Отдел первый Реакция против земельного законодательства революции

B результате революции собственность потерпела значительное потрясение; было совершенно ясно, что социальный смы умолимыми: все мельчает—и характеры, и политические нравы, все, кроме влияния Франции на весь мир.

Во-первых, в период с 1789 до 1793 года революционные законодатели включили в группу договоров, подлежащих выкупу, те договоры, которыми не передавалось право собственности, а именно нешгорые бессрочные договоры, представлявшие съемщику только простое право пользования, вроде договора о винограднике, практиковавшегося в районе Нижней Лауры, и договора о бессрочной аренде в Лангедоке, а также договор на срок об отпускном владении, который нисколько не влек за собой отчуждения земли. Это была первая несправедливость, которую необходимо было исправить.

Начать с отпускного владения. Закон 27 августа 1792 года передач право собственности на землю колону за определенную ренту. Затем, как будто этой несправедливости оказалось недостаточно, Конвент отменил безвозмездно эту ренту во всех случаях, когда в договоре заключался малейший признак феодаль- ности, что влекло за собой простое и полное погашение обязательств большинства земледельцев Нижней Бретани Директория, по обыкновению, в поисках денег направляет отношение в Совет Пятисот, предлагая ему «пересмотреть законы, разорившие значительное число отцов семейств и причинившие республике убыток, определяемый в сто двадцать миллионов в валюте 1790 года»; в дополнение к этому она прилагает докладную записку министра финансов ^[1170].

Кроме отпускных договоров на срок, прения вызывают и договоры бессрочные, относительно которых законодатели 1789— 1793 гг. установили, руководясь спорной и опротестованной доктриной, что они передают съемщику право собственности. Два рода бессрочных договоров вызывали разногласия: договор о виноградниках и договор о бессрочной аренде (bail к complant et bail Л locatairie perp6tuelle).

Учредительное Собрание и Конвент, считал, что договор о бессрочной аренде заключал в себе передачу съемщику права собственности на землю, и издав декрет о том, что повинности их подлежат выкупу, тем самым передали колону арендуемую им недвижимость в полную собственность. Ho действительно ли этот договор передавал право собственности? Трошне утверждал это положение, а докладчик и почти все ораторы Совета Пятисот отрицали его. Демолэя и Пелэ де ла Лозер ^[1180] поддерживали то мнение, что в этом договоре не было момента отчуждения и что Учредительное Собрание и Конвент совершили «массовую, беспримерную в истории экспроприацию» ^[1181], разрешив арендаторам выкуц аренды.

C законами относительно договора о виноградниках дело обстояло иначе Революционное Собрание не устанавливало никакого различия между договорами о виноградниках в различных местностях; они признали за этими договорами единообразный характер: по их мнению ими передавалось полное право собственности. Если это представление соответствовало праву и обычаям Ларо- шели и Шаранта, то оно противоречило практике Нантской области. B районе Нижней Луары государство было собственником івинограднивдв; оно было аайнтересовано в том, чтобы этот договор толковался лщиь как простая передача права пользования. Центральное Управление департамента Нижней Луары объявило продажу виноградников, уступленных по договору этого рода. Покупщики были встревожены, так как арендаторы заявляли, что им принадлежит право собственности на виноградники. Тогда администрация и большое число владельцев виноградников обратились в Законодательный Корпус и представили засвидетельствованные акты, которые доказывали, что в этом департаменте договор о винограднике никогда не передавал права собственности на него арендатору. Докладчик комиссии Совета Пятисот указал на это Собранию в первый дополнительный день VI года ³. Настало 18 брюмера, а декрет все еще не был издан. По докладу министра финансов, Государственный Совет высказал мнение о бесполезности предлагать Законодательному Корпусу закон по этому поводу: было очевидно, что этот договор, передающий право собственности в Ларошели, не передавал его в Нантской области; что касается области Ннжней Луары, то там не арендатод, а арен- ^[1186] додатель обязан уплатить и действительно уплачивает поземельный налог, и этот характерный признак держания подкрепляется старинными договорами XYII и XYIII веков Y Следовательно, нантский арендодатель снова вступил в свои права собственности, которых он был лишен, и государство, ставшее на место эмигрантов и духовных лиц, было восстановлено в правах.

Il

Во-вторых, установив, что ренты по договорам, передающим право собственности, подлежат выкупу, революционные деятели постановили, что если только на них имеется хотя бы малейший след феодальности, то они уничтожаются. Интересы целого ряда владельцев поземельных рент, а особенно государства, серьезно пострадали при этом. Такова была вторая несправедливость, которую надо было исправить.

Отношение, в котором Директория предлагала Совету Пятисот пересмотреть законы, касающиеся отпускного владения, косвенно затрагивало вопрос и о поземельных рентах и закон 17 июля 1793 года ^{[1187] [1188]}. Совет Пятисот поручил финансовой комиссии представить ему об этом доклад. 18 вентоза Y года Трейяр сообщил своим коллегам, что поземельные ренты, причитающиеся нации и получающиеся с прежних домэнов церковных или эмигрантских имений, составляют более 20 миллионов дохода, или 400 миллионов капитала. И он предложил проект постановления, имеющего целью отмену законов Конвента от 17 июля и 2 октября 1793 года, в силу которых поземельные ренты, носящие малейшие признаки сеньериальяоети, оказывались отмененными безвозмездно ^[1189]. Следовательно, Трейяр признавал, что предшествующие законы были несправедливы и что нужно их отменить. B термидоре следующего года новая финансовая комиссия занялась этим вопросом, и доклад был поручен Озёну Y Ha этот р,аз была принята уже ина^г система. Озён предлагает не отменить законы, а устранить ложное толкование их, которое допускалось до того времени ^[1190]. Он полагает, что Конвент не задавался целью нанести удар праву собственности, и ѳн хочет, по его словам, лишь «предотавить способ проведения затона Конвента в жизнь». Это мнение, повидимому, возобладало в Совете Пятисот и в Директории, несмотря на другую точку зрения Дюшена, ясно выраженную в его речи V Большинство стремилось вернуться к прошлому потихоньку, не гюворя об этом слишком много, делая вид, будто правительство думает только очистить законодательство от ошибочного толкования. Ho сторонники затонов Конвента громко говорили о том, что происходит возврат к феодальному порядку, о смуте, которая вносится в деревню ^{[1191] [1192]}, между тем как другие, находя недостаточным проект Комиссии, требовали простоизъять закон 1793 года и все разъяснительные декреты и вернуться к декрету Законодательного Собрания от 25 августа 1792 года ^[1193]. Совет Пятисот продолжал колебаться между тремя решениями. Преяия возобновились 18 фрюктидора. Озён вновь изложил свою систему ^[1194]. Совет передал вопрос в специальную комиссию, но тут наступило 18 ’брюмера. Правительство консульства не замедлило представить Законодательному Корпусу через посредство Ренье проект затона по этому вопросу ^[1195]. Ho трибуны были солидарны с резолюцией; Трибунат был прибежищем самых горячих защитников свободы и равенства. Как мог он благосклонно отнестись к проекту, который был способен только внести смуту в среду землевладельцев требованием от каждого плательщика поземельной ренты, уничтоженной семь лет назад, уплаты выкупа за нее на две трети звонтой монетой и на одну треть консолидированной государственной рентой? Тем более, что этот проект представлял собой гааг назад по сравнению с декретом Законодательного Собрания тем, что разрешал доказывать наличие этих обязательств путем представления или основного документа (titre constitutif), или двух сходных по содержанию актов признания (reconnaissances), либо актов о владении, либо документов, извлеченных из официальных книг. 26 вентоза VIII года в Трибунате имели место замечательные прения ^{[1196] [1197] [1198]}. Трибуны говорили на языке разума, который деспот в один прекрасный день назвал «идеологией». Почти все'ораторы энергично восстали против проекта правительства. «Слишком часто,—говорил Симеон,—грудятся над обвинительным актом французской революции, этой необходимой, великой революций, несмотря на все связанные e ней несчастья, и без которой мы бы не создали и не сохранили республики» ^[1199]. Поэтому не следует вечно разрушать созданное ею дело. K ее справедливой миссии могли примешиваться несправедлішые акты, но бывает несправедливость, «которая, раз она уже совершена, должна быть предана полному забвению, потому что исправление ее причинило бы еще большее зло» ^[1200]. Принять проект, допускающий устное доказательство и акты признания, значит превратить всех заинтересованных граждан в сутяжников, «а общество в иериод этой гражданской борьбы было бы похоже скорее на разлагающееся государство, чем на правительство, восстанавливающее справедливость» ^[1201]. Трибунат отклонил проект 59 голосами из 88 ^[1202], а на следующий день (27 вентоза VllI года) консулы объявили Законодательному Корпусу, что они постановили взять обратно внесенный ими проект о поземельных рентах ^[1203]. Правительство возвращалось к своему проекту в 1803, затем в 1805 году. Ho Государственный Совет каждый раз высказывался против чаяний исполнительной власти ^[1204] и тем закрепил судебную практику, которая и прежде часто смягчала действие закона Конвента ^[1205]. Таким образом, последовательные попьггки эпохи директории, консульства и империи выступить против законодательства Конвента потерпели позорное крушение. Раз факт передачи права собственности состоялся, он не может быть взят назад как простой декрет. Бывают интересы а права, которые слишком значительны, чтобы какое-нибудь правительстве могло покушаться на них безнаказанно.

Ill

Уже в эпоху директории замечается стремление пойти дальше и восстановить вечные невыкупаемые договоры, т. e. один из самых характерных видов договоров старого земельного порядка. 12 ші- воза V года Пелэ де ла Лозер поддерживает перед Советом Пятисот то мнение, что необходимо было бы восстановить договоры о бессрочной аренде (locatairie perp6tuelle), упраздненные Учредительным Собранием. Они полезны для земледелия, и арендаюр вовсе не является рабом, как ѳто некоторые воображают: «он пользуется большей свободой и большими привилегиями, чем арендатор на срок». Он может «в полной мере развивать свою предприимчивость; он применяет наиболее желательные для него способы обработки» C Ho это предложение случайно проскользнуло в прения по другому вопросу. Мысль о возвращении к прежним бессрочным договорам одевается в плоть и в кровь только в эпоху консульства. Юристы, представители Юга, стараются обеспечить ей победу. Уже в марте 1801 года Малевиль, член Кассационного Трибунала, один из редакторов проекта Гражданского Кодекса послал первому консулу докладную записку относительно договоров о поземельной ренте ^{[1206] [1207]}. Бонапарт придавал большое значение всем вопросам, касающимся земледелия її землевладения. Он передал проект в комиссию, составленную из государственных советников Трейяра, Жоливе и Дефермона. Ho Государственный Совет отказался восстановить бессрочные договоры. B своем проекте мотивировки он говорит, что «это решение сообразуется с желанием нации». «Воскресить эти ренты,—говорит он,—значит внести смуту в общество». Первый консул велел по- месттъ это мнение в’Бюллетень законов без одобрения, выбросив из него слова: «сообразуется с желанием нации», которые предрешали вопрос, по которому он, конечно, еще не имел определенного мления ^[1208]. B заседашга Государственного Совстз 15 вентоза XII года (28 января 1804 r.), Камбасерес обратил его внимание на то, что имеется один вопрос, обсудить который необходимо до предстоящего в ближайшем будущем обнародования Гражданского Кодекса. Это вопрос о поземельных рентах. Прения открылись и были очень продолжительны ^[1209]. Одни, как Пелэ дѳ ла Лозер и Малевиль, настаивали на полезности бессрочных договоров. По их словам, земледельцы, не имеющие капиталов, необходимых для приобретения земли в собственность, смогут получить ее в пользование. C другой стороны, многие землевладельцы, которые ие могут жить на своей земле, только того и ждуг, чтобы сдать их, как прежде бывало, в аренду. B южных департаментах, где денег в обращении меньше, где этот договор был так распространен до 1789 года, где «договор на девяносто лет не може^ дать достаточного обеспечения, чтобы можно было предпринять насаждения виноградников и оливковых деревьев, соорудить оросительные каналы и устроить террасы», договоры о поземельной ренте оживят земледелие и будут способствовать благоденствию сельского населения ^[1210].—Другие, как Тронше, Пор- талис, Ренье и некоторые другие, утверждали, что бессрочные договоры не являются больше необходимыми с тех пор, как большая часть французской территории стала обрабатываться; что договоры на двадцать семь лет, а тем более на девяносто, вполне достаточны и что не следует сохранять договор, сложный характер которого является источником вечных судебных процессов ^[1211]. Они добавляли, что бессрочные обязательства покажутся невыносимыми: «воображение, обеспокоенное, подавленное перспективой этой вечности, смотрит на сервитут или на бесконечное обязательство, как на зло, которое не может быть возмещено никаким благом» ^[1212]. Особенно Реньо и Крете указывали яа социальную опасность этого восстановления поземельной ренты. Bo избежание убытков, происходящих от колебаний в ценности денег, землевладелец будет требовать ренту натурой; «он создаст себе новое преобладание в деревне, в которой ему будет принадлежать земля». «И нация опять окажется разделенной на два класса», как в средние века: классы богатых бездельников, которые мирно и «не трудясь будут пользоваться плодами земли, и рабов, осужденных на самые тяжелые работы для того, чтобы уплачивать налоги и поземельную ренту, не будучи в состоянии заработать своим потом и кровыо пропитание для своей семьи» ^[1213]. Качбасерес пробовал доказать, что отмена бессрочных поземельных рент была в 1790 году временной мерой, вызванной обстоятельствами, как и многие другие, и что «принципиально этот вопрос не обсуждался в Учредительном Собрании» ^[1214]. Этот консул отрекался от революционного законодательства. Ho выступил первый консул п доказал, что земельные ренты не принесут никакой пользы государству ^[1215], и мнение Бонапарта, Порталиса и Тронше одержало верх: принципы революции вышли неприкосновенными из этих прений; законодатели, очевидно, «считали, что, уклоняясь от революционной традиции, они вызовут общее недовольство, не достигнув взамен его никакой пользы для государства» ^[1216]. Арендный договор был сохранен, но арендаторам предоставлялось право выкупить ренту по истечении, самое большее, тридцати лет; принцип освобождения земли восторжествовал.

IV

Наконец, в довершение реакции против революции была сделана попытка потревожить даже приобретателей национальных им^ществ. Директория встревожила их, сама того не желая, в силу сьоей слабосги и неумения заставить уважать собственность и внушить доверйе. A после 18 брюмера министр финансов издает вдруг постановление о том, что платежи за приобретенные национальные имущества, произведенные в аосигнатах, после закона 8 вентоза ІУ года будут зачитываться в одну тридцатую их номинальноіі стоимости. Тотчас же посыпались протеста. Реньо предложил в заседании Государственного Совета объявить эти взносы окончательными. Камбасерес возразил, что «принести эту жертву, значит расточать общественное достояние». Ho в вонце концов вносить тревогу в среду покупателей было так же нежелательно, как яе считаться с совершившимся фактом и может быть перенести иски казны на третьих лиц ^[1217]. Правительство издало соответствующее постановление и в виду распространения слухов о том, что оно собирается установить особый налог на приобретателей национальных имуществ, поспешило объявитъ в Конституции 22 фримера и разъяснить в «Монитёре», что первым долгом французского народа является сохранение в неприкосновенности всех имуществ, приобретенных в период революции ^[1218].

Из всего этого реакционного движения дело революции вышло победителем. Bce серьезные покушения на него только упрочили и утвердили окончательно основы нового земельного порядка. Лишь некоторые второстепенные, спорные сами по себе и, кроме того, затемненные юристами виды держания, вроде отпускного владения, бессрочной аренды и договора о виноградниках, в некоторых местностях испытывали на себе эту реакцию. Аренда—глав- ная и самая распространенная форма держания—попрежнему регулировалась законодательством Конгенга; сугобн'я п ^ѵ>к ик: б 'ла согласована с законами 1793 года. Владельцы национальных имуществ получили уверенность за свое будущее: правительство обеспечивало им их права на собственность и в их лице приобретало огромную моральную силу.

Да и как могло быть иначе, когда само правительство вышло из революции? Поколебать новый земельный порядок, значило погубить самую революцию и подготовить реставрацию старого социального и политического строя. Сила правительства брюмера заключалась в этом страхе перед возвратом¹ к старому порядку вещей. Он объединил вокруг Боінапарта всех патриотически настроенных граждан и всех обладателей собственности. Как у народов древности, страх создал бога, спасителя.

Передача собственности по возмездной сделке (a, titre oncreux)

Если законодатель яе имел успеха в своих реакционных поползновениях в области поземельных отношений, то он зато постарался изменить правила, касающиеся передачи собственности.

I

Революционные Собрания стремились придать договору характер акта большой значительности; оии, иногда в ущерб справедливости, сохранили его абсолютиую устойчивость; они легко покончили с целъш рядом затруднений, возникших под влиянием обстоятельств. Bce такого рода законоположения, на которых лежала явная печать момента, теперь уничтожены. Передача собственности по возмездной сделке попрежнему свободна; но она обставлена большими гарантиями. Уничтожение договора по причине убыточности продажи восстановлено. Неурядица, созданная бумажными деньгами, связанная о возрастанием цен, способствовала преобразованию старинного права; как только это основание перестало существовать, отмена уничтожения договора исчезает в 1797 году C Поэтому, «если убыток продавца простирается более чем на семь двенадцатых действительной ценности недвижимости, он имеет право требовать аннулирования сделки>/^{[1219] [1220]}. Тридцатилетняя давность также восстановлена^[1221]. Революционные Собрания отбросили всякие доказательства, которые устанавливали истину только наполовину, и отменили присягу. Кодекс эпохи консульства восстанавливает се. Присяга может приноситься лицом, которое не имеет даже проекта письменного доказательства (commencement de preuve), а также дополнять другие доказательства ^[1222]. Наконец, уже в 1797 г. в обоих Советах наблюдается желание взять назад закон Конвента, упразднивший арест за долги. Один экономист энергично выступает на защиту свободы: это Дюпон де Немур, яо его не слушают^[1223]. Дюран-Майян и Hop- талие допускают принцип принуждения, но предлагают различать отдельные случаи и соглашаются на долговой арест только в коммерческих делах^[1224]. Bce прочие ораторы, как Жан Дебри и Деграв, докладчики комиссии Совета Пятисот и Совета Старейшин, требуют полнейшей отмены закона Конвента. Зачем задаваться вопросом, допускает ли ваше публичное или государственное право физическое принуждение? Это—«слишком абстрактный», «слишком

2S5

метафизический»аопрос. Надо сообразоваться с опытом, принимать «испытанные просвещенными нациями» решения H Надо отменить закон, созданный обстоятельствами в «интересах заговорщиков» ^{[1225] [1226]}, направленный исключительно на «ограбление собственников», на проведение «аграрного закона» и «анархического Кодекса 1793 года» ^[1227]. Таким образом, 24 вентоза V года (14 марта 1797 г.) ^[1228] восстаяовлея в принципе арест за долги гражданского и коммерческого характера; затем это положение разработано в декрете 15 жерминаля YI года и введено в Гражданский Кодекс консульства.

Il

У землевладельца имеются прежние способы пользования кредитом: процентная ссуда и ипотека. Ho и здесь новое право воздействует на право революции в духе реакции, либо яе дает ему развиваться.

Ссуда под проценты сохраняется, но законодатель 1803 г. не может освободиться от предрассудка физиократов: вопреки желанию -некоторых ораторов Государственного Совета принимается, согласно мнению Малевиля и Тронше, решение установить предельный размер процента, сперва в виде нени за неисполнение договоров, а затем с целью воспрещения ростовых процентов ^[1229].

Что касается ипотеки, то в этом вопросе реакция против законодательства Конвента сказывается все сильнее и сильнее. Прежде всего, в правление Директории упраздняется седулярная система и сохраняется только шютечная система, в которую вносят некоторые усовершенствования. Совет Пятисот не пожелал ни полностью отменить, ни целиком принять ипотечный Кодекс Конвента: он отклонил оба эти следовавшие друг за другом предложения своих комиссий и принял среднее решение. Ho реформа была все-таки отсрочена ^[1230]. Только 11 брюмера YII года декрет был наконец вотирован. Им устанавливалась гласность ипотек и всех актов о передаче собственности. Гласность тютек делает бесполезным принцип их общности: иа будущее время устраняется наблюдавшееся до того явление, что самая ничтожная задолженность ложится бременем на все имущество должника. Гласность и специальность—таковы основы этой ипотечной системы ^[1231]. Это был тот же Кодекс IH года за вычетом седулярной системы и усовершенствованный в остальной своей части. Ha этом следовало бы и остановиться. Ho гражданский Кодекс консульства принимает какую-то бессвязную систему. Он допускает гласность ипотек, актов о передаче на оснше безвозмездности, разрешающих ипотеку и дозволенные субституции Г Ho зато уже отсутствует гласность в договорах, передающих собственность на основе возмездной сделки. Дважды этот вопрос вставал в Государственном Совете во время прений по поводу Кодекса ^{[1232] [1233]}; соглашение не было достигнуто, и он был отложея; наконец, его иросто положили под сукно. Наряду с таким крупным пробелом, который значительно ослаблял обеспечение кредита, какую ценность могут представлять реформы детаілей, хотя бы, даже реформа, устраняющая некоторые ограничения правоспособности женщин и несовершеннолетних ^{[1234] [1235]}.

Ill

Отношения между землевладельцем и арендатором остаются приблизительно такими же, как и в революционном праве. Однако, некоторые положения этой реформы более благоприятны для арендатора, зато другие для него менее благоприятны. Во-первых, нет более права расторжения договора: Учредительное Собрание, установив различие между договорами на срок менее шести ліет а Іболее продолжительными, проиввело реформу только напело- рину. Кодекс консульства довершает ее *-. Во-вторых, восстановлено продолжение найма по молчаливому согласию ^[1236]. Тщетно Тронше доказывает, что молчаливый договор обращается всегда против собственника и идет на пользу недобросовестному арендатору; эти аргументы, которые оказали такое сильное влияние на Учредительное Собрание, не производят впечатления на Государственный Совет, и Камбасерес без труда добивается принятия института молчаливого возобновления договора, указав, что его слишком трудно устранить из законодательства, допускающего неписаные договоры ^[1237]. Нет более недоверия к крестьянину: правительство чувствует потребность опереться на земледельческие массы, которые образуют прочный фундамент нации и ее истинную силу. Наконец, закон не говорит уже о том, что последствия простого случая всегда падают на арендатора, но лишь о том, что они могут на него ложиться. Ho наряду с этими положениями, благоприятствующими арендатору, имеются статьи и более неблагоприятные для него. Кодекс 1793 г. предоставлял съемщику за поземельную ренту право оставить участок; Кодекс консульства отнимает у иего это право. Съемщик в этом случае становится лично обязанным, что ухудшает его положение C Кроме того, разрешается обусловить в договоре арест за долги по отношению к съемщику, что является возвращением к королевскому ордонансу 1687 г.; в ст. 2062 говорится: «в виду того что владелец в большинстве случаев находится вдали от участка, это будет для него способом: обеспечить себя от вероломства арендатора ². Ho эти второстепенные реформы ійе имели бы значения, если бы Кодекс 1804 года шел навстречу долгосрочным договорам. K несчастью он об этом совершенно не заботится. B прениях Государственного Совета не выявляется никакой связной системы. To правительство, повидимому, желает восстановления вечных договоров о поземельной ренте, то оно придерживается в большем количестве случаев прежней системы договоров на девять лет, не желая доводить их до восемнадцати, как того требовала масса наказов 1789 года. Оно само хорошенько не знает, какого течения ему держаться. B конце концев побеждает старое течение. Система Учредительного Собрания остается без перемен и без поправок.