Отдел второй Принципы революции

Эта теория естественных прав человека проходит через всю революцию. Ho в 1791 году и особенно в 1793 она уже не обладает могуществом сча.стлквых дней 1789 года. Правда, в 1793 году Конвент в своей Декларации прав провозгласит еще естественные права человека: сво'боду, равенство, собственность и безопасность ^[92]; он добавит даже право восстания ^[93]. Он примкнет к декларации 1789 года, к своей первой традиции; ои откажется декретировать, что собственность—создание общества, «принадлежащее каждому право пользоваться и располагать долей благ, обеспеченной ему законом», и что это право «ограничено, как и все другие, обязательством уважать право другого ^[94].

Таким образом, хотя индивидуализм как теория и существует в продолжение всей революции, но он испытывает преобразования. Теория естественных нрав, повидимому, теряет, мало- по-малу, после 1791 года и особенно в 1793 г. влияние, которое она имела на умы при открытии Генеральных ПІтато® в 1789 r.; остаются уже только общественные права, но эти права на практике оказываются не столь уж непрочными, так как назначение государства состоит в том, чтобы обеспечивать и всеми силами защищать их.

Il

Между тем «государственная» теория приобретает все большее влияние. Революционеры не только хотят возвратить человеку его непризнанные ранее права; они хотят также создать нацию. Король является скорее деспотическим, чем полновластным господином.

I. Нечего удивляться тому, что принцип индивидуализма начала революции в это время оказывается побежденным. Масса причин объясняет это отклонение революции от него. Во-первых, национальная традиция вела с XIII века к единству, централи- ¹ зации, ко всемогуществу государства, и мало-по-малу народы привыкли повиноваться власти, несмотря на кратковременные восстания, внезапно разражающиеся каждый раз как пружины управления слишком перетягивались. Затем сила обстоятельств, потребность образовать, наконец, единую нацию, война с Европой, сопротивление некоторых классов и некоторых областей, размеры грозящей нации опасности, необходимость победить какой угодно ценой и спасти отечество: все эти факты, которые нельзя было предвидеть в 1789 r., отклонили революцию от того идеала индивидуализма, который представлял ее логическую основу, и привели ее к централизации, к деспотизму, о каких не мечтали самые абсолютные короли Франции.

Добавьте к этому традиции древности, всегда живые для образованных людей, образы Ликурга и Ромула, распределяющих земли между гражданами, наделяющих каждого его долей, создающих собственность; воспоминания о греках и римлянах, которые ставили свое государство выше всего; теория античных философов, Платона и Аристотеля, предоставляющих государству неограниченное господство ^[96]J наконец, учение современных философов, особенно Руссо, которые видели в государстве источник всех прав личности, в том числе и права собственности. Bce в области мысли, как и истории, ускоряет вековое развитие Франции в направлении всемогущества государственной власти, укрепляет национальную традицию вместо того, чтоб разрушить ее, восстанавливает преемственную связь настоящего с прошлым и тем самым неожиданным образом завершает настойчивую работу королевской власти.

II. Каково же то представление о государстве, которое составили себз ученики философов—революционеры, поставленные лицом к лицу с реальностью? Они мыслили себе государство освободившимся от всех препятствий, задерживающих его работу, и приобретающим новое могущество.

Чтобы стать независимым и вполне свободным, государство должно устранить сперва все группировки, всякие организации, мешающие ему воздействовать непосредственно на личность и ограничивающие его власть в пользу частных и эгоистических интересов. He должно быть ни деления на «три сословия» ^[97], ни привилегий, ни дворянских организаций, ни Парламентов ^[98], ни духовенства как сословия, как привилегированной и могущественной, благодаря своим богатствам, корпорации. Долой корпорацию ремесленников и купцов: абсолютно воспрещается восстанавливать их каким бы то ни было путем V Никаких привилегий отдельным провинциям и областям ^{[99] [100]: будет образоваао восемьдесят три департамента, с равными правами, подчиняющихся одним и тем же законам. Прежние личные и территориальные группировки уничтожаются: это организаций, связанные с прошлым, с произволом, с привилегиями, не покоряющиеся новым идеям.}

Затем, гражданская власть должна стать независимой от власти духовенства. B самых важных областях гражданской жизни наблюдается еще смешение духовного начала со светским. Уже в XVl веке канонисты ^[102] отделили в браке гражданский договор от таинства; в XVIIl галликане и янсенисты, принадлежавшие к м.иру парламентских деятелей и адвокатов, подготовили секуляризацию права ^[103]; философы, как Монтескье и особенно Вольтер и Pycoo, юристы, как Потье, канонисты, как Дюран-Майян и Леридан, треібовали этой важной реформы ^[104]. Государство имело право регулировать состояние лиц; но в гражданском законодательстве господствовали богословские принципы, и, несмотря ни на что, государство, связанное могуществом церкви, не смогло от нее освободиться. Революционные законодатели, проникшиеся новыми идеями, желают разделить светское и духовное начало, слитые в средние века; они чувствуют необходимость секуляризации законодательства.Государотводолж- но само направлять гражданскую жизнь,не считаясьстеологией; оно должно освободить себя и личность от церковного ига.

III. Независимое отныне от всяких посредствующих группировок и от церковной власти, государство пользуется огромной властью над личностью и имуществом.

Государство создает право собственности. Революционные законодатели, в качестве верных учеников Монтескье, Пуффендорфа и Руссо, поддерживают, одци с 1789 r., другие с 1791 r., то положение, что собственность является не естественным правом, предшествующим государству, но созданием общества. Таково учение Еамюеа и Мирабо в эпоху Учредительного Собрания *, такова теория всех законодателей Конвента. Это не просто право суверенитета, которое государство имеет над имуществом граждан. Это верховное право собственности. Король претендовал на то положение, что все земли королевства были им пожалованы прямо или косвенно ^{1 [105]; революционное государство претендует на то, что всякая собственность существует только вследствие пожалования со стороны общества. Конечно, там речь идет о действительном или предполагаемом пожаловании материального характера, здесь о моральном, превращающем факт в право. Ho это все та же прежняя юридическая теория, освобожденная, правда, от своих феодальных элементов, преобразованная философией. Государство продолжает оставаться всемогущим хозяином собственности. Революционеры дают этому традиционному принципу такое широкое приложение, которого он никогда не имел. Создав собственность, государство может ее регулировать, видоизменять, даже уничтожать, следуя интересам общества, которые стоят выше всех других. «Собственность—это первый общественный закон, но в проистекающем из него праве должен иметься в виду не столько тот, кто пользуется этим правом, сколько то общество, для пользы которого он был установлен» [106]. A в чем же состоит общий интерес? He в том, чтобы государство овладело имуществом всех граждан и объявило его национальным. Нет, принцип общественного происхождения собственности не стремится к уничтожению собственности всегда и повсюду. Он—одновременно и разрушающий и созидательный, он уничтожает корпоративную собственность, полезную лишь для антинациональных, опасных для всего общества сословий. Он устраняет слияние суверенных прав с правами собственности и господство одного землевладения над другими. Он устанавливает такой порядок землевладения, при котором существуют лишь свободные и равноправные земли; затем он пытается влиять на распределение богатств, ибо интересы государства заключаются не в том, чтоб некоторые имели много, а в том, чтобы у 'всех было достаточно»; в том, чтобы богатства были разделены и чтобы имущественное неравенство не вело незаметно к правовому неравенству и гибели демократии [107]. Революционеры не хотят полной нивеллировки, абсолютного равенства: это «химера», говорит Робеспьер [108]J до они стремятся к постепенному уничтожению слишком большого фактического неравенства, развращающего общество и противоречащего республиканским порядкам. Золотая середина для всех—вот их общественный идеал; вот что составляет силу новой Франции и даст ей возможность победить все европейские народы. Таким образом государство должно освободить личность в ее праве собственности. Оно освободит ее еще в гражданской жизни от ига церковного, от деспотизма, отца или мужа; оно избавит эту личность от всех злоупотреблений и предрассудков, вкравшихся в организацию семьи: оно возвратит человеческой личности достоинство и независимость.}

Революционеры не ограничиваются желанием преобразовать законодательство. Они чувствуют, что должны осуществить еще болѳе высокую задачу: произвести реформу в области человеческой морали. Они хотят сперва развить способности каждого и «тем самым установить фактическое равенство между гражданами и провести в жизнь признанное законом политическое равенство» ^[109]. Кроме того, они ставят себе целью возбудить привязанность всех граждан к республике. Надо из французов сделать республиканцев, «заставить нацию принять свойственный ей особенный облик, усовершенствовать общественное сознание» ^[110]. Новые социальные и политические конституции зависят от «конституции нравов, более важной, чем сами конституционные законы» ^[111]. Они будут существовать только пока их будет поддерживать общая воля. Стоит лишь измениться идеям, как новому режиму будет грозить опасность. Чтобы обеспечить дело революции, надо возбудить в душе интересы, чувства, страсти, способные поддержать его. Революция в области землевладения запечатлела на самой почве Франции. Если бы захотели уничтожить ее результаты, то самая природа вещей восстала бы против этого. Ho свобода и равенство легче могут погибнуть. Следовательно, надо революционизировать умы. «Пружиной, регулирующей свободное правительство, является общественное мнение: очистим его, говорят революционеры, и пружина будет действовать хорошо» ^[112]. Государство должно преподавать мораль, очищенную от всякой религии. Чтобы возбудить «всякие великодушные и республиканские чувства», оно должно устанавливать национальные торжества, составить из всех этих праздников исторический ежегодник, посвященный воспоминаниям революции, «сделать священными для будущего бессмертные моменты, когда различные тирании рушились от дуновения нации» ^х- Оно может, и даже должно, изменить религию, создать такую, которая соответствовала бы его взглядам, так как без религии нельзя обойтись: все участники революции чувствуют ее абсолютную необходимость ^{[113] [114]. Подумывают, следуя Руссо, о том, чтобы оеновать государственную религию: «мы могли бы изменить религию», говорил уже Камюс в 1790 году, «но мы этого не хотим» [115]. B 1793 и 1794 гг. ее хотят совершенно преобразовать: уже не довольствуются реформой культа, опрокидывают или упрощают самые догматы. У Гебера— это культ богини разума; у Робеспьера—это религия верховного существа, общая основа всех религий, «естественная религия» философов. Прежде, чем дойти до установления свободы веры, до отделения церкви от государства, революционеры следуют традиции абсолютной монархии: их религия—государственная религия. Ho это уже отрицание всякого откровения, это нравственное единение нации, основанное на очень небольшом количестве высших принципов.}

Государство ставит себе задачей счастье личностй, не счастье той или иной группы, не счастье дворянина, священника, отца, законного ребенка, мужа, но счастье всех людей. Оно хочет освободить душу и тело; последнее—при помощи собственности, а первую—путем свободы, равенства, воспитания и науки.

Итак, через всю революцию проходят две социальных теории; теория естественного права и теория всемогущества государства. Первая господствует в 1789 r., потом постепенно преобладающее влияние переходит ко второй. B 1789 г. центром внимания является человек, в той же мере, пожалуй даже больше, чем государство; в 1793 г. государство ставят на первом месте перед гражданином, а гражданина перед человеком ^[116]. Ho оба принципа играют видную роль и переплетаются между собой. Оба они стремятся к разрушению и перестройке общественного здания. Оба разными путями приводят к одной цели: счастью человечества.

IY. Следует ли немедленно достигать этой цели? Сам Pycco советовал медленно и осторожно подходить к ней. Революционеры, хотя и были последователями философов, но, вынужденные действовать, они не могли, несмотря на свое желание, соблюдать всегда осторожный переход от прошлого к будущему. «Нельзя было бы совершить что-либо, следуя урокам философов», даже считающихся самыми смелыми: Pycco и Мабли. «В революционную эпоху, когда господствовало первоначальное согласие умов, приходилось решаться скорее завоевывать свободу, чем ее направлять; разбивать все цепи или не трогать ни одной»; не всегда действовали медленно и постепенно даже в 1789 году. Революция не была бы совершена, если бы ее не произвели «сгоряча» и «если бы все важные декреты не были взяты приступом, как Бастшвя ^[117]. Ho> в схватке о событиями, вынужденные бороться с сопротивлением прошлого, революционеры были принуждены действовать с большей смелостью и силой, чем того желали великие философы.

Таковы философские принципы, оказавшие влияние на право революции; в таком духе старались их прилагать на практике, начиная с 1789 года.

Ul

Если законодатель воодушевляется началами философии, это не значит, что юридическая традиция не оказывает на него значительного влияния. Без сомнения, законодатели революции желают иметь законы, более сообразные с нравами и потребностями, согласованные с новыми идеями и с политической конституцией, законы, более ясные, простые, способные образовать гармоническую и однородную систему. Ho они не выводят эти законы целиком из философских принципов, вне связи их с исторической действительностью. Прежние советники верховных судов, как'Кам- басерее, адвокаты при парламентах, как Тронше, Турэ, Дюран- Майян, все они долго изучали и применяли на практике положительное право. Одни превосходно знают писаное право, другие—обычное; одни хорошо изучили церковное право, другие—феодальное во всех его тонкостях. Некоторые из них принимали участие в составлении энциклопедий или сборников, которые охватывают все области юриспруденции; все они пользовались работами великих юристов от Дю-Мулэна и Дома до Потье. Они хорошо сознают, что желание создать право, новое от начала до конца, без поддержки опыта, было бы химерическим предприятием. Их юридические познания и привычки дают им представление о пределах возможного и почти всегда умеряют их увлечение философией. Это консервативное начало.

Традиционное начало должно было вступить в борьбу с философским. C одной стороны, юридическая традиция; с другой— теория естественных прав человека, естественное право, рационалистический идеал справедливости и верховный принцип общественной пользы. Естественные права, справедливость, всемогущество государства, стремятся стереть все личные и имущественные различия, ассимилировать вое, что искусственно разъединено, слошм, осуществить полное равенство. Юридическая традиция, живущая еще в душе законодателей, стремится, напротив, удержать в известной степени законные различия, смягчить абсолютное равенство путем некоторых ограничений. Естественные права, справедливость, всемогущество государства требуют немедленной переработки законов, без соблюдения перехода от прошлого к будущему. Существующее положительное право противится такому быстрому прогрессу, приглашает законодателя быть умеренным, отвергает ѳнтузиазм, вызывает реакцию, следующую за высокими моментами воодушевления. Естественные права, справедливость, общественная польза требуют полного единства гражданского законодательства и, следовательно, пожертвования некоторыми сторонами традиционного права. Юридическое начало, не отбрасывая принципа единообразия законов, медленно подвигается к нему, временами даже изменяет ему, как только наталкивается на слишком сильное сопротивление, и прекрасно умеет примирять противоположные и соперничающие элементы законодательства.

Вообще, законовед (16giste) отличается чрезмерной мудростью и осторожностью. Он враг перемен и он производит реформы лишь тогда, когда уже давно осознана их необходимость. Он так осваивается с применяемыми им законами, что ему трудно понять иные; он—истинный раб законодательных текстов, которые для него превращаются в догматы. Философ подымается над предрассудками, скрепленными и освященными законами; он легко улавливает главные недостатки законов, ускользающие от ле- гиста. Он предвосхищает лучшую организацию общества; он старается осуществить по мере человеческих сил идеал справедливости, созданный разумом. Революционные законодатели—одновременно и философы и легисты, они и последователи Руссо, Монтескье и Вольтера и практики, воспитанные в школе Потье на изучении обычного и писаного права; традиция и философия борются за власть над цх' умом, и вот из этой-то борьбы, из победы, в большей или меньшей степени, философии над традицией и возникает гражданское законодательство Франции.