§ 3. Земельное обычное право крестьянского двора в крепостной общине

B исторической литературе неоднократно отмечались факты, свидетельствовавшие о праве распоряжения в некоторых случаях крепостным крестьянством землями, которые им использовались в хозяйственных целях.

Эти факты отмечались и советскими историками. Так, Л. В. Черепнин допускал сохранение в среде владельческого крестьянства убеждения в том, что они — потомственные владельцы земельных наделов, полученных от собственников земли 2,°; тем самым наследование наделов признавалось им одним из проявлений права распоряжения, традиционно сохранявшегося в среде даже попавшего во владельческую зависимость крестьянства. Известны случаи купли-продажи и обмена землями крестьянами Антопиево-Сий- ского монастыря[492]. А. Л. Шапиро, обратив внимание на отдельные факты купли-продажи и обмена тяглой земли крестьянами монастырских и светских феодалов, пришел к выводу о том, что владельческие крестьяне в персональном и общинном порядке даже в ХѴІІ—ХѴІІІ вв. сохраняли «некоторое право распоряжения» надельными землями [493].

Исследователь русской деревни XVII в. A. H. Сахаров, опираясь на конкретный архивный материал, также допускал, что во владельческой деревне в XVII в. утвердилась «практика пользования надельной землей как землей собственной со всеми вытекающими отсюда последствиями», и «отчуждение надельных земель было делом вполне возможным. Причем формы его были самыми различными: наследование, купля-продажа, обмен» 27 Объясняя это явление острой нехваткой земли, необходимой для поддержания минимума жизни крестьянской семьи, с одной стороны, и развитием товарно-денежных отношений, при которых отдельные хозяйства стремились к расширенному товарному воспроизводству,— с другой, A.

Довольно подробно разные формы земельного распоряжения у вологодских монастырских крестьян во второй половине XVII — яачале XVIII в. были рассмотрены на актовом материале E. H. Баклановой (наследование внутри семьи; передача земли боковым родственникам по письменному или устному завещанию; раздел земли при семейном разделе; передача земли в качестве приданого; обмен тяглых участков; купля-продажа дворов и наделов; аренда)27t. E. H. Бакланова считает, что крестьяне, будучи -«крепки» владельцу, не были прикреплены к какому-то определенному участку. «Факты распоряжения тяглыми участками показывают, что все сделки совершались только внутри феодальной вотчины и даже в еще более узких пределах — одной ее волости, в границах определенной территориальной общины. Земля, естественно, не выходила из собственности феодала, не отчуждалась на сторону, а сменялись и перетасовывались лишь держатели наделов. Смена участка по сделке передавала другому только право владения и пользования им»,— писала E. H. Бакланова [494] [495] [496]. При этом она отмечала разницу в обычно-правовом статусе разных земель; так, тяглая надельная земля крестьянским правосознанием рассматривалась как общинная, а лесные росчистки — как индивидуальное владение [497]. Наконец, в исследовании Л. С. Прокофьевой в специальной главе, посвященной способам отчуждения и формам пользования надельной землей, было обращено внимание на то, что полюбовные земельные сделки в крепостной деревне «отразили те нормы обычного права, которыми регулировались поземельные отношения между крестьянами, и степень приспособляемости крестьян к практике того времени» [498]. K подобным сделкам Л. С. Прокофьева отнесла обмен надельной земли внутри вотчины, сдачу тяглой земли и ее куплю-продажу. Она справедливо рассматривала эти сделки в общей связи с практикой регулирования общинных поземельных отношений как отражение потребностей крестьян и их внутренних правовых отношений, обусловленных реальным фактом владения землей и трудовым началом и отвечавших интересам как самих крестьянских хозяйств, так и соседской общины и самого помещикат.

B целом же обращение земли в крепостной деревне рассматривалось в связи с социально-экономическими процессами и зпачи- тельпо меньше — в ракурсе правовых отношений в условиях крепостной действительности и общинного землепользования. Поэтому вопрос о поземельном праве двора сохраняет тем большую значимость, чем больше правовая основа использования им земли находится в прямой связи с его производственной деятельностью как первичной единицы сельской общины. Было бы неверно представлять, что земельные отношения в крепостной деревне основывались на чисто «механических» связях между крестьянским двором и общиной, при которых община предоставляла каждому крестьянину необходимые ему угодья, и тем самым вопрос исчерпывался. Земельное крестьянское владение в помещичьей деревнѳ имело свою специфику, что в огромной степени определяло типологию крепостной общины. Порядок владения и структура землепользования в ней поддерживались, что уже рассматривалось в предыдущем разделе, системой обычно-правовых норм. Эта система основывалась, с одной стороны, на дуалистическом сочетании общинного регулирования коллективно используемых земель и семейно-наследственного использования комплекса угодий, необходимых двору для ведения своего хозяйства; с другой стороны, эта система допускала также обычно-правовое дуалистическое сочетание общесемейного и личного владения. Функционирование этой системы во многом зависело от вотчинного статуса общины, допускаемого или устанавливаемого помещиком. Само собой разумеется, что в условиях полицейско-вотчинного режима, нередко устанавливавшегося в барщинных имениях, функции общины сплошь и рядом сводились на нет, а бытование обычног» права зависело от барской администрации. При других, более благоприятных условиях, в оброчных имениях обычно-правовые установления не только сохранялись, но и изменялись, когда община в пределах своих возможностей приспосабливала свое земельное хозяйство так, чтобы вынести гнет тяглых обязательств. Втягивание деревни в товарно-денежные отношения в свою очередь, не могло не отразиться на общинно-правовых земельных нормах.

Важнейшей нормой обычного права было неоспоримое право крсчшстного крестьянина на пользование тяглой землей. И К. Маркс и В. И. Ленин отмечали, что в феодальном обществе крестьянин осуществлял производство па фактически принадлежавшем ему полег>0. По правовым представлениям деревни, угодья считались принадлежностью деревенской общины, но на различные земли по-разному распространялись права отдельного двора. Если в государственной деревне на протяжении рассматриваемого времени стойко удерживалось индивидуальное наследственноподворное держание, то в крепостной деревне такое держание жестко ограничивалось не только обязательным несением тягла, но и его объемом. До тех пор, пока крестьянин нес тягло, общинные власти не могли лишить его угодий. Очень образно право безусловного владения наделом было сформулировано в одном мирском приговоре чухломской Аксеновской общины B 1816 г. Рассматривая претензию одного крестьянина на землю соседа, мир отказал ему на том основании, «что оной Антипа самовольно земли не скидывает, а сильной рукою отнимать запрещается» и*. Эта же мысль отразилась в приговоре 1820 г. той же общины, отвергнувшей предложение одного крестьянина поверстать всех «равно» и решившей «иметь всякому свое насколько есть» ”*.

Только по приказу помещика община могла лишить двор части его земель. Такой случай разбирался Аксеновской общиной в 1819 r., когда один крестьянин просил вернуть участок, отнятый, по его словам, в «младые годы» «сильной рукой» соседа. Мир вынужден был отказать в просьбе, мотивируя передачу земли «повелением госпожи» 2вз.

Случалось, что общинные власти продавали своим крестьянам тяглую землю. Такие «продажи» могут вызвать недоумение, если их принимать буквально. Так, в 1788 г. мирским приговором Никольской общины выморочный комплекс тяглой земли (дворовая, полевая, овинная, покосная) был продан братьям Петру и Степану Ушаковым за 40 p. «вечно во владение»2". Однако дело заключалось в том, что Ушаковы были откуда-то переведены гр. В. Г. Орловым и по формулировке мирского приговора «ново- определены во крестьянство»; суть же общинного решения сводилась фактически к продаже собственно не земли, которая считалась общинной, а права на ее «вечное» использование, коль скоро Ушаковы стали членами этой общины.

Таким образом, широко распространенное в крепостных общинах понятие «вечное владение» (иначе — «домашнее», «собственное») отражало лишь право на потомственное тяглое владение общинной землей. Это право распространялось на двор, т. e. имело прежде всего общесемейный характер. Таким оно рассматривалось и общиной. Правда, при семейных разделах главы дворов весьма часто подчеркивали свое личное право распоряжения землей, указывая в раздельных актах, что они «награждают» выделявшихся домочадцев «своей собственной» землей.

Тяглая, а тем самым и земельная общность сохранялась между некоторыми малыми, некогда составлявшими неразделенные, семьями в конце XVIII в. в чухломской общине с центром в сельце Погорелки. Из 350 семей, перечисленных в росписи раскладки рекрутской повинности на 1787 r., 48 близкородственных семей — чаще всего братья, редко — отцы с сыновьями или дядья с племянниками — несли общее тягло. Тем самым при распаде неразделенных семей в 19 случаях сохранялась общность их наделов [513]. Возможно, что сама община препятствовала дроблению земли у несильных в тяглом отношении дворов; однако, можно также думать, что в ряде случаев разделившиеся братья сознательно не дробили крупное тягло, которым они обладали.

Из общесемейного права на тяглую землю вытекало право распоряжения в виде передачи ее младшим членам семьи. Наследование тяглой земли было обязательным условием самостоятельного хозяйственного функционирования малой семьи, а тем самым — и тяглоспособности сельской общины. Такое наследование приводило к тому, что из поколени^ в поколение отдельный двор использовал одни и те же полевые земли деревенской общины, считая их «своими», находящимися в «вечном владении», что серьезно препятствовало тем передельным тенденциям, которые, как указывалось выше, возникали в общинах. Анализ окладных книг Никольской общины, хорошосохранившихсяза1780—1820-егоды, неоспоримо свидетельствует о потомственном переходе тяглой земли в каждой деревне от отца к сыновьям 29

Сущность подворного земельного наследственного права заключалась в том, что в семье — неразделенной или малой — на каждого ее члена мужского пола в равных долях распространялось потОмственное наследование. B неразделенных семьях сыновья наследовали поровну долю их отца, которая в свою очередь полагалась ему наравне с его братьями; в случае смерти отца его доля переходила к малолетним сыновьям. B малой семье земельные права в равной степени распространялись на отца и его сыновей.

Общинное требование о тяглоспособности выделявшихся членов неразделенных семей, порожденное феодальными повинностями, укрепляло традицию равенственного раздела между ее членами тяглой общинной земли. Вместе с тем эта традиционная норма не способствовала укреплению внутри общины тяглой pa- венствешюсти дворов, так как земля делилась вне зависимости от того, насколько много- или малолюдны были части разделявшихся семей. B 1815 г. мирское правление Аксеповской вотчины даже отклонило просьбу двух братьев о разделе земли в пропорции 5:7 и обязало их делить ее пополам; тогда же, разбирая конфликт в другой братской семье, оно указало на необходимость аналогичного решения во избежание исков и апелляции к помещику пострадавшей стороны, чтобы «впредь до суда не доходить» 29‘.

Сохранившиеся в значительном количестве раздельные акты за 1780—1810-е годы крестьян Никольской общины свидетельствуют о жестком соблюдении этих правил. Если отец при полном разделе со взрослыми сыновьями или выделе одного из них сохранял тяглоспособность, равная доля комплекса тяглой земли (дворовой и полевой) оставалась за ним[514] [515]. B случае же нетяглоспособности отца за ним оставлялась только доля дворовой земли (собственно двора, часть огорода и гумна), а полевые земли делились между сыновьями [516]. B частности, в 1784 г. в с. Никольском при разделе семьи, состоявшей из деда, его сына и взрослого внука, все имущество делилось на три равные части, кроме земли, которая была поровну разделена «мимо» нетяглового уже деда между его сыном и внуком [517]. При выделении сыновей из семей, которые возглавлялись вдовами-матерями, весь земельный комплекс делился только между братьями [518] [519]. Мать-вдова как нетяглоспособная не имела права на долю земельного комплекса двора.

B Никольской общине неравные земельные разделы изредка допускались тогда, когда на «собственные» земли и на «накладные», т. e. переданные во временное владение двора до очередной переоброчки, не распространялись одни и те же правовые нормы. B 1798 r., передавая все тягло двум сыновьям и разделяя их, престарелый Петр Белов поделил поровну «свое» поле, но старшему сыну передал еще целиком «наложенный» на них участок в соседней деревне. B 1799 г. другой никольский крестьянин Ан- тип Матвеев, выделяя двух сыновей и оставшись с младшим, также поровну разделил «свое поле», а большую часть «наложенной» земли передал старшим детям2". Таким образом, земля на «своем» деревенском поле строго делилась па равные доли, а «па- ложенная» во временное пользование могла делиться дифференцированно.

He менее строго уравнительно делилась земля при распаде неразделенных «братских» семей 500. Правда, и в этих ситуациях бывали исключения. B 1799 г. в с. Никольском два брата разделили землю поровну, исходя из общей совокупности площади имевшихся у них полевых участков («своих» и «накладных»), но «домашняя» (дворовая) земля была ими разделена в разной пропорции[520] [521]. Только изредка допускались неравные земельные разделы; они осуществлялись или с компенсацией, или «полюбовно», когда крайне необходимо было учитывать уровень тяглоспособности каждой выделявшейся семьи. B 1780 г. братья Никита и Гурий Емельяновы, но-видимому, тяглую землю по месту жительства разделили пополам, так как в их «любительном письме» о ней даже не упоминалось; выделенная же им земля в соседней деревне отошла вся Гурию, за что он уплатил брату 100 p.: за Гурием осталось также право и на кортомную (арендуемую) пустошь [522]. B 1796 г. при разделе в д. Ветрове трех братьев Кузьминых выделявшийся Степан получил земли немногим меньше причитающейся ему доли; сделано это было, по всей вероятности, по необходимости, чтобы не отрезать от поля мизерного участка в его пользу. Тем не менее братья компенсировали ему эту потерю деньгами, исходя из практики, «как друг другу в нашей деревне землю отдавали» [523] [524] [525]. Дифференцированно разделили в 1781 г. землю в с. Никольском братья Федор и Алексей Тякины. Их соглашение объяснялось составом семей: у Федора был еще один работник — шестнадцатилетний сын, а у Алексея — четыре дочери, из которых только старшей было 18 лет30‘. Аналогичный подход к разделу земли на основе состава семей произошел в с. Никольском в 1797 г. в семье Королевых, где у одного брата, Петра, было три сына и дочь, а у другого, Тимофея,— один сын. Деля хозяйство пополам, братья все же решили распределить землю с преимуществом для Петра 30

Некоторые отклонения от равенственного земельного раздела объяснялись также тем, что делившиеся братья стремились не дробить отдельные участки земли. Так, при разделе в 1786 г. братьев Десятовых в д. Рукавове по условиям «договорного письма» за Антипом оставалась почти вся земля в родной деревне и принадлежавшая им в полях, относящихся к д. Ваулино; Ивану переходила земля, числившаяся за ними в д. Кулынове и купленцая ими же в Бурцовской пустоши; другой купленный участок в

Кулыпове делился понолам. Только условно за Иваном оставалась в Рукавове половина осьмака; если он в своей деревне от общины получал новый надел, то эту часть осьмака он должен был вернуть брату[526]. Точно так же поступили в 1796 г. разделявшиеся в д. Анкудииово три брата Федоровы. Они на равные доли разделили земли в своей деревне, два брата оставили за собой числившуюся за ними землю в пустоши Мизинцево, а третьему, выделявшемуся брату предоставили имевшийся у них участок на Харитоновской пустоши, хотя он был несколько меньше мизин- цевской земли 307.

Обычно разделы земли при распаде неразделенных семей происходили без конфликтов. Однако, когда в них были лица, связанные между собой боковым родством, а тем более малолетние сироты, общинам в ряде случаев приходилось защищать их интересы. Известны раздельные акты крестьян Никольской и чухломской Погорелковской общин, по которым дядья беспрепятственно выделяли своим племянникам их земельную долю 308. По- кидимому, все же нередко в таких неразделенных семьях лица бокового родства при разделах терпели притеснения. Так, в семье никольских крестьян, состоявшей из двух родных братьев Степана и Дмитрия Федоровых и их двоюродного брата Ивана Яковлева, по обычному праву деревни имущество должно было быть разделено на две равные части; одна из них — Федоровым, а другая — Яковлевым. Однако Степан и Дмитрий принудили Ивана делить имущество и земли на три равные доли [527]. Там же в 1793 и 1811 гг. общинные власти вынуждены были вмешиваться и обеспечивать «наследственное имущество» племянников, которых обделяли дядья. B начале XIX в. такие же случаи происходили в с. Погорелки[528].

Любопытно, что общинные власти в свою очередь могли пойти на нарушение обычно-правовой нормы, если оно сулило им тяглую выгоду. Такая «гибкость» была проявлена никольскими «мирскими» людьми в 1788 r., обратившимися в домовую контору Орловых за разрешением разделить весь двор и земли между Акилиной Ивановой, оставшейся вдовой с четырьмя дочерьми, и ее племянником[529]. По обычному праву, тяглая земля безусловно должна была отойти к племяннику, но мир, по всей вероятности, полагал, что Акилина может принять к какой-либо дочери зятя-примака и ее семья вновь станет тяглой. Мнение мира было поддержано В. Г. Орловым, и мирской приговор утвержден в пользу Акилины.

Личное право каждого мужчины в крестьянской семье на тяглую землю имело серьезные ограничения. Прежде всего OHO действовало только в пределах деревенской общины. Если при семойных разделах кто-либо выходил из родной деревни в сосед- шою, входившую, разумеется, в состав той же сложной общины, вступало в силу общинное деревенское право, по которому уходивший не мог претендовать на свою долю в деревенских земельных угодьях или на ее компенсацию, а должен был получить надел от той деревни, куда он переселялся. B сложных общинах такие переселения были не так уж редки. Им способствовала практика дополнительного обеспечения крестьян тяглой землей в полях тех деревень, где при очередной переоброчке имелись свободные участки. Как уже указывалось, передача таких участков крестьянам других деревень считалась условной, но если они становились основой полевого хозяйства того или иного крестьянина, то происходило их закрепление за переселившимся в соседнюю деревенскую общину дворовладельцем. Так, в 1796 г. в Никольской общине при разделе братьев Феклиных в д. Бараново Андреян оставался хозяйствовать на старом месте, а Кондрат выезжал в д. Уткино, иа имевшуюся у них там землю31*. Точно так же при разделе в 1798 г. в с. Никольском трех братьев Серебряковых в их «полюбовном письме» старшие братья специально оговаривали свое право на всю числившуюся за семьей землю, если младший захочет переехать в другое селение313. По всей вероятности, такое же переселение предусматривалось там же в 1809 г. при разделе братьев Бухаловых, когда за младшим Иваном в их родной д. Роща оставался не только двор, но вся «без остатка» земля, а старший Григорий получал компенсацию за «дом» и лишь незначительный, числившийся за ними участок в д. Сельцо314. При разделе в 1807 г. двух братьев Кишкиных этот порядок предусматривался сам собой и не оговаривался; по раздельному акту, имущество делилось пополам, один из братьев «поступался» половиной двора, а о земле даже не упоминалось, коль скоро она не подлежала разделу315.

Аналогичный порядок соблюдался и в других общинах. B 1791 г. крестьянин костромской Сидоровской вотчины Орловых Тихон Григорьев просил вотчинное правление утвердить его переезд в другую деревню на освободившийся тяглый участок, так как на старом месте испытывалась «теснота жительства» и его такую же по размеру тяглую землю соседи «желают к себе принять» 31в. B 1819 г. в чухломском с. Погорелки (Натальине) Влас Климов так же переехал из д. Марьино в починок Синяков, а свое тягло «по полюбовному согласию» не только оставил соседу «в вечное и потомственное владение», но и обязал его уплатить за себя [530] [531] [532] [533] [534] «всякие подати» за целый год и выдать денежную компенсацию в 150 p.[535] [536] [537]

Другое ограничение личного права крестьянина на тяглую землю определялось обычно-правовым представлением о том, что члены некогда, существовавшей неразделенной семьи даже после выдела сохрапяли преимущественное право на передачу им тяглой земли, если по каким-либо причинам их отдельно живущий родственник-от нее отказывался. Коль скоро неразделенные семьи были не очень сложного состава, то это преимущественное право распространялось на родителей и детей, родных и двоюродных братьев, дядей и племянников. Таклм образом, несмотря на то, что после распада неразделенных семей родственно-имущественные отношения между ее членами прерывались, во владении тяглой общинной землей сохранялась определенная связь. B повседневном сельском быту это преимущественное право вступало в силу при семейных разделах или во время очередных тяглых переоброчек, когда у того или иного крестьянина либо уменьшалось, либо вовсе с него снималось тягло.

O действенности родственного преимущественного права можно судить по конфликту, который произошел в Никольской общине в 1809 г. Его суть заключалась в том, что крестьянин д. Чум- жино Иван Прокофьев, освобожденный от тягла и не имевший наследников мужского пола, сдал «родственную свою тягольную землю» (пахотную, полевую, покосную и лесную — безвозмездно, а гуменную и «капустную» с денежной компенсацией в 30 p.) соседу, сохранив за собой двор и огород. Соглашение об этом между ними было составлено 16 марта и внесено в общинную книгу, в которой фиксировались имущественные крестьянские сделки. Однако двоюродный брат Ивана Семен Смолнин опротестовал сделку, общинные власти с ним согласились, и уже 24 марта в общинной книге была сделана запись о том, что договорное «письмо» «прекращено», а «означенную землю» Иван отдал «в роды свои» брату Семену «в вечпое владение» 31*.

При семейных разделах в некоторых случаях даже специально оговаривалось взаимное право близких родственников на тяглую землю. B 1780 г. сами общинные власти Никольской вотчины, определяя условия конфликтного раздела дяди и племянника, решили, что если у племянника «силы не будет» владеть «всякой дворовой и полевой землей», то никому, кроме дяди, она не может быть отдана m. B 1786 г. там же при уже упоминавшемся выше разделе братьев Антипы и Ивана Десятовых в их «договорное письмо» было внесено условие, согласно которому, если у Ивана не будет сил «владеть» землей, она переходит только к Антипе и его детям [538]. B том же году при разделе свекра со снохой была обусловлена обязательная взаимная передача земли дедом внуку или внуком деду, если один ив них но сможет се обрабатывать[539] [540].

При тяглых переоброчках нередко отрезавшийся у крестьянина нолевой участок передавался временно или в «вечное владение» родственникам. Б общинной документации второй половины ХѴІІІ — начала XIX в. (окладные книги, мирские приговоры) можно постоянно встретить указания о «приеме» земли при тяглых переоброчках от братьев, дядьев и племянниковS22. B 1810 г. в с. Никольском Андрей Ястребков получил дополнительную землю, отрезанную от отца, а в 1814 г. мать-вдова Мавра Баландина, продолжавшая возглавлять семыо, взяла пашенную и покосную землю у своего же отделенного сына [541]. Иногда прием родственниками «скинутой» земли происходил в результате конкурентной борьбы с соседями, и ее успех зависел от мнения общинных властей. B чухломской Аксеновской общине в 1819 г. за 5 «копеек» пашни, от которой за свою семыо отказалась одна вдова, боролась целая группа крестьян и в их числе ее свекор. Мир решил большую часть отдать свекру; тогда же один крестьянин просил передать ему землю покойного дяди, но получил лишь одну полосу, которая примыкала к его участку [542]. B Никольской общине при полной сдаче тягла нетрудоспособными крестьянами или вдовами случалосв, что земля полностью переходила к родственникам. B 1794 г. Герасим Никифоров «принял» ее от деда, а Афанасий Семенов и Иван Софонов — «после» братьев [543] [544] [545]. При этом даже допускалась передача тяглой земли по женской линии. B 1786 г. вдова Матрена Ильина «отказала» землю брату, а в 1808 г. мирские власти передали землю солдатки ее отцу32'. По всей вероятности, чтобы поддержать нетяглоспособные семьи, а точнее их осколки, общинные власти молчаливо соглашались даже на плохо скрывавшуюся продажу тяглой земли. B 1782 г. вдова Аксинья Соленикова «приняла» в свой двор родного брата Алексея Бодунова с условием, что вся земля фактически переходит к нему, а она получает «за постройку всякую домашнюю» немалые по тому времени деньги — 300 p. 327 Только за 1809 г. сохранилось три подобных соглашения скрытой продажи тяглой земли родственникам; в одном случае престарелый крестьянин продал землю родным братьям, а в двух — теткн «поступались» ею племянникам [546]. От 1805 г. сохранилось любопытное соглашение между дядей и вдовой-племянницей с взаимным обязательством. Дядя получал от племянницы половину ее тяглой земли с уплатой 30 p. в виде компенсации за вложенные в нее удобрение и труд, затраченный ua постройку ограды вокруг участка; если вдова принимала в дом к дочери примака, то эта земля ей возвращалась, а она отдавала дяде 30 p.; если же найти зятя вдово не удавалось, то она передавала дяде оставшуюся часть тяглой земли и получала от него еще 30 p.323

Передача родственникам тяглой земли происходила, конечно, далеко не всегда. Значительно чаще она осуществлялась между соседями, но тогда в соглашениях, утвержденных общинными властями, обязательно указывалось, что земля передается «в вечное владение» 33°. Эта формулировка имела вполне конкретное содержание, исключавшее претензии родственников на земли, некогда находившиеся во владении одной семьи. Таким образом, в сельской общине отражалась борьба между родственным принципом, который основывался на подворном владении землей, и соседско-общинном, вытекавшим из права общины распоряжаться землей крестьянина, если он не мог тянуть с нее тягло.

При указанных ограничениях главы крестьянских семей, в том числе и вдовы, имели право временного распоряжения тяглой землей с согласия, разумеется, общинных властей, т. e. сдать часть ее соседям ради уменьшения тяглого оклада или передать в кортом (аренду). B окладных книгах и в мирских приговорах разных общин — Никольской, Сидоровской, Писцов- ской, Аксеновской — не случайно употреблялась разная терминология при уменьшений или увеличении тягла, падавшего на двор. Так, в Никольской общине в тех случаях, когда в тяглой документации указывалось, что земля «снята», уменьшение тягла происходило по инициативе общинных комиссий и с согласия дворовладельца; когда же указывалось, что крестьянин «скидывает» или «отказывает» землю, переоброчка происходила уже по его просьбе, с которой считалась община. B 1780 г. при очередной переоброчке 16 дворохозяев сами «отказали» часть тяглой земли, а с 3 хозяйств она была «сложена» мирской комиссией; в 1786 г. из 24 случаев снижения тягла в 22 оно произошло по инициативе дворовладельцев («отказали») и только с двух дворовладельцев часть земли была «снята»[547] [548] [549]. B с. Дмитровском, входившем в Писцовскую общииу, в 1775 г. все земельно-тяглые изменения происходили по просьбе дворовладельцев, которые «отказывали» доли своих тягол [550]. При подобных «отказах» крестьяне использовали свое право распоряжения тяглой землей и уменьшали тягло прежде всего путем сдачи участков, которые им были отведены во временное пользование в других деревнях или на пустошах. «Отказы» от «своей», «домашней» земли на основном деревенском поле вызывались только крайней необходимостью и были довольно редки.

При таких времепных сдачах тягла в дальнейшем могли возникать конфликты, когда ставился вопрос о возвращении сдап- ного участка. Из приказов за 1770-с годы в ветлужскуго вотчину В. И. Суворова видно, что он запрещал продажу и заклад пахотной и сенокосной земли внутри общины [551]. Однако в 1790 г. приказчик, староста и мирские люди почтительно, по твердо напомнили своим владельцам, чтобы они на жалобы, подаваемые в связи с земельными спорами, свои решения без «мирского ответа» не выносили, ибо, «если бы сие изволили сделать, TO бы вся йотчина переменялась, друг из-под дружки стали б землю доставать». Владельцы вынуждены были согласиться, «чтобы всяк владел своей землею, или кто хотя и завладел из-под крестьян землею, да окупает, так тому и владеть» [552]. B 1823 г. поверенный Нарышкиных Филимон Ромашов писал им об обращении земли между их крестьянами в переяславль-залесском имении (с. Загорье): «Господская земля точно благоприобретенная переходит между ними из роду в род, как наследственная; а есть ли кто, не имев родственников и ему нужно тягло свое отказать, то сие не иначе происходит, как через продажу, я был самовидец этому — один старик лет 70 имеет при себе на пропитание господской земли половину тягла, из которой одну четверть передавал в другой дом невестке своей, и за сие между ними условнялось было старику получать 25 p.; многие так делают, что господскую землю продают, как свою собственную...» [553] [554]. B начале XIX в. в Аксеновской общине мирскоесобраниесочло необходимым сдерживать обращение тяглой земли, и в 1816 г. мирским приговором было запрещено продавать окладные землиззв.

Помимо сдачи части тягольной земли, за которой могла скрываться продажа, обращение участков происходило также путем' передачи их в аренду (в кортом), что допускалось обычно-правовыми нормами деревни. Соглашения об аренде оформлялись в вотчинном управлении и утверждались мирскими приговорами. Заключались они на разных условиях. Земля могла сдаваться в аренду даже бессрочно, но ее владелец оставлял за собой право ее возвращения. B 1771 г. в Никольской общине в д. Большая Шемнина крестьянин В. Ешонок «принял» у своего же соседа А. Родионова четверть «осьмака» при условии возврата земли владельцу или его детям «без всякой оговорки» тогда, когда она им «понадобится». B 1777 г. в нижегородском с. Городец, принадлежавшем Орловым, четверо крестьян «наняли» «себе во владение» пашенную землю на десять лет. B 1786—1788 гг. в Никольской общине было зафиксировано несколько случаев длительной аренды отдельных участков тяглой земли. Семья Сериных отдала крестьянину T. Михайлову 3,75 дес. за 3 p. в год «владеть вечно», по лишь пока сами Серипы ей «владеть будут». B 1788 г. вдова Д. Осипова просила мирское подтверждение в том, чтобы «пол-осьмака» тяглой земли, сданной покойным мужем другому крестьянину, было ей возвращено, когда она в силах будет его держать [555] [556] [557]. B начале XIX в. там же крестьянин д. Ваулино Иван Кишкин «принял в кортому» на пять лет землю от крестьянина д. Рукавово Осипа Костерина, а в д. Русиново Афимья Никитина сдала в кортом землю на три года соседу Гр. Игнатьеву33*. B то же время в костромском с. Сидоровском 12 крестьян арендовали внутри общины землю за «договоренную плату» и с обязательством к тому же выполнять с нее тяглые повинности ”'.

По сути дела временная сдача части тяглой земли до очеред-' ной переоброчки и сдача в аренду были проявлением одного и того же права условного распоряжения, которым обладал каждый крестьянин-дворовладелец.

Несколько иначе подходили крестьяне-общинники к праву нетяглоспособных семей распорядиться надельной землей. Владеть ей они, безусловно, не могли, но даже вопреки вотчинным установлениям общины допускали фактическую продажу такой земли. B 1814 г. в одном мирском приговоре Никольской общины было отмечено, что «законом» определено «господскую» землю не продавать; однако община не опротестовала продажу тяглой земли вдовой по «письму», заключенному с соседом, а только снизила ее стоимость. Складывается даже впечатление, что ссылка на «закон» в данном случае понадобилась мирскому управлению только для того, чтобы изменить условия сделки[558]. B 1810 г. участок тяглой земли был там же продан, а сделка, оформленная «письмом», отмечена в окладной росписи[559] [560]. По существу же во всех случаях, как указывалось, продавалась собственно не тяглая земля, а право на ее использование. B некоторых соглашениях того же времени вопрос о продаже тяглой земли дипломатически обходился; в одних указывалось, что тяглая земля «отдается», а дворовая — огородная и гуменная — «продается» 34г, по другим соглашениям, все «передавалось» без указания материального возмещения[561], или указывалась общая стоимость всего передаваемого комплекса — дома, хозяйственных построек, дворовых и полевых угодий [562]. Однако так или иначе во всех сделках, фиксировавших ликвидацию тяглого хозяйства, отражалось право распоряжения дворовладельца всем хозяйственным комплексом двора; несмотря на вотчинные «указы» о запрете продажи тяглой земли, общины считали в этих случаях такие сделки возможны- ми. При этом тяглая зомля передавалась не на усмотрение мира, а с его согласия конкретному лицу, что оформлялось договорным документом.

Ha своеобразном статусе находились общинные земли, персонально приведенные тем или иным крестьянином в культурное состояние. Такие росчисти входили в тяглый оклад, но на них распространялось право распоряжения ими внутри общины. Основанием к тому служил вложенный по освоению земли труд и если община располагала земельными резервами, то обращение росчистей допускалось. Даже некоторые помещики признавали личное право распоряжения росчистями. B ветлужском имении Суворовых в 1770-х годах оно допускалось владельцами: «Кто хочет вновь причищать и землю распахивать для своей прибыли, а она ему будет излишняя и остается пуста, то таковым можно излишнюю продавать и закладывать только с обязательством письменным» [563]. B это же время Никольская община отдавала своим крестьянам в кортом пустоши на росчисть; в окладной книге за 1780 г. наличие кулижных участков у крестьян д. Малое Скрылево Ивана Бодунова и Федора Ермолаева, составлявших их тяглый оклад, было специально оговорено[564]'. B ярославском имении князей Щербатовых с центром в с. Михайловском росчисти также допускались, но обязательно с согласия деревенской общины. B 1791 г. крестьянин Василий Петров, самовольно расчистивший там и запахавший четверть десятины, вынужден был отдать участок в общинное владение [565] [566] [567]: B нерехотской Писцовской общине росчисти также, по всей вероятности, переходили во владение крестьян с правом распоряжения. B 1778 г. при подготовке к общевотчинному межеванию на мирском сходе присутствовали многие «владельцы» 24 пустошей. Так как эти пустоши составляли единое целое и их надлежало «межевать и забирать во един цыркуль», следует думать, что они не были куплены, а считались общеобщинным резервным фондом, который использовался на праве первой расчистки. Из- книги записей различных крестьянских сделок, составлявшейся в Писцовской общине, видно, что в 1820-х годах пустошные участки, в том числе приведенные в культурное состояние (покосы и «всякие угодья»), постоянно обращались внутри общины, переходили по наследству и т. п.34' B других общинах, по-видимому, там, где ощущался недостаток пашенных земель, подворное право владения росчистями ограничивалось определенным сроком. Еще в первой половине XVIII в. в вотчинах Иосифо-Волоколамского и Пафнутьево-Боровского.мо- настырей «росчистные ряды» через 8—10 лет после росчистки, а иногда и раньше включались в состав общей тяглой земли34’. B пензенских и саратовских владениях Куракиных во второй половине XVIII в. шла борьба за перевод росчистей в категорию обіцих надельных земель [568].

Таким образом, традиционное право подворного владения росчистями, существовавшее в черносошной (затем — в государственной) деревне, с существенными ограничениями сохранялось до XIX в. и в крепостной деревне.

Своеобразный статус имели земельные участки, составлявшие собственно дворовый комплекс (участок под жилыми и хозяйственными строениями, огород, гумно, конопляник). Отвод земли под усадьбу имел более индивидуальную форму, внешне приближавшуюся к «частному» владению. По данным 1740-х годов, в суздальской Лежневской общине и в поволжских общинах, принадлежавших Орловым в конце ХѴІІІ — начале XIX в. по решению мирских сходов или правлений на отводцмые дворовые «места» крестьянам выдавались специальные документы, удостоверяющие их ,право «вечного» или «наследственного» владения («вла- денные памяти») [569]‘.

«Вечность» этого вида владения имела свои, причем весьма существенные ограничения. Прежде всего площадь этих владений должна была соответствовать «тяге», т. e. пашенной земле, с которой неслось тягло. Поэтому границы усадебных участков устанавливались весьма скрупулезно. Правило о соответствии усадебных угодий размерам тягла отразилось в споре крестьян Лежневской общины в 1731 r., когда одни из них, намереваясь перенести овины подальше от «хоромного строения», обвинили других в постройке гумен на земле, которую они захватили без разрешения мира и приказной избы «против тягол... со излишеством» [570]. Тогда же и там же в приказной избе при разборе спора двух братьев о дворовой земле один из них доказывал, что владеет дворовой землей по духовной отца и мирскому отводу «по тяглу на грош» [571]. А. Л. Шапиро также отмечал, что в первой половине XVIII в. миры переделяли усадебную и огородную землю в соответствии с объемом тягла [572]. Прямая связь между пахотными полосами и «дворовыми местами» поддерживалась в общине с. Мануйлово (Зубцовский уезд), принадлежавшем во второй половине XVIII в. графу А. В. Салтыкову. Об этом можйо судить по спору, который там разбирался в 1774 г. Крестьянину 'В. Филиппову по его просьбе было отведено новое «дворовое место», а старое перешло в мирское распоряжение. После этого его деревенские соседи «отказали» ему в пашенной земле, соответствовавшей старому дворовому участку, и его жалоба в вотчинное управление не имела успеха [573].

Подобная правовая норма бытовала и в других общинах. Из прошения 1783 г. одного крестьяпина Писцовской общины вытекало, что его «дворовое место» соответствовало его пашенному тяглу 3“*. Совершенію определенно о точном соотношепии дворовой земли и объема тягла свидетельствует земельный акт, согласно которому в 1805 г. крестьяне д. Гаврино, входившей в Никольскую общину, произвели между собой поравнение дворовой и гуменной земли, исходя из расчета, кому что по «тяге» следует, а имепно на «каждый осьмак квадратных по триста по сороку колов мерою двусаженных» 3”. Далее в акте перечислялись размеры земли, отводимой под дом и гумно каждому двору вплоть до четвертой доли «кола». Подобная же практика осуществлялась в Никольской общине и в последующие годы. B 1822 г. по приказу Никольского правления мирская комиссия проверила в д. Пересек размер дворовых участков «по старым тычам», затем обмерила «под черный кол» дворовую гуменную и полевую землю и по «тяге» каждого крестьянина утвердила размер дворового и гуменного места [574] [575] [576] [577] [578]. B 1824 г. размер дворовой земли по «тяге» уточнялся мирскими представителями в д. Лутошкино, а «капустной» земли — в д. БарановоS58. B 1826 г. в самом с. Никольском и д. Слободка также по «тяге» каждого крестьянина общинными представителями определялись дворовые участки «по согласию соседей», «каждому безобидно» 36°. O скрупулезности таких расчетов можно судить по тому, что в Никольском на каждый «осьмак» тягла было высчитано по 9 шестиаршинных «колов» без ІЗ'Лверш- ков дворовой и гуменной земли. Из тех же соображений исходило Никольское мирское собрание, разбирая в 1814 г. спор двух разделившихся братьев о дворовой земле; коль скоро их тягло было поделено пополам, то и дворовое место должно было делиться тем же порядком[579].

B костромском с. Сидоровском община придерживалась того же принципа. B 1805 г. двое крестьян этой общины, намереваясь выстроить новые дома, просили у общинного правления увеличить их дворовые участки на том основании, что по их тяглой полевой земле дворовые участки у них незначительны. B 1811 г. при разборе прошения об увеличении дворового участка вотчинное правление отклонило его «как не дельное», так как по тяглу у просителя и так было дворовое владение больше нормы [580].

Это соответствие полевой тяглой земли дворовому комплексу предусматривало сдачу соответствующей его части в том случае, если объем тягла у крестьянина при переоброчке уменьшался, что, само собой разумеется, представляло собой серьезное огра- пичсние права «вечного наследственного владения». B виде при* мера можно сослаться на сдачу в 1785 г.крестьянином д. Брази- но Писцовской общины Г. Степановым соседу «деньги» ( т. e. условной меры полевой земли) тягла, после чего он передал ему «вечно на оное ж тягло состоящую под двором моим землю, також и огородную и гуменную» 363.

Однако при сдаче полевой (пашенной) земли в случае полной нетяглоспособности крестьянина, не имевшего в этот момент B составе семьи других тяглецов, дворовый комплекс мог остаться за ним пожизненно или он его мог свободно продать своим соседям или крестьянам других деревень, входивших в состав сложной общины.

Ниже, в главе IV, приводится подробный материал, свидетельствующий о том, как распоряжались нетяглые и нетрудоспособные одинокие крестьяне своим дворовым комплексом. Здесь жѳ существенно обратить внимание на обычно-правовую норму, согласно которой каждый крестьянин сохранял за собой безусловное право на поселение в родной деревне. Эта норма очень точно отразилась в мирском решении д. Большая Шемнина Никольской общины в 1815 г. Выданная замуж в другую деревню общины Василиса Николаева, оставшись вдовой, обратилась в родную деревню с просьбой о поселении на старом своем пепелище. Деревенский мир приговорил даже выстроить ей новую «келыо», обосновав свое согласие тем, что, хотя она и была отдана замуж и должна бы на новом месте поселиться, но коль скоро она «природная нашей деревни соседка», то и заслуживает в ней «вечного» жительства 364. Ta же норма отразилась в соглашении, заключенном в 1812 г. между двумя крестьянами той же общины: Андреян Иванов, занимаясь отхожим прбмыслом в Петербурге, осел там на постоянное жительство; он продал соседу все хозяйство и двор, но, чтобы не терять связи с родной деревней, обязался нести оброк со сданной полевой земли и подтвердил свое право поселиться в «келье» позади своего старого двора, если вернется из столицы 363. При продаже нетяглыми крестьянами своего двора соседям во многих актах оговаривалось предоставление им земельного клочка на их дворовом месте для построения «кельи»; тем самым в крестьянских актах отражалось повседневное функционирование права поселения на деревенской земле каждого крестьянина. После смерти владельца «кельи» само строение могло наследоваться родственниками, но земельный участок, где оно стояло, переходил к тому крестьянину, который купил двор 366.

Допуская обращение дворов и дворовых угодий между крестьянами, сама община продавала дворовые места, тем более вымороч- пые, «овопоселенцам или своим зажиточным членам. Такие [581] [582] [583] дворовые места при перепланировках миры обязывались ue трогать, и на них, по-видимому, ве распространялась обязательность соответствия с объемом тягла. По данным 1775 г. известно, что в приволжском с. Городец некоторые крестьяне покупали у мира дворовые места «высокой ценой» и затрачивали на строения «немалые деньги», чему другие крестьяне «завидствовали». B 1788 г. мир Никольской общины в с. Сельцы продал в «вечное и потомственное владение» выморочное дворовое место и строения на нем за 250 p. крестьянской семье Одинцовых. При этом мир обязался в случае перепланировки селения их двор «в меру не класть», но, если будет приказ «градских» властей или помещика и Одинцовым придется переносить дворовые строения, внесенные деньги им возвращались [584] [585] [586].

B своих внутриобщинных отношениях крестьяне неуклонно исходили из мысли о праве «собственности» на усадебные земли и при малейшем нарушении границ возникали иски, детально разбиравшиеся мирскими комиссиямизв6.

Рассматривая земельные права крестьянского двора в крепостной общине, нельзя не коснуться обычно-правового статуса, на котором оказывались купленные крестьянами земли. Покупка крестьянами земли на протяжении XVIII — первой половины XIX в. была довольно распространенным явлением36°. B литературе неоднократно затрагивался вопрос о значении земельных крестьянских покупок в процессе разложения феодального землевладения, и нет необходимости его здесь касаться [587]. Вполне очевидно, что «результатом разложения феодального монопольного землевладения было образование парцеллярной крестьянской собственности как переходной формы от феодальной ренты к ренте капиталистической» [588]. Однако в этом общем процессе рассматривать такие покупки как явление однолинейного порядка тем не менее нельзя. H. M. Дружинин справедливо отмечал, что «в условиях крепостного строя помещичьим крестьянам нужно было силой обычая, а затем с помощью закона, завоевать себе право заключения гражданских сделок»т. Покупки крепостными крестьянами земли осущестплялись на протяжении XVIII в. на имя помещиков, но только по закону 1848 г. правительство пре- достаиило им право приобретения с согласия своих владельцев. B этой связи возникает вопрос о существе обычая, па основе которого, по мировоззрению крестьян, основывалась покупка земли. Коль скоро она могла осуществляться пе только общинами, но и в индивидуальном порядке отдельными крестьянами, то тем самым, по представлениям крестьян, допускалось существование подворного землепользования. Покупка была обычно-правовой нормой, признаваемой и общинами и помещиками. Однако вусло- виях крепостной общины, основной типологической чертой которой становилось систематически регулируемое землевладение, купленная земля оказывалась на разном обычно правовом статусе. B тех случаях, когда земля покупалась зажиточными крестьянами на стороне, вне общины с чисто коммерческими, предпринимательскими целями, причем в значительном количестве, она сразу же могла «выпадать» из поля зрения общинных властей и превращаться фактически в собственность с учетом, конечно, той зависимости от помещика, которая всегда висела над крепостным крестьянством. Случалось, как это было в начале XIX в. в Смоленской губ. в имениях И. Д. Орлова и В. Д. Долгорукова, что крестьяне покупали сообществами землю в соседних уездах, полностью туда переселялись и делили ее сообразно участию каждого в покупке; в результате старые общинные связи нарушались^ а все землепользование становилось строго подворным [589] [590].

B иных случаях купленные земли становились дополнением к надельным участкам и имели чисто потребительское назначение; если они формально не входили в состав общинной тяглой земли или оставались необходимым земельным резервом отдельных дворов, то создавалась двойственная правовая коллизия; земля считалась собственной, но по решению общины облагалась мирскими податями, что серьезно ограничивало расширение воспроизводства в хозяйстве двора. Так, в 1780 г. никольские мирские власти «положили» на владельцев покупных пустошей, находившихся вне общинных земель («за округой»), по 3 копейки с десятины на уплату государственных податей и по 12 копеек на прочие мирские расходы [591]. Вопреки действовавшему законодательству, крестьяне свободно распоряжались такими купленными землями, а вотчинные конторы только фиксировали их сделки и акты [592]. B вотчинном правлении с. Писцово, принадлежавшем графине E. А. Остерман-Толстой, в 1822 г. была «учинена» специальная книга для записей «всяких продаж» пустошей, строений и т. п. Ha протяжении 1822—1824 гг. в нее было внесено 12 записей о внутриобщинной продаже пустошных участков, заключавших лес, покосы и «всякие угодья» ”'. B коломенском Киясовском имении князей Гагарипых в то же время подобные сделки также оформлялись «в книге для регистрации условий, заключенных между крестьянами». Ha протяжении 1818—1822 гг. в пей было зафиксировано девять сделок о прямой продаже земли, о ее передаче в обеспечение кредита, наконец, «заемные письма», по которым получение займа на покупку земли обусловливалось слож- пыми условиями, в том числе с отработкой у заимодавца и его правом использовать покупаемую землю в течение двух лет ”7.

Bo всех подобных, довольно распространенных сделках бросаются в глаза два весьма существенных с правовой точки зрения обстоятельства. Во-первых, купленная земля представлялась личной собственностью покупателя или того, кому она была завещана или перешла по наследству, но на нее в случае ее продажи распространялось по обычаю право преимущественного перехода ее к ближайшим родственникам. Так, в 1815 г. крестьянка Никольской общины Акилина Васильева дала обязательство родному брату Дмитрию Рогову в том, что если ей с разрешения мужа «рассудится» продать собственную покупную пустошь (покосную и лесную), TO только ему и никому иному37'. Поэтому в случаях продажи земли соседям или иным общинникам при письменном оформлении сделок сплошь и рядом следовала формулировка, предусматривавшая переход земли «в вечное и потомственное владение», до которого самому продавцу, его жене, детям, родственникам «дела нет» и ни во что они «вступаться» не могут. Формулировка о «вечном и потомственном» владении была даже включена в соглашение, по которому в 1813 г. крестьянин Никольской общины Степан Честнов продавал родному брату Ивану свой пустошный участок37”.

Таким образом, как и в отношении сдаваемой миру тягольной земли, в отношении купленной земли также проявлялся принцип, согласно которому родственники могли претендовать на преимущественное приобретение. Кроме того, в отличие от тяглой общинной земли покупная земля могла находиться в лпчном владении женщин — жен, дочерей, сестер, своячениц, внучек.В1811г. при живом муже никольская крестьянка Ульяна Милютина на свое имя купила у соседа крупный пустошный участок за 400 p.3,0 По сохранившимся актам крестьян Никольской общины видно, что личное владение и распоряжение женщинами покупными землями, а также обеспечение женщин такими землями было обычным явлением. Таким образом, как мужчины, так и женщины обладали одинаковым правом на владение и распоряжение купленной землей. B 1812 г. богатый никольский крестьянин Петр [593] [594] [595] [596] [597]

Шувалов по духовному завещанию оставил среди всего своего имущества племяпницо «собственную купленную землю», а крестному сыпу «отказал» лишь тяглую землю38‘. Даже сыновья пе имели права претендовать па купленные земли, если они «отказывались» родителями «мимо» них. B 1809 г. в той же общине Иван Ястребков по духовному завещанию оставил жене и снохе с внучатами не только все имущество, но и две купленные пустоши, а отделенный сын получил только родительское благословение. Тогда же Степан Богданов по завещанию оставлял жене и дочери пустошь «мимо» сыпа [598] [599] [600]. Попытка в 1814 г. сыновей покойного крестьянина Жулина распорядиться оставшейся их матери пустошью встретила ее энергичное сопротивление; в мирском правлении Прасковья Жулина объяснила, что пустошь после покойного мужа является ее «имением», заявив, что в распоряжении ею «я власть имею» 38>.

Обычно-правовой принцип, по которому допускалась передача купленной земли лицам женского пола, отразился в мирском приговоре Никольской общины 1813 r.; миром было решено, что коль скоро Иван Никифоров по рекрутскому набору ушел в армию, то завещанная ему дедом покупная земля «определяется» его сестре «в вечное владение», а другим наследникам до той земли дела нет [601].

Купленные земельные участки передавались в приданое, при разделах или по завещанию ими обеспечивали существование одиноких женщин [602] [603]. Наконец, покупка земли осуществлялась не только в предпринимательских или узкопотребительских личных целях, но и ради обеспечепия тягла. Если в общине тяглой земли не хватало и покупка — общемирская или совершенная отдельными деревнями или даже лицами — преследовала цель именно тяглового обеспечения, то купленные земли фактически входили в состав общинных тяглых земель. Помещики, разумеется, не возражали против таких покупок. B 1790-х годах чухломская Погорелковская община готова была купить 800 дес. пашни и пожен и разделить их между крестьянами, а ее владелец князь А. Б. Куракин поддерживал эту идею, тем более что осуществление ее должно было произойти за счет крестьянЗ,в. Домовая контора графов Орловых не только не возбраняла общинам покупать на свои средства земли на имя феодала, но иногда и субсидировала их в этом [604]. B 1775 г. указом в с. Городец предписывалось купленные общиной пашенные земли и покосы разделить между общинниками поровну, а земли, удобные для отвода под дворы,

отдать наиболее нуждающимся “*. B другом случае использование купленной в 1776 г. миром с. Сидоровского пустоши полностью отдавалось па волю мира: «Как миром положение зделано будет, так тому и быть» ’". Безусловно общеобщииный характер имела покупка земли крестьянами поместья Гагариных с центром в сельце Мануйлове в первой четверти XIX в. (Ржевский y.). Судя по сохранившимся подворным ведомостям за 1823 и 1826 гг., в этом поместье, состоявшем из сельца и восьми деревень, «собственную покупную землю» имели почти все крестьянские дворы; в 1823 г. из 145 дворов ее имели 132, в 1826 г. из 144 дворов — 130[605] [606] [607]. Покупные земли занимали весьма значительную площадь — до 1200 дес., и, даже не имея данных о всей используемой общинной земле, можно думать, что обеспечивали весьма сущест- зенную часть тягла. Купленная земля была неравномерно распределена между крестьянами, но их основная масса обладала лишь участками, необходимыми для хозяйственного функционирования двора. B 1823 г. 2—5 дес. владели 62 человека (в 1826 г.— 54 человека), 6—10 дес.— 38 человек (в 1826 r.-39 человек); голько 14 дворохозяев имели от 11 до 20 дес. (в 1826 г.— 17 человек), а 12 — более 20 дес. (в 1826 г.— ІІ человек). Сравнивая наличие земли в каждом дворе за 1823 и 1826 гг., можно увидеть, что на протяжении этих лет только у 31 дворохозяина площадь купленной земли не изменилась; у 50 дворохозяев она уменьшилась, почти у стольких же увеличилась. Эти колебания никак не свидетельствовали о мобилизации земли в руках определенной зажиточной группы; происходило как бы «переливание» мелких участков земли от одного двора к другому, в чем нетрудно увидеть результат общинно-тяглой переверстки даже покупных земель, неизбежной для любой деревни, где тяглоспособность каждого двора с годами изменялась, а вместе с тем изменялся и его тяглый оклад.

B уже не один раз упоминавшейся ярославской Никольской общине также существовали купленные земли, вошедшие в состав тяглых. Некоторые из них приобретались деревнями, другие — в индивидуальном порядке. По «Описной книге тяглой земли» ^a 1782 г. в полусельце Терентьеве у четырех дворовладельцев в составе тяглой земли были купленные участки[608]. B других деревнях общины в это время малоземелья не ощущалось и в одном мирском приговоре, принятом мирским собранием в 1785 r., подчеркивалось, что миру «дела нет» до купленных крестьянами пустошных участков, Hp тем самым признавалась общинная. незаинтересованность этими владениями [609]. Однако в начале XIX в. ситуация несколько изменилась. По «Земляным окладным книгам» за 1805 и 1810 гг. в д. Вычесово все дворовладельцы имели, гомимо «собствоииой», т. e. общишюй деревенской, и «покупную» землю, с которой они несли тягло. При этом количество покупной земли в составе тягла каждого двора даже преобладало. Сличая земельные оклады у отдельных крестьян, можпо также заметить, что за оти годы в результате нереоброчек между тремя крестьянами произошли передачи земельных участков, в том числе и «покупных» [610]. B «книгах» общинная и покупная земли у каждого двора учитывались раздельно, но фактической разницы между ними не было; коль скоро с «покупной» земли дворовладелец нес тягло, объем которого изменялся только с согласия общины, TO и самостоятельно распорядиться этой землей он не мог. Процесс окончательного слияния покупной земли с общинной отразился в мирском приговоре другой деревни этой же общины — д. Горки в 1813 r., когда крестьяне «по общему согласию» решили «покупные бумаги на землю уничтожить...» [611]‘. Известны также и другие случаи, когда миры стремились к «обобществлению» купленной отдельными крестьянами земли [612] [613]. B других деревнях Никольской общины в то же время отношение к покупным землям было иное; так, в 1809 г. крестьянин д. Рукавово Иван Деся- тов беспрепятственно за 160 p. продал «свою собственную» пустошь в «вечное и потомственное владение» крестьянину соседней д. Кульково Сергею Васильеву39в.

Таким образом, в одних случаях покупки действительно отражали процесс мобилизации земли в деревне, в других — повседневные заботы по поддержанию хозяйственной и семейной жизни двора в связи с ростом семей и, наконец, в третьих — крутую необходимость, связанную с выполнением тяглых обязательств. B каждом отдельном случае в правовом положении купленных земель прослеживается ощутимая разница; случалось, что правовая ситуация изменялась. Крестьянская покупка далеко не всегда превращалась в подворную «собственность». Купленные земли находились на сугубо условном статусе личного владения внутри деревни и даже сливались с «собственностью» общинной; в последнем случае наиболее четко проявлялась роль общины, в силу тяглой необходимости тормозившей процесс мобилизации земли богатеющими крестьянами.

Масштабность всех указанных ситуаций не входит в число задач настоящей книги и требует особого исследования [614]. Тем не менее очевидно, что разнообразие обычно-правовых норм, на основе которых крестьяне владеЛи покупаемыми землями, свидетельствует отнюдь не о прямолинейности земельно-мобилизационного процесса внутри деревни на позднефеодальном этапе ее истории [615]. Процесс капиталистического развития крепостной де- ревпи даже в период кривиса крепостничества, безусловно, сдерживался самой общиной, препятствовавшей развитию личного подворного землепользования.

* * *

По словам В. И. Ленипа, «господство крепостников-помещиков наложило свою печать в течение веков на все землевладение страны, и па крестьянские надельные земли, и на землевладение переселенцев на сравнительно свободных окраинах...» [616] Совершенно очевидно, что крестьянское землевладение находилось в прямой зависимости от землевладения феодального. Как указывалось, в литературе со второй половины XIX в. дискутировался вопрос о существе земельных переделов в русской деревне, и многие ученые признавали их позднее появление. Опираясь на уже известные данные, представляется возможным полагать, что к периоду установления крепостного права в России русская деревня подошла в рамках общинного землевладения с подворно-наследственным владением. Дальнейшая эволюция крестьянского землепользования зависела от форм феодальной подчиненности общинного крестьянства.

По сохранившимся, наиболее полным данным поместно-вотчинных архивов второй половины XVIII — начала XIX в. хорошо прослеживается, как по мере «освоения» помещиками деревни, роста тяглых обязательств и земельного «утеснения» сельская община приспосабливала свое земельное хозяйство к реально возникавшим условиям существования, что неизбежно отражалось на правовых нормах, на основе которых она регулировала внутри себя земельные отношения. По имеющимся источникам XVIII — начала XIX в. можно конкретно представить себе нормы и принципы этого регулирования. Наиболее четко они прослеживаются в оброчных имениях, где общины имели большие в условиях крепостничества возможности проявить свою инициативу и правотворчество. B отом регулировании прослеживается определенная закономерность. Стремление к уравнительности в землеобеспечении отдельных селений, входивших в состав сложных общин, судя но эпизодическим данным, проявившееся в ХѴІ—ХѴІІ вв., сочеталось с усилением роли деревенских общин, стремившихся BO что бы то ни стало сохранить «свое» деревенское поле как основу полеводческого хозяйства. B процессе развития этого регулирования земельные права отдельного крестьянского двора все более подчинялись общемирскому началу, причем в черносошной (с ХѴІІІв.— государственной) деревне эти правасуживалисьгосу- дарством, а в крепостной — помещиками и общинами, где подворное распоряжение угодьями приобретало сугубо условную форму.

Важнейшим следствием этого процесса было то, что сельская община, заинтересованная в функционировании тяглоспособного крестьянского двора, все более и более подчиняла себе его земельные права, и его землепользование внутри общины становилось условным. Земельное использование участка на деревенском поле двором жестко подчинялось нормам несения тягла при систематически определяемом его объеме, а росчисти, т. e. лично приведенные в культурное состояние участки, и даже покупные земли, по обычаю продолжавшие считаться «собственными», с сокращением общинного земельного фонда также могли включаться в состав общинных владений. Тем самым все виды угодий в общине все более отчетливо становились объектом лишь временно- условиого тяглого владения отдельного двора и, по вырабатывавшимся обычно-правовым представлениям, должны были соответствовать объему тягла. Нормы обычного права допускали лишь семейно-наследственное использование общинных угодий при обязательном несении фиксированного тягла (на основе тяглоспособности двора) и с согласия общины — сдачу или прием от соседей отдельных долей полевой и дворовой земли. При сохранившемся принципе общности земли внутри общин сужение прав отдельных дворов достигалось уравнением между ними земельно-тяглого оклада путем временных передач от одного двора к другому части зафиксированных за ним угодий. Такое уравнение было определенным этапом в борьбе индивидуального и мирского начала, на котором, по данным второй половины XVIII в., все более возрастало влияние общины. По /сути дела, по обычному праву крепостной деревни за крестьянином-общинником безусловным владением признавался только — припотереимтяглоспособности — дворовый участок со всеми находившимися па пем жилыми и хозяйственными постройками. Механизм земельно-тяглого уравнения, отражавший приспособление общины к социально-экономической действительности, при котором за крестьянским двором все же признавалось индивидуальное право па определенные угодья (пашни и сенокосы), в дальнейшем мог эволюционизиро- ваться в сторону еще большего усиления мирского начала и превращаться в собственно передельный. Более ускоренно этот процесс мог проходить в барщинных имениях, где помещичье хозяйство особепыо резко нарушало общишю-подворноѳ крестьянское землепользование. B этой связи следует отметить, что борьба кре- постпого крестьянства за перевод с барщины иа оброк отражала не только борьбу за изменение форм феодальной эксплуатации, но и за право общинного хозяйственного распоряжения всей землей вотчины, использования всего «своего» деревенского ПОЛЯ. Функционирование механизма земельно-тяглого уравнения консервировало сложившиеся в деревне общественные отношения. Определенным исключением следует считать принимавшиеся иногда некоторыми общинами решения, закреплявшие в конце XVIII в. на длительный срок подворное владение надельной землей. Однако правовая фиксация этого явления была лишь отражением сложившихся отношений в общинах, где промысловое предпринимательство становилось основой хозяйства, а земледелие отходило на второй план[617].

B результате понятие «собственная» («домашняя») полевая земля, которым оперировали крестьяне, теряло свое реальное внутридеревенское содержание. Bce виды земельных угодий в ХѴІІГв. становились объектами лишь условно-временного тяглого владения двора, что сдерживало расслоение крестьян-общинников, последовательный процесс которого проходил вопреки нормам обычного права, и его влияние на него заслуживает особого исследования. Обычное право позднефеодальной деревни сдерживало развитие понятия земельной собственности в крестьянской среде, так как оно не предусматривало полной свободы распоряжения имуществом, а осуществлявшиеся сделки по купле-продаже отражали в большей степени лишь передачу права пользования угодьями, составлявшими общинное владение, существование которого в силу давнего обычая допускал действительный собственник этой земли — помещик. Тем самым обычное право как надстроечное явление тормозило генезис капиталистических отношений.