веские, или "абсолютные". При таком привычном мышлении на уровне здравого смысла обнаруживается современная аналогия прежним попыткам осмыслить постоянную самостоятельную реальность в фактическом процессе событий природы и человечества (пока же перевод из фактического в нормативное осуществляется косвенно, он остается незамеченным за счет двойственностей самой правовой лексики). Гармоничное сообщество будет следовать принципам свободы и равенства, которые обладают согласованностью и придают связную форму представлениям его членов о себе как самоопределяющихся участниках установленного социально-правового порядка. Кроме того, эти принципы будут согласовываться с традициями правовой культуры гражданского общества. При выполнении этих условий члены гражданского общества придут к выводу о достижении справедливого социального порядка. Разумеется, если при этом не забывать о том, что некоторые представители гражданского общества будут иметь другое представление о справедливости, в сущности, не менее веское.

Если отбросить веру в неизбежные законы социального преобразования или имманентную, целенаправленную силу, объясняющую социальное преобразование, то дело заключается просто в том, что человеческие существа, по отдельности и вместе, производят это преобразование согласно собственным целям и идеалам, как бы они ни приобретались. Далеко не очевидно, что приверженность прочному внешнему идеалу больше стимулирует просвещенное обновление, чем постоянное сопоставление, рассмотрение и оценка обычаев повседневной жизни. Во всяком случае, тем, кто в настоящее время не вовлечен в деятельность институтов гражданского общества, привязанного к прочному идеалу, история и опыт могут доказать обратное.

За пределами ограниченного применения в отдельном сообществе политико-правовой идеал справедливого социального порядка не только недостижим на практике, но и не поддается связному изложению. Никакая разработка абстрактных идей свободы и равенства не может безоговорочно отвечать такому идеалу, потому эти идеи антиномичны. Но без них не обойтись. Они сопутствуют опыту свободы в человеческом сообществе. Буквально по Гоббсу, противоречивые интересы людей, живущих вместе, взаимозависимо требуют установить пределы в борьбе за власть, составляющей войну всех против всех. Эти пределы, за счет которых мы переходим от "естественного состояния" к гражданскому обществу, можно также называть принципами свободы и равенства.

Для более глубокого понимания необходимо обратиться непосредственно к антиномии в самой идее справедливости.

За пределами позитивного закона справедливость не сводится к принципам социального порядка, сознательно применяемым для организации и управления гражданского общества. Она без ограничений выражает идею о том, что надлежит человеку, чем ему следует быть и что иметь. Представляя справедливость как нормативную идею, мы склонны исключать ее из рамок "естественных" особенностей своей жизни. Такая позиция серьезно подтверждается основной частью современной философией права, которая разграничивает рассуждения о том, что должно быть, и о том, что есть.

Между тем, все сознательные вмешательства в целях справедливости, будь то посредством позитивного закона и иным образом, без сомнения, представляют собой вмешательства в порядок природы, который они изменяют лишь частично. Решение вопроса о том, справедливо ли такого рода вмешательство, зависит от того, справедлива или нет ситуация без вмешательства. Справедлива ли измененная ситуация определяется не только тем, что изменено, но и тем, что не изменено. Обычное положение о том, что природа безразлична к соображениям справедливости, не означает, что соображения справедливости неприменимы к природе, даже если их применение ощущается только в решении о вмешательстве или невмешательстве.

Справедливость распространяется только на ситуацию человеческих существ, природную или иную. И конечно, не только потому, что нам подвластна только человеческая ситуация, ведь мы постоянно изменяем естественную среду - так сказать, "ситуацию" живой и неживой природы. А скорее потому, что только человеческие существа представляются самостоятельными деятелями, которые выбирают цели и действуют для их достижения. Но хотя справедливость распространяется

только на существа самостоятельные (или считающиеся самостоятельными), она касается не только следствий их независимых действий, но и обстоятельств этих действий. Справедливость зиждется на осуществлении свободы; но чтобы справедливость не сводилась к чистой случайности, осуществление свободы должно производиться по справедливости.

Эти дихотомические аспекты общей идеи справедливости, в принципе, можно рассматривать как отдельные элементы идеи социальной заслуги и правомочия. Заслуга, неотделимая от свободы и ответственности, есть нормативное - не причинное - следствие независимого действия. Правомочие есть нормативно детерминированный фоновый порядок, в котором происходят (предположительно) независимые действия. Без нормативно упорядоченного фона заслуга также лишена нормативной значимости и бессмысленна. Без заслуги рушатся моральная ответственность и свобода.

Социальная заслуга и правомочие, однако, антиномичны. Самостоятельное действие ради заслуги нарушает детерминированный фон правомочия. Противоречие не устраняется за счет их разделения, ибо отношение между свободой и заслугой требует и того, и другого без ограничений; осуществление свободы должно быть и независимым, и полностью детерминированным нормативно. Оказывается, свобода не означает отсутствие всякого порядка; она означает порядок детерминированный, и при том детерминированный нормативно.

Таким образом, представляется, что разум требует того, что сам отвергает. Между тем, наше личное понимание сущности собственной независимости и признание независимости других не связано с разумом - это прямые, неоспоримые элементы нашего опыта. Мы можем, правда, заключить, что некоторые социальные явления, которые представлялись нам продуктами свободной воли, имеют этимологическое объяснение, не требующее и не допускающее ссылки на независимость; но даже отрицая независимость в определенном контексте как иллюзорную, мы сопоставляем эту иллюзию с реальностью, которую познаем непосредственно, без отражения. Насколько можно судить, независимость и ответственность - это структурные элементы правовой реальности.

В частности, идеи независимости и равенства необходимы для разграничения категорий лиц и вещей. Нам редко приходится специально проводить такое разграничение, ибо оно достаточно фундаментально и обычно достаточно очевидно. Лица и человеческие существа это практически взаимозаменяемые категории; и мы знаем, что есть человеческое существо, а что нет, по наблюдению1. Человеческие существа, в которых «способность независимости» отсутствует временно или постоянно, в связи с жизненным циклом человека или особым недугом, в целом рассматриваются как лица (хотя и возможно ограничение их свободы)[520] [521]. Такие примеры, как более или менее широкие применения положения о том, что все человеческие существа суть лица, не составляют серьезного нарушения базового различия, и рассмотрение их как не исключительных помогает сохранить общее положение. Проблемы личной идентичности и минимального критерия личности сложны и заведомо трудны, но в данном случае обращение к ним не представляется необходимым. Как бы они ни решались, понятие лица в отличие от вещи, прежде всего, определяется способностью к независимости и ответственности[522].

В самом общем виде идея справедливости предусматривает границу между лицом и случайными обстоятельствами его существования. По одну сторону этой границы располагаются атрибуты, формирующие лицо в том виде, в каком оно существует. Постольку, поскольку поведение лица восходит к таким атрибутам, оно восходит и к самому лицу; а следовательно, это лицо может по справедливости считаться ответственным за свое поведение. По другую сторону границы располагаются атрибуты не формирующие, а привходящие. Поведение, определяемое такого рода атрибутами, зависит от человека не более, чем событие, в котором он не участвовал. Следовательно, он не может по справедливости считаться ответственным. Первое формирует сферу специфически человеческого, социально детерминированного, бытия. Второе формирует сферу бытия природы. Эффектом такого разделения в социальном плане является то, что человеку предоставляется самостоятельность в распоряжении своими формирующими атрибутами, и правомочие (или обязанность) по устранению или уничтожению не формирующих атрибутов.

Всякая общая теория справедливости представляет собой попытку обеспечить принципиальную базу для нормативной границы между человеком и его обстоятельствами, которая обходит антиномию заслуженного и положенного, делая людей в определенной мере, но не полностью ответственными за свое индивидуальное положение. Теории справедливости Ролза и Нозика, показательные в этом отношении, дают во многом противоположные выводы о структуре справедливого общества, поскольку опираются на фундаментально противоположные понимания границы. Ролз исходит из того, что ни один атрибут человека не является формирующим - все они случайны и незаслуженны. По этой причине все дифференциальные характеристики, включая ум и талант, рассматриваются как социальные блага, и они или их плоды

должны использоваться для блага всех. Предпосылка Нозика заключается в том, что все атрибуты человека, включая не только природные способности, но и наследственное богатство и (предположительно) положение, являются формирующими, независимо от степени их наличия, даже если они произвольны и незаслуженны. Соответственно, общество поступает несправедливо, перераспределяя такие атрибуты или их плоды помимо воли обладателей1.

Обе позиции представляют собой крайности в сравнении с обычным пониманием, принятым в российской правовой и этической науке. Теория Ролза умаляет человека - сферу личного - за счет исключения личных характеристик, которые принято считать формирующими, а следовательно, источником заслуг. Он утверждает, что здесь имеет место не умаление человека, а повышение должного уважения ко всем, независимо от индивидуальных атрибутов. Однако это уважение к нам в человеческом качестве, а не к отдельным личностям, какими мы являемся. Можно взглянуть на этот вопрос иначе, в зависимости от того, имеется ли в виду человек с немногими природными способностями согласно теории Ролза, или человек с многими природными способностями, которого эта теория отрицает. Теория Нозика возвеличивает человека за счет материального и нематериального имущества, которое принять считать не формирующим, а значит, незаслуженным (даже если оно защищается по другим причинам).

Аргументация Ролза в ее полном смысле означает полную замену заслуги правомочием, согласно его принципам, когда все, что человек есть и что он имеет, находится в распоряжении сообщества для равного всеобщего блага. Аргументация Нозика в ее полном смысле означает безграничное расширение заслуги, когда "мое" означает просто все, что я могу получить и удержать. В обоих случаях приходится избегать этого

і

Nozick R. Anarchy, State and Utopia. NewYork1 1974. P. 12-15.

смысла, поскольку ни правомочие без заслуги, ни заслуга без правомочия не отвечают идее справедливости.

Оба представителя западной философии права создают общую теорию справедливости за счет практических ограничений собственной аргументации, которые обеспечивают границу между человеком и его обстоятельствами. По причинам утилитарного порядка Ролз допускает рассмотрение ряда атрибутов как частично формирующих личность. Атрибуты человека (ум, музыкальные способности и т.п.) и их плоды рассматриваются как его собственность, как бы заслуженные, но при условии, что от этого не страдает никто другой. Нозик опирается на полезность - или предположительную необходимость укрощения самых чистых форм физической агрессии. Как и другие приверженцы доктрины свободной воли, он принимает перераспределение индивидуальных атрибутов, или имущества, до степени "минимального государства", "ограниченного функцией защиты всех своих граждан от насилия, воровства и мошенничества, исполнением договоров, и так далее"[523].

В обоих случаях легко не заметить уступку полезности, поскольку с практической точки зрения трудность теорий в том, что они уходят слишком далеко (в противоположных направлениях) за обычную границу, а не в том, что не идут еще дальше. Все спорные вопросы современной жизни располагаются в пределах огромной дистанции, разделяющей их, а не в узком круге, где каждый отступает от края, к которому ведет его абстрактная аргументация.

Теории Ролза и Нозика столь убедительны потому, что каждая из них разрабатывает один аспект целой идеи справедливости и исключает другие. Поскольку ограничение, в конечном счете введенное в другом направлении, намного более ограничено, чем предлагает наша реальная практика, оно представляется отвечающим справедливости и не требующим доказательств. Тем не менее, неудача каждой из этих теорий в их претензии на создание общей теории справедливости очевидна при сопоставлении. Обе решают одну и ту же задачу, и одна преуспевает не более другой. Сами ограничения, предусмотренные для разрешения антиномии справедливости, не имеют единой теоретической базы.

Однако суждение о границе необходимо для рациональной поддержки собственного и чужого опыта независимости. Именно здесь, вероятно, нужно обратиться к природе. Но нет смысла говорить о "естественном человеке", словно это относится к ценностям, которые обнаруживаются в самой природе. Это доказали теоретики общественного договора: Гоббс, Локк, Спиноза, Руссо. Человеческая жизнь, как мы ее знаем, возможна только в обществе. Если одни атрибуты личности представляются более неизменными, чем другие, более эластичными или неподатливыми, то и они берут свою ценность, положительную или отрицательную, из общества.

В практике реальных правоотношений, мы не имеем другого руководства кроме понятий, дающих информацию по самому опыту независимости. Мы различаем лица и вещи без потребности в рефлексии. Опираясь на категорию человеческих существ, как включительно, так и исключительно, мы просто определяем «на взгляд», что есть «человек», а что нет. Точно так же без рефлексии, в бесчисленных ситуациях повседневной жизни мы узнаем и признаем различие между тем, что человек есть, и что он делает, с одной стороны, и тем, что с ним происходит, C другой. Мы можем определить, основываясь на наблюдении, активную или пассивную роль человека в событии, или, при необходимости более точного анализа, определить, в каком отношении та или иная роль выполняется. Есть общепринятые пути разрешения неясностей и разногласий; мы знаем, где искать доказательства каждой позиции. Человек выпрыгнул из окна, упал, или его столкнули. Он отдал деньги или его ограбили; он потерял их или они "потерялись". Наша речь изобилует выражениями, обозначающими различия, иначе мы просто не могли бы описать самые обычные дела.

В мире, где не всем воздается по заслугам, эти разграничения в описании происходящего не всегда определяют итог. Мы понимаем это и делаем скидки. При этом, наш способ описывать поведение человека на основе собственного наблюдения и своих выводов из этого наблюдения, обычно также предписывает представление о том, каков, по заслугам, должен быть результат. Эта двойственность, вероятно, наиболее очевидно проявляется в юридическом законе, где специфические характеристики вроде "договор" или "убийство", а также прямо оценочные стандарты вроде "преступная неосторожность", "небрежность" и т.п. имеют специальные предписанные следствия. Но это относится и к обычным бытовым ситуациям. Утверждение, что человек выпрыгнул из окна, отличается от утверждений, что он упал или его столкнули, не только как описание события, но и как предписание соответствующей реакции. Утверждение, что человек отдал свои деньги нищему, имеет другую нормативную значимость, чем утверждение, что его ограбили, даже если нищий и грабитель одно лицо.

Дело обстоит иначе, когда мы переходим к разграничению формирующих и привходящих атрибутов личности. Если мы снова обратимся к практике оправданий, которая заостряет внимание непосредственно на вопросе ответственности, то станет очевидно, что дальнейшее разграничение, которое нам предстоит, выходит далеко за пределы информации, легко получаемой на основе наблюдения. База оправдания не всегда очевидна; к тому же, по-видимому, нет общего принципа, определяющего для нас принятие одних фактов как составляющих оправдание и непринятие других, не считая определенного заключения о том, что

факты должны отрицать (или умалять) ответственность человека за свой поступок. По-видимому, мы не применяем никакого принципа, а исходим из модели ответственного действия, которая содержит только ссылку на некоего человека, абстракцию, слабо связанную с человеческим существом, определяемым только физическими характеристиками. При отсутствии особых обстоятельств эта модель предположительно может быть применима, и здесь принципиальное соответствие определения заслуги принимается на веру. Поступок, выходящий за общие рамки нормального поведения, может заставить поинтересоваться наличием оправданий. Рамки нормального поведения касаются не только человеческого поведения вообще, но и данного человека. Если кто-то ведет себя "не характерно", мы ищем объяснений.

Порой безоговорочное оправдание достигается путем доказательства, что человек буквально "ничего не мог поделать" - хотя его поступок имел видимость сознательного действия, определить разницу можно только при наличии физического сдерживания. Однако такое возможно не часто, поскольку исключение всякой возможной специфической детерминанты, кроме сдерживания связано с общим исключением всех детерминант, то есть, полным исключением независимости в отношении данного поступка.

Обычно оправдание предусматривает объяснение поступка с большей или меньшей опорой на науку, повседневный опыт или и то, и другое, которое считается достаточным без ссылки на самостоятельное совершение человеком. Определенные объяснения столь прочно приняты как достаточные, что возражение относительно сохранения ответственности человека кажется ошибочным или злонамеренным. Однако обычно единственный способ доказать неправильность определения состоит в сравнении его с другими, уже согласованными примерами.

Граница между формирующими и привходящими личными обстоятельствами, предусмотренная в идее справедливости, может рассматриваться как обобщение и развитие известной практики оправданий. Она переводит нас от оценки ответственности человека за конкретный поступок к оценке его ответственности за то, кто он и что собой представляет во всех отношениях. Ясно, что эти оценки тесно связаны. При этом часто особенно неблагоприятный атрибут или способность значительно ниже принятого за норму уровня считаются привходящими, а значит, требующими корректирующего вмешательства, а особенно благоприятный атрибут или необыкновенно высокая способность того же рода считаются формирующими. Те, кто выступает за поддержку людей с физическими недостатками, при этом не обязуются препятствовать развитию способностей великих спортсменов или сокращать их вознаграждения. Сторонники утвердительного действия не выступают за отрицательное действие в отношении ранее привилегированного большинства. До определенного момента асимметрия может быть реальной. Ресурсы, которые использует общество для обеспечения менее удачливых его членов, не обязательно поступают от более удачливых именно в этом отношении. Можно помогать инвалидам за счет налогов на богатых, а не ставить препятствия для здоровых.

Безотносительно к условностям гражданского общества, идея справедливости не имеет конкретного содержания. Если общество в целом стабильно и существует высокая степень связности между заявленными принципами социального порядка и фактической практикой государственного регулирования, то единые, прочные понятия его членов могут поддерживать в системе общественного правосознания общее ощущение справедливого, что в свою очередь поддерживает господствующие принципы и виды практики. Тогда люди считают, что общество придерживается независимого стандарта справедливости, который не просто

характеризует, но и оценивает его практику. И, кроме того, в более общем плане, с допусками на крайности удач и неудач, отдельные лица рассматриваются как справедливо устроенные, в общем, получающие то, что заслуживают, и заслуживающие то, что получают.

Можно уловить импульс основной части современной философии права, нацеленной на создание концепции справедливости путем выявления смысла свободы и равенства. Рассматриваются ли эти ценности и сама справедливость как универсальные и вневременные или как условные, связь между ними можно установить с достаточной степенью точности. В высокоразвитых современных обществах государственная политика и практика формируют решающие аспекты самоопределения личности. Однако ошибочно считать принципы свободы и равенства приоритетными и независимыми. Они приобретают нормативное содержание при обращении к содержанию справедливости, без которого просто описывают положение. Это - взаимная связь. Они в свою очередь сообщают содержание идее справедливости. В рамках человеческого сообщества, в котором власть юридического закона не ограничена, справедливость реализуется как свобода и равенство. Весьма вероятно, что в связи с нашими практическими соображениями проще продвигаться при построении современной концепции естественного права от свободы и равенства к справедливости, чем наоборот. Но справедливость включает их как идея более общая и более фундаментальная.

5.4.

<< | >>
Источник: Бернацкий Георгий Генрихович. РАЗВИТИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИИ О ПРИРОДЕ ЕСТЕСТВЕННОГО ПРАВА В ИСТОРИИ ПРАВОВОЙ МЫСЛИ. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора юридических наук Санкт-Петербург 2001. 2001

Скачать оригинал источника

Еще по теме Проблема отношения справедливости и естественного закона в современной философии права:

  1. 3.2.3. Философия права 3.2.3.1. Идейные истоки и гносеологические корни философии права
  2. 3.2.3.5. Философия права о связи государства, права и нравственности
  3. § 1. Б. Н. Чичерин о сущности государства и его составных элементах. Проблема власти. Государство и общество. Государство и общественный строй. Вопрос о правах и обязанностях граждан. Проблемы государственной политики. Вопрос о размерах государства
  4. Феномен современной эпохи – право человека
  5. II. пОчему правО наЗывается правОм
  6. Философия свободы
  7. § 1. Естественное право: основные характеристики
  8. Право и закон в жизни общества
  9. Современное международное право и внутригосударственное законодательство
  10. Философия права: историко-правовые воззрения
  11. Обоснование учения о естественном законе в трудах Фомы Аквинского
  12. 2.1. Естественное состояние и естественный закон в философско-правовых концепциях эмпиризма
  13. Отношение к теории естественного права в постклассической философии права XlX века
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -