Закупы

Комментарии^[LXXXIX]

Болтин: „Закупный человек есть то, что после разумели под назва­нием кабального холопа, сиречь по кабале или записи служащего.. ■ [закупные люди] тем только разнствовали от полных и докладных (как по Судебнику и Уложению они называются), сиречь крепостных холопей, что таковых ни продать, ни в приданые отдать, ниже по духовной в наследие детям своим оставить было не можно, понеже они или по протечении урочного времени, которое они служить обязались, или по смерти господина, возвращали свою прежнюю свободу...

Карамзин: „Слуга шел в неволю временную: он ими [деньгами] как бы сковывал себя" (II, прим. 92).

Рейц: „Служба по условию была вроде неволи, хотя неполной. Нанятый работник («закупи, купленный) [der Gemietete Knecht] обязы­вался нести известную службу по условию... Законы ничего не говорят о прекращении обязанности служить по найму... Не заключалось ли таковое условие на всю жизнь? Позднее мы видим нечто подобное, службу кабальную". „Правда XIII ст.... упоминает о людях, купленных для обрабатывания земли (ролейный закуп)" (с. 194, 196, 145).

Мацейовский, исходя из ст. 13 („в сельском тивуне в княжи или в ратайнем") и терминов „закуп", „наймит" ст. 61, различал ратаев, сидевших на княжеской земле, и закупов — на частной, понимая под последними — сговоренных на время, купленных наемников (II, § 106, с. 133).

Калачов: „К договору найма (locatio, condnctio) относятся статьи о закупе. Под именем закупа или наймита разумеется свободный человек, поступивший за определенную плату в услужение или для работы

к другому свободному же человеку. Особенность этого договора по Р. Пр. заключается в том, что обыкновенно плата выдается закупу его хозяи­ном или господином вперед в виде займа, который наймит выплачивает своей работой или службой.

Соловьев: „Закупнем или наймитом назывался работник, нанимав­шийся на известный срок и за известную плату, которую, как видно, он получал вперед...". „Наймит получал полную свободу без обязан­ности выплатить господину взятое вперед", „если бы господин вздумал продать наймита как обель..." (I, с. 229).

Мейер: „На основании дошедших до нас памятников можно думать, что древнейший залог — залог самого себя: о нем упоминается уже в Правде детей Ярославовых, в которой, по моему мнению, под закупом должно понимать заложившегося человека, службою рассчитывающегося с верителем... Соображение всех мест Правды и др. актов, касающихся закупа, заставляет ограничить временное холопство закупа одним источ­ником —- залогом. Из ст. 73 Правды [А, 59—62] видно, что закуп — должник господина, которому служит, но нигде не сказано, что бывают и закупы — не должники. Действительно, закуп противополагается обелу, но из этого не следует, что всякий временный холоп есть закуп, а следует только, что закуп не вполне свободный человек. В ст. 73 [А, 61] закуп назван наймитом, но это ничего не доказывает против значения заложника, ибо тут же предполагается, что наймит должен своему хозяину... Закуп может быть назван наймитом потому, что он следующею ему за службу платою очищает лежащий на нем и обеспеченный его лицом долг. В позднейших актах имя закупа заменяется названием: «закладчик», но еще в челобитной торговых людей, представленной Алексею Михай­ловичу в 1646 г. по поводу причиненных им иноземцами притеснений, упоминается о «закупнях», русских людях, которых иноземцам держать не велено, и полагаю, что закупень означает здесь закладчика [АЭ, IV, 13; СГГр и Д., III, 49).

проявляется и в позднейших свидетельствах источников о закладнях закладниках, закладчиках [Новг. догов., СГГр. и Д., 1, 1,3, 6, 8, 10; АЭ, I, 91]“. „Купцы и смерды, поступавшие в число их [закладников], обеспечивая собою займы, подчинялись власти верителей и подлежали их распоряжениям". „Условие о непринимании закладников, помещав­шееся в договорах и духовных грамотах князей, сменилось запрещением для тяглых людей вступать в закладники: оно еще яснее показывает, что заклад самого себя есть самоотчуждение... Источники не содержат никаких свидетельств об оставлении звания закладчика вследствие выкупа. Можно даже предположить с некоторою вероятностью, что закладывались по займам безденежным для приобретения... покрови­тельства сильного человека" (с. 7—9).

Неволин: „В Правде говорится о найме для постоянных служб и работ... Наемник в Р. Пр. называется наймитом, преимущественно же закупом. Уже это название показывает, что существо договора личного найма по Р. Пр. состояло в-том, что свободный человек запродавал себя другому во временное холопство, что, следовательно, наемная плата, вся или часть ее, выдавалась закупу хозяином вперед в виде займа, который закуп выплачивал своей работой или службою. Договор заключался, без сомнения, словесно, но, может быть, в присутствии свидетелей. Обязанности закупа... вообще исполнять то, для чего он нанялся... Обязанности господина... исправно платить или зачитать в уплату долга следующую ему плату".

Л е ш к о в: „Ближайший к состоянию рабов класс русского населения составляли закупы, которых два рода насчитывает Р. Правда, упоми­нающая отдельно: 1) о закупе-наймите, закупном человеке, вероятно, слуге домашнем, и 2) о закупе ролейном, предполагается, работавшем в поле. Впрочем в том и другом положении закуп, по закону, находится к господину только в отношении наемника, не более... Можно сказать, что отношения между господами и их закупами основаны в Р. Пр. на начале найма, на договоре взаимном и равном [пркмеч.: „то же значе­ние имели закупы по старому Лит. Статуту, см. разд. XI, ст. 7, 8“]... Чем же отличался закуп от свободного работника и почему составлял он отдельный род и класс населения? Тем, что он — закуп, наперед забрал деньги и заживал их работою; тогда как вольнонаемный получал плату после заслуги и работы" (Временник, с. 32—33; Р. народ, с. 155-156).

Чичерин: „Рядом с рабством является в Р. Пр. другое зависимое состояние: это состояние закупа. Закупом назывался человек, который за долг отдавался в работу до уплаты... Он называется также наймитом, и действительно это был род личного найма, но с присоединением к этому заемного обязательства (купы). Поэтому такое состояние скорее можно назвать личным закладом, на что указывает и слово: закуп, тождественное с закладом. Впоследствии самое это слово исче­зает, и вместо него является название закладня, которое в свою очередь превращается, наконец, в название кабального холопа. Впрочем, и договор найма близко подходил к этому, ибо наемный работник часто получал от хозяина ссуду, которую обязан был возвратить, когда отходил от него. В то время ничего не могло быть естественнее, как такой личный заклад... трудно было найти другое обеспечение для заимо­давца..

Ланге: „Закупы... свободные люди, бывшие во временном рабстве... были двух разрядов: 1) нанимавшиеся в услуги к князьям, боярам и монастырям для отработки занятых у них денег и вещей; 2) продан­ные тем же лицам и установлениям на торгу за долги [ст. 55]. Нельзя думать, чтобы должник, свободный человек, продавался прямо в холоп­ство, но без сомнения в закупы, тем более, что в Правде постановления о закупах следуют за статьею о продаже за долги... Так как закупы были только во временном рабстве, то оно оканчивалось как скоро они, находясь в услугах, своим трудом пополняли лежавший на них долг. Впрочем, Правда не указывает на основания, по которым производи­лась оценка труда... Разумеется, она определялась вообше существовав­шей в то время платой за работу". Зато в Литовском Статуте (на бли­зость которого к Р. Пр. Ланге не раз указывал) „сказано, что закупу, получавшему присевок для прожитка, зачитывалось за год работы 12 грошей, а неполучавшему — полкопы грошей (т. е. 30 грошей)" (с. 62—63 и 181).

И. Беляев: „Русская Правда, признавая всех черных людей за один класс общества, без различия — сидели ли они на своих или на общин­ных землях или на землях частных владельцев, естественно, должна была обратить особенное внимание на последних, чтобы землевладельцы

:не присвоили их себе и не исключили из членов общества, не лишили их личности... Р. Пр. посвятила им под именем закупов шесть статей [А, 56—64] ...

Н. Дювернуа: „Русск. Правда знакомит нас с... правом залога. .. лишь в специальном виде закупничества... Мы отдаем предпочтение конструкции этого института у Неволина и Чичерина перед той, которую предлагал... Калачов. Одного понятия locatio conductio мало для того, чтобы определить закупничество. Это не просто наем, а сверх того и заем, обеспеченный свободой должника. Это институт, возникший под непосредственным влиянием народного обычая. В Псковской Судной

грамоте мы найдем нечто соответствующее закупу ролейному в тамошних изорниках. Там будет видна и особая форма разбирательства между господином и изорником: господин ищет своей покруты в заклич, перед людьми, договор совершается публично, мера платы определяется общей мерой заработной платы в известном месте. Если в вольном Пскове долго держались эти первоначальные формы установления и разбора сделок между господином и изорником, то еще более основания думать, что они были таковыми в рассматриваемую эпоху [Р. Пр.]. Сильный шаг вперед, который делает Псковская пошлина в определении юридических отноше­ний изорника к господину, заключается... в том, что средством обеспе­чения требований служит не свобода изорника, а его имущество. Итак, закладное право Р. Правды видно едва в своих первых проблесках". „Ролейный закуп сидел на земле частного собственника; его отношения к землевладельцу были в настоящем смысле отношениями лица к лицу, основанными на частном праве, не определенными ничем, кроме личного интереса. Что же это было? Это была полусвобода, с которой один шаг низводил в рабство... Вот что значило сидеть на земле частного землевладельца. Если на западе довольно было подышать один год чужим воздухом, чтобы стать крепостным того землевладельца, который считал воздух своим (Luft macht eigen), то у нас, хотя и не было изо­билия юридических миазмов,—однако, тоже достаточно сделать лишний шаг за околицу, чтобы оттуда воротиться холопом, достаточно совершить воровство... Закуп оттого только, что он закуп, не может пойти в свидетели всюду, куда пойдет свободный. Такова сила частного права!" (с. 113, 128—129).

Хлебников для объяснения закупничества выдвигал положение, что „XII век был тем веком, когда страсть к заселению пустых про­странств и вообще к распространению земледельческой культуры была общей"; проявление этой „страсти" Хлебников иллюстрировал „заботли­востью дружины об успехах жатвы" (Лавр., под 1103 г.), указываю­щей на то, „как стали ценить земледелие те лица, которые еще недавно думали только о походах и битвах", хотя, „конечно, переход массы народа в колонистов на землю бояр начался ранее времен Владимира [Мономаха]": „опустошительные набеги половцев, а также бесконечные усобицы собственных князей не могли не повлечь за собою страшного' обеднения большинства населения, которое, не будучи в состоянии завести собственное хозяйство, поневоле стремилось на земли богатых людей", а те „стремились превратить их в настоящих рабов". „В это время Владимир [Мономах], по настоятельному требованию озлобленных киев­лян. . взял на себя кормило правления", и „самым серьезным делом" его „было — определить отношения землевладельцев к тем свободным людям, которые, не имея имущества, занимали деньги под обеспечение

собственной особы. Самое слово закуп, употребляемое в отношении к этим людям, указывает, что они были уже полупроданы. Трудность закона заключалась в том, чтобы... обе стороны, т. е. землевладелец и закуп были по возможности удовлетворены". В результате — „закон ... восставал всею силою своею против злоупотребления землевладельцем [продажа в рабство] в отношении несчастного, но свободного человека", но и „не возвышался до того, чтобы не допускать никаких патриархаль ных [„бьет про дело"] отношений между закупом и хозяином". — Особня­ком и мимоходом у Хлебникова, однако, была брошена мысль, что лица, „которые через закупничество переходят в крепость, влекут за собою и земли", и он был „склонен думать, что самое количество свободных земель, как и свободных людей в эту эпоху постоянно уменьшалось" (с. 239—243 и 281). — Ср. ниже: Рубинштейн и Романов.

Ведров: „Положение смерда по Правде хуже, нежели даже положе­ние ролейного закупа... Судя по статьям о закупе... в случае убийства его, вероятно, действовало правило: «якоже в свободней платеж». Закуп — это „земледелец, не обладающий собственным участком и нанимающийся работать за известную плату на землях частных землевладельцев. Часть платы при этом выдавалась на руки закупу вперед, и закуп находился вследствие этого в известной зависимости от своего господина и как бы •состоял его должником... Закон старается оградить личность закупа от личных оскорблений [А, 62]. Это постановление ставит, по край­ней мере de jure, закупа выше смерда, которого могли бить по «княжу слову» сколько угодно без всякой ответственности" (с. 67 сл.).

Владимирский-Буданов: „Обильным источником холопства служил первоначально договор займа, который впрочем вал к нему не прямо, а косвенными путями и особенно своим неисполнением. Заем в древнее время обыкновенно обеспечивался личным закладом (т. е. закла­дом личности должника кредитору). Таким образом и устанавливалось временное холопство, именуемое в земский период закупничеством, а в Московском государстве — служилою кабалою. Закупничество продолжалось до отработки долга с процентами или до уплаты его, а служилая кабала — до смерти или холопа или его господина... Права господина на закупа или служилого холопа отличались от прав на полного холопа; они состояли в праве владения и в праве пользования им наравне с полным, но без права распоряжения, имеющего место в полном рабстве" (Обзор, с. 406—407). — „Закуп — человек, взявший в долг деньги и отрабатывающий их личным трудом, или нанявший имущество — участок земли и взявший деньги на обзаведение: след, закупничество не есть только личный заклад (должника кредитору), а есть результат соеди­нения договора займа с договором личного найма и найма имущества" (Хр., I, прим. 97). — „Наем движимого имущества, по р. Пр., не вызвал

никаких законодательных определений. Но из условий найма недвижимых вещей возникали сложные отношения закупничества ролейного или крестьянской аренды участка земли, с чем обыкновенно соединялась отдача в пользование крестьянину разных движимых вещей (коня, плуга,, бороны). Благодаря последнему обстоятельству, ролейное закупничество соединялось с наймом в личное услужение [А, 57—62] и вело к времен­ному ограничению личной свободы".—'„Прикрепление [смердов] могло быть или временное или всегдашнее. Временное прикрепление есть ролейное закупничество... которое образуется из долгового обязатель­ства смерда землевладельцу . .(Обзор с. 626 и 35).

Ключевский: „Церковное землевладельческое хозяйство строилось на двух основаниях, одинаково непривычных для светских землевла­дельцев: на условной зависимости рабочих от землевладельца по уговору, соединенной с обязательной работой зависимого лица на владельца,, но не переходившей в холопство, и на замене наемной платы и дворового содержания работника усадебным и полевым наделом [Яковлев. Пам. русск. лит., с. 137—139]. Благодаря такому хозяйственному порядку,, из бывших холопов и других рабочих, переходивших в ведомство церкви, образовался новый класс в составе сельского земледельческого населе­ния— класс временно или бессрочно обязанных оброчников на частной владельческой земле с земельными наделами... Ни право, ни нравствен­ное учение церкви не позволяли ее учреждениям становиться к своим чернорабочим слугам в отношение господ к холопам... Для светских землевладельцев не существовало юридической необходимости, которой были связаны церковные; но они разделяли хозяйственные расчеты, которые побуждали церковных землевладельцев заводить новый порядок эксплоатации своих вотчин. Впрочем, переход к новому хозяйственному порядку в вотчинах светских владельцев, повидимому, начался не прямо- переводом сельского дворового холопа на особый участок, а раздачей участков свободным поселенцам-крестьянам на условиях зависимости, близкой к холопству. Р. Пр., хорошо знавшая таких крестьян, еще ничего не говорит о холопах, наделенных земельными участками... Р. П_Р„ не зная или игнорируя пахотных холопов, обращает заботливое внимание на владельческих крестьян... под двояким названием наймитов и ролейных закупов... Рабовладельческое право оставило на закупе резкие следы попытки превратить егов холопа... Но Р. Пр. заметно становится на сторону закупа и старается защитить его свободу от рабовладельческих посягательств: согласно с византийским законо­дательством и, может быть, под его влиянием, она запрещала продавать и закладывать закупа и признавала за ним право собственности на свою отарицу... притом, закуп всегда мог... уйти от хозяина, расплатившись с ним. В удельное время, и именно в верхне-волжской Руси, закуп

сделал новое юридическое приобретение: даже за уход с владельческой земли без уплаты ссуды крестьянин не обращался в холопство. Очевид­но, состояние закупа стало возможно только после перемен, введенных духовенством в русское рабовладельческое право и выделивших из полного холопства закладничество, как особый вид условной зависимости" (Опыты, 1, «Подушная подать», с. 372—375: ср. с 393: закон 1624 г. „наглядно обозначает юридическое расстояние, на какое задворный холоп обогнал своих юридических и экономических предков, холопов и закупов времен Р. Правды"). — „Можно возбуждать вопрос о точности, с какою Правда воспроизводила юридические отношения ... но, держась прямого смысла ее статей, нельзя доказать ни того, что она различала холопство полное и неполное, ни того, что долговая зависимость закупа разрывала его не­посредственные отношения к государству. Можно сказать и больше того: сохранившиеся памятники позволяют с некоторой точностью опреде­лить, когда завязалось на Руси и как развивалось кабальное холопство. В актах удельного времени... до конца XV в. нет и намека на этот институт... В Судебнике 1497 г. нет и намека на кабальное холопство: он знает только холопство полное... Напротив, с 1526 г. редкая духов­ная не упоминает рядом с полными людьми и о кабальных людях... [В духовной 1472 г., АЮ, Xs 410, упоминается] „о некоем Войдане, который находился в зависимости особого рода от Белеутова [завещателя]: этот Войдан с семьей, пишет завещатель, «отслужат свой урок моей жене и моим детям 10 лет да пойдут прочь, рубль заслужат, а рубль дадут моей жене и моим детям, а не отслужат своего урока, ино дадут оба рубля». Сколько можно понять это распоряжение, Войдан занял у Белеутова 2 рубля, уговорившись за 1 рубль служить урочные лета хозяину и, в случае его смерти, его наследникам, а по истечении срока отойти на волю, заплатив другой рубль. Это, очевидно... временная и условная зависимость, основанная на долговом обязательстве; завеща­ние не дает права даже считать ее холопством. По своей юридической физиономии Войдан — закуп Р. Правды. В удельное время такие закупы назывались закладнями или закладниками" (Опыты, I, «Происхождение крепостного права», с. 225—228). — „Эта земля моя, потому что мои люди, ее обрабатывающие ... Холоп-земледелец, страдник... служил провод­ником этой идеи от [хозяина на землю... Так возникла древне-русская боярская вотчина Вследствие того, что в XI и XII вв. раба стали

сажать на землю, он поднялся в цене... Рабовладельческие понятия и привычки древне-русских землевладельцев стали потом переноситься и на отношения последних к вольным рабочим, крестьянам [ролейным заку­пам] ... Под влиянием такого взгляда в старинных памятниках юриди­ческого характера наймит вопреки закону прямо зовется челядином .. - [имеется в виду, повидимому, „Правосудие Митрополичье"; ср. ниже:;

Аргунов, Греков]. Строгость, с какою древнерусский закон преследовал ролейного закупа за побег ... свидетельствует... и о нужде землевла­дельцев в рабочих руках, и о стремлении наемных рабочих, закупов, выйти из своего тяжелого юридического положения..(I, с. 337—338).

Сергеевич: „Недожившее до наших дней и не совсем понятное нам слово «закуп» объяснено в Р. Пр. совершенно понятным выраже­нием «наймит»... Закуп, следовательно, есть наемный человек, наемный работник. Но почему он называется закупом и что значит это слово? В старину слово купить означало и наем. А потому, кто хотел сказать, что он не нанял, а приобрел вещь в собственность, тот не ограничивался выражением «я купил», а прибавлял «купил в прок», «в дернь», «в век» и пр. Крестьяне Лужского уезда и теперь нанятые луга называют купленными, а глагол «покупать, куплять» употребляют в значении найма. Также кубанские казаки говорят: «купил землю на три года», и «на вечно землю купить нельзя». Под куплей они тоже разумеют — наем, сдачу земли в аренду. Закуп и закупный человек [Кар. сп., А, 56] обозна­чает следовательно наемного человека в противоположность собственному, обельному холопу“. Приведенная Неволиным для доказательства, что слово закуп означает залог или заклад, цитата: „и та ныне вотчина очищена вся... и ни у кого не в закупе, и в закладе нет“ (ДАИ, JI, с. 136), вы­звавшая сомнение еще у Мейера, обращена была Сергеевичгм против теории закупничества-закладничества: „здесь слово закуп противопоста­влено закладу и, конечно, должно означать что-либо другое, а не тот же заклад". „Наемные рабочие и теперь нередко получают заработную плату вперед; то же делалось и в старину... Закупа Р. Пр. нет основания при­равнивать к кабальному холопу. Кабальный холоп служил за проценты с занятого капитала; закуп же служит за наемную плату и погашает свой долг, если берет плату вперед, работой [А, 57]... Кто получил плату (цену) вперед, тот не делается рабом, а должен или отходить свое время или возвратить милость [А, 111]. Условие, в силу которого выданная цена погашается [в ст. 111] годовой работой, показывает, что здесь речь идет не о займе, так как не всякий же заем может погашаться годовой работой, а о вперед данной плате наймиту, которая соответствует ценности годовой работы, а потому и погашается ею ... [Закупы] это бедные люди, которые ни плуга, ни бороны не имеют. Весь рабочий припас получают они от нанимателя, живут в его дворе, пасут его скот и исполняют всякие его поручения... Такие наемники, если берутся для пашенных работ, носят наименование ролейных закупов... Закуп есть тот же смерд, но бедный, не имеющий возможности жить своим хозяйством, а потому и поступающий в качестве наемника в чужой двор. Он не самостоя­тельный хозяин, а слуга другого человека. Это уже переходное состояние к обельному холопству. Таких свободных слуг в старину звали добро-

вольными холопами ... При этих условиях, конечно, и сложилась известная и нам поговорка: «нанялся — продался»... Слово закуп действительно выходит из употребления, но личный наем остается и доживает до наших дней. О наймитах говорит Псковская Судная грамота и в выражениях, которые дают возможность несколько сблизить их с наймитами Р. Правды. Грамота называет их «дворными», и во времена Р. Пр. они живут во дворе нанимателя; срок найма тоже годовой (ст. 40)... Договор личного найма известен и московским памятникам. Об нем говорит Уложение [XX, 104, 105, 116, 44, 45]... Уложение ничего не говорит о праве нанимателя наказывать работника"; Сергеевич указывал, однако, что в „своеобразной жилой записи" 1688 г. (АЮБ, № 127, XV) нани­мающийся предоставляет господину „смирять себя по его хозяй'.кому рассмотрению". „Надо полагать, что это право «смирять» было весьма обыкновенным правом нанимателя по отношению к наймиту и стоит в преемственной связи с допускаемым Р. Правдой наказанием закупа «за дело»" (Др., I, с. 191, 192, 193, 195, 199-201).

Дебольский, развивая высказанное Сергеевичем положение о „до- живании до наших дней" личного найма эпохи закупничества, писал: „С современной юридической точки зрения, понятно, нет ничего общего между холопством и личным наймом. Но история показывает иное, и отражение былого правовоззрения до сих пор замечается на нашей действительности, входит даже в наши кодексы и гласит устами юристов, вряд ли подозревающих, что они являются глашатаями переживающего юридического явления — отожествления рабства и личного найма. По недавно упраздненному прусскому Landrecht’y [R. II, tit. 5, ст. 185, „равно как по действующим Остзейским законам, III, ст. 4200, 4203 и 4025“] наниматель имел право подвергать прислугу телесному наказа­нию. По новому германскому Уложению [Burg. Ges. Buch, ст. 615—630] нарушение договора личного найма, без уважительных причин, невоз­можно, и убытки не оцениваются денежным эквивалентом, а влекут полицейское исполнение. По действующему русскому праву лица, нахо­дящиеся в личном услужении, не могут быть присяжными заседателями, ограничены в праве быть свидетелями [Учр. суд. уст., ст. 86; Уст. гражд. суд., ст. 417, п. 1]... Но особенно поразителен, по своей бли­зости к постановлениям Р. Правды о «закупах», новый закон о найме на фабричные работы, вполне обращающий договор личного найма во временное холопство [Собр. узак. и распор. 1901 г., ст. 1247]. Думаем, что иоснования новых законодательных памятников не иные чем в древ­ней Руси ... одним из главнейших факторов в деле ограничений правовой личности наемного работника служило экономическое положение... В эпоху Р. Правды, когда еще сильны были союзные связи, можно полагать, что в личное услужение не шли люди, обладающие этими

І9 Правда Русская, т. 11

связями... Эти лица были такими же изгоями в правовой жизни, как и те 4 вида, которые перечислялись Всеволодом в известной грамоте... Ввиду сказанного мы не можем удивляться, что древность наша при­давала договору личного найма некоторые черты рабства". При опре­делении юридической природы закупничества Дебольский принял выстав­ленную Сергеевичем концепцию личного найма и высказался против раздвоения вопроса, находимого им у Владимирского-Буданова: „[1] был ли обыкновенный закуп неполным (позднее добровольным) холопом или нет, и [2] был ли ролейный закуп крестьянином, жившим на владельче­ской земле". „Одно противоречит другому. Или закуп — работник, най­мит, неполный (по выражению Владимирского-Буданова) холоп, или он арендатор... Если бы ролейные закупы действительно были арендато­рами, то наши памятники, как летописи, жития святых и т. п., упоми­нали бы о них, т. к. они неоднократно говорят о земледельцах. Но там мы имеем в этом значении лишь известные наименования: смерд, изор- ник, позднее крестьянин. Закуп нам известен из одной лишь Русск. Правды. Следовательно, это явление... было вряд ли очень распространено, а в земледельческой стране вряд ли бы памятники молчали о земледель­цах ... Крестьяне, даже в позднее время, после их прикрепления, не знали тех ограничений, какие касались закупов" (с. 84 сл.).

Владимирский-Буданов ответил Сергеевичу и Дебольскому указанием на то, что „слово «закуп» дожило до довольно поздних вре­мен в западно-русском языке": в 1539 г. в Гродненском суде истец жаловался на Понарчица и его жену, „что они запродали зятя своего и жену его в рубле грошей пану Внучку, который продержал запродан­ного 1 год и выпустил ему «выпусту» из занятого рубля 20 грошей; а по­том пан перевел того закупа «жиду» [истцу] за 70 грошей, у истца он слу­жил 1 год и получил «выпусту» 26 грошей; затем ушел прочь и осталь­ных 54 грошей не возвратил. Судья присудил уплатить истцу 54 гр.“ (факт приведен был у Владимирского - Буданова в „Очерках по истории зап.-русск. права", II, с. 30—31). „Это не наемный слуга, ибо здесь не сроком работы определяется сумма денег, а суммою денег — срок работы (перезалог закупа, запрещенный Р. Правдой, здесь допускается)". „О ролейном закупничестве Русск. Прайда говорит, как об особом виде закупничества. Ролейный закуп получает от господина ссуду (иначе он не был бы закупом), орудия обработки земли... он должен возвратить (или отслужить) хозяину за ссуду и подмогу. Но он не дворовый слуга, бар­щина не превращает крестьянина в дворового слугу" (Обзор, с. 36, прим.).

Не принял юридической концепции закупничества Сергеевича и Рожков. Допуская „даже", что термин наймит не переводный (р.і«Эмт6;), а оригинальный, Рожков самое большее считал возможным сделать из этого только тот вывод, что „в Киевский период русской

истории наем сливался иногда с другими гражданскими сделками, плохо . от них различался". Второй аргумент Сергеевича (значение слова „купить") Рожков считал „совершенно не выдерживающим критики: в той же Р. Правде слово «купить» употребляется всегда в обычном смысле, в том же, как и теперь, а вовсе не в- значении «нанять» ... Наконец, в-третьих, купа — вовсе не наемная плата, а заемная сумма, получав­шаяся закупом, что подтверждается и словом «прикуп», означающим, м. пр., то, что человек «среэит», т. е. прибыль от роста, от дачи в долг" [А, 99] (Обзор, с. 58).

Возражения Владимирского-Буданова развил и обставил документально Ясинский, руководствуясь „мыслью о бесплодности всякой новой попытки пересмотреть вопрос о закупничестве, опираясь исключительно на соответственные статьи Р. Пр., т. е. на [„крайне скудный"] материал, который сам по себе, как показал опыт, не разрешает, а лишь обуслов­ливает коренные разногласия... и принуждает... прибегать ко всякого рода гипотезам и гадательным толкованиям". Отметив лишь „недоуме­ние" по поводу того, „почему во всех. .. статьях Р. Правды, посвящен­ных непосредственно закупам... слово закуп заменяется словом наймит лишь один только раз [А, 61], точно случайно" (а „в 14 списках Р. Пр ... такой замены нет, и вместо наймит стоит закуп"), Ясинский отводил ссылку Сергеевича на значение „купить — нанять" и собрал преимуще­ственно литовско-русский материал XVI в., разъясняющий не только „слово закуп", но и юридическое существо сделки на землю и людей, скрывавшейся за втим понятием. Но и для восточно-русского слово­употребления Ясинскому принадлежит восстановление полностью цитаты завещания 1518 г. (АЮ, № 417), приведенной у Мейера в укороченном виде: „земли своей ни продать, ни променить, ни в закупи не поста­вити, ни в приданые не дать, ни по душе не дати, ни в наймы не дати:..“. В аналогичных документах, не сохранивших подчеркнутых слов и приведенных Павловым-Сильванским (Ж.М.Н.Пр., 1895, янв.), Сергеевич не находил противопоказания, „почему это выражение [„в закуп дати"] не может означать права отдавать в наймы?": цитата в воспроиз­ведении Ясинского снимала этот вопрос начисто. Однако „не восточная или московская Русь наиболее сохранила и развила древне-русские пра- вовне нормы", а „западная или литовская", и „западнр-русские юридич. акты и памятники законодательства свидетельствуют, что в XV—XVI вв. институт закупничества еще сохранился в Литовско-Русском государ­стве ... обнимавшем... ту именно территорию, где сложилась и самая Р. Правда", и „уясняют сущность этого института". Акты Литовской Метрики, изд. Ф. И. Леонтовичем (№Ка222, 595, 666) и Акты Вилен­ской комиссии (т. XVII, №№ 35, 90, 113, 294, 13, 987; т. XXII, № 634) в применении к земле позволили Ясинскому установить, что: 1) „глагол 29*

«закупить» вполне тождествен с выражением «взять в заставу», т. е. в залог", 2) „существительное «закуп» ... вполне соответствует «заставе», т. е. залогу, закладу'¹ и 3) „выражения «быть в пенязех», «держать в пенязех» означали то же, что и выражения «быть в закупе», «меть в закупех», «меть в заставе», т. е. быть, держать или иметь в залоге". То же относительно земель ив Литовском Статуте 1529 г. (разд. XI, арт. 6; разд. X, арт. 8, 9, 11; разд. II, 3; разд. V, 6, 11; разд. X, 2, 5). Та же терминология применялась и к людям. Литовский Статут 1529 г. (разд. XI, арт. б): „теж уставуем, естли бы который жид або татарин которого колве стану крестьянина купил або закупил [лат. перев. „emerit aut pignori acceperit", купил или взял в залог]:... приказуем воеводам ... абы того ся доведывали и каждого крестьянина. •. з неволи вызволяли. А то тым обычаем: естлибы купил на вечность... по семи летех мает на волю пущон быти. А естли бы жид або татарин (кого) закупил в пенезях [лат. перев.: „si vero fuerit impignoratus Christianus", заложив- шийся человек], тогды уставуем таковым выпуску на каждый год... полкопы грошей (и) до тых часов мает ему (тот) закуп служити, поки с тое сумы выробится..Там же, разд. XI, арт. 8: „О выпускании пенезей закупным людем. Теж уставуем, естлибы хто закупа [вар. в за­купы] закупил мужика або жонку, а с ним не вмовил, што мает (ему) присевати або пенезей выпустити, тогды мает также с пенезей отручоно быти (мужику) 15 грошей на лето, а жонце 10 грошей". Или Литовок. Статут 1588 г., XII разд., арт. 11: „а закупным людем тым. же обычаем з сумы пенежное выпуск быти мает, то есть тым водным, которые бы ся сами в чом запродали". Собранные Ясинским данные из актов XVI в. дают троякого рода примеры закупничества: 1) самопродажи в закупы, 2) запродажи в закупы контрагентом подвластных своих (детей и слуг разного рода), 3) закупничества, в этом смысле неопределимого по документу происхождения, — причем в основе всех этих разновидно­стей лежал момент займа. Так: 1) муж жене в 1506 г. завещал „вечно и непорушно"„всю челядь свою невольную купленую", „а што в него заставлены были люди и земли_______ то ей же отписал тым обычаем:

естли кто ближних всхочет тое к своей руце мети, тот мает тые пенязи ей отдати, в чем мужу ее были тые люди и земли... заставлены",— что в королевской жалованной грамоте, подтвердившей завещание, было формулировано следующим образом: „а што ся тычет закупных людей и земель... за то она мает пенязи взяти, если хто ближних всхотят тые пенязи отложити, а... челядь невольную... мает держати она вечно" (Акты, изд. Леонтовичем, № 768); 2) на жалобу 1528 г.: „заставил есми ему дочку свою в копе грошей, ино я ему пенязей от 5 год даю, а он пеня­зей не берет, а дочки моей мне не ворочает",— ответчик заявил: „продал он [истец] мне девку тую за неволную, а так я девку тую в неволю

продал обель, ак обель купил" (Лит. Метр., кн. Судн, д., № 6, л. 26); 3) в 1537 г. истец „запродал был... ему [ответчику] дочку свою у 20 грошах", и ответчик признал: „правда есть, иж тая.. . дочка его была у мене у закупех у 20 грошах" (там же, Ns 9, л. 20 об.); 4) в 1539 г. некая „жонка"Акулина жаловалась на витебского мещанина Васка Куровижа: „есми зостала виновата копою грошей ему и не мела есми чим платити и я в той копе грошей дала есми ему сынка своего ... жебы ему служил за тую копу грошей до 25 лет, або до тых часов, поколя тую копу грошей ему заплатим; ино я тепер тую копу грошей за тое дитя свое ему отдаю, нижли он ее брати, а сына моего отпустити не хочет", — ответчик же признал, что истица „тую детинку малого 5-ти лет... в той копе грошей... заставила до тых часов, поколя бы мне тыи пенези были заплачоны и прокорм, а еслиб тых пенезей мне не заплатила, тогда тая детинка мне служити (до) полтретьядцать год и за тую копу грошей и за прокорм", между тем мальчик пробыл у ответ­чика 7 лет, и „службы жадное с него не было, только есми кормили яко детину малого, ино она копу грошей мне отдает, а прокорму пла­тити не хочет (суд присудил заплатить ответчику 20 грошей за прокорм, в противном случае — „тот детина ещо 2 годы... за прокорм мает слу­жити"истцу); 5) в 1539 г. истец „заставил" ответчику „двое челяди своей у полчетверты [3¹/₂] копы грошей и вжо есть тому лет 15“ и не знал, „в которую причину тая челядь моя так долго ему служит, а выробиться у него не может", ответчик же объяснил, что „тая челядь первей ув Олтуха [третьего лица] была, потом он тую челядь мне обель вечно продал, а не запродал" (Акты Виленск. ком., XVII, №80); 6) в 1539 г. истец жаловался на господарского крестьянина: „позычил [занял] он у мёне... 70 грошей, а потом у меня... 10 грошей позычил и в тых пенезех почал ми был сам служити, а потом ми сына своего в тых пене- зех подал", истец затем послал этого сына „з животиною" и другим товаром „до Немец", а тот по дороге „утек"; ответчик признал свой долг 80 грошей, но заявил, что истец „сына моего не мел до Прус посылати, только мел у него в дому служити и животину паствити" (там же, №311); 7) в 1540 г. одна мещанка жаловалась, что „Грин запродался мне, поспол за мужом моим, в .40 грошах, иж мел ми служити от Верб­ное недели прошлое сего року аж до того ж року до Вербное недели, а выпусту ему 24 гроши", и „пошол прочь без ведома, року не дослу­живши..." (там же, № 376); 8) в 1540 г. истец жаловался „на закупа своего Андрейца и на сына его Юрца, штож дей они в мене в закупе у двух копах грошей, и, не заслуживши дей мне тых пенезей, отишли... прочь"; истцу дан был „виж“ для находки „того закупня" „из сыном его" (там же, № 564); 9) в 1540 г. истец жаловался на господарскую крестьянку, что „матка ее... заставила была ее [ему] у 80 грошей, ино

дей она не оддавши и не заслуживши мне тех пенезей... втикла", но ответчица объяснила „иж дей як я в него в заставе не была" (оказалась ошибка относительно личности ответчицы; там же, № 877). — Из подоб­ного рода документов Ясинский заключал, что человек „отдавший себя самого в заклад своему кредитору или отданный ему с тою же целью другим, имеющим на то соответствующую власть (... родительскую... господина), впредь до погашения долга своего работою (или в некото­рых случаях впредь до возвращения его наличными деньгами)'¹ — „и есть закуп или закупень, закупный человек (термин, известный и Р. Правде), заставный человек или... что одно и то же, человек в пенязех". Раз­личие же между „закупами" и „наймитами" устанавливается текстом акта мены имениями, 1524 г. (Лит. Метр., кн. Записей, №12, л. 184— 185), где говорится о праве землевладельца вывести из имения „челядь невольную и закупов и наймитов" — „значит закупы не рабы, но в то же время и не наймиты" (Акты Южн. и Зап. Рос., I, № 94, витебская устава 1531 г.: „а который человек у пенезех, тот как ся с паном своим умовит", а „хто наймита наймет, и задаток даст, тот наймит мает до року стоять"). „Этот обычай [давать задаток]... является... одним из отличительных признаков личного найма от закупничества" (ср. ниже, с. 478 и 525, о „задатке" наймита в „Правосудии Митрополичьем¹⁷ — у Юшкова и Грекова). — Предвидя „возражение, что весьма рискованно из поздней­шего значения того или иного термина объяснять его первоначальную природу", Ясинский указывал, что „самозалог" не может быть продук­том XV—-XVI вв., что эта „архаическая форма залога" сохранилась „как пережиток от более древней эпохи", „когда не возникала даже и тень сознания (замечаемого уже в Литовском Статуте) противоестественности такого порядка вещей": „отпали некоторые суровые черты, свойствен­ные древне-русскому закупничеству (напр., возможность обращения «закупа» в «обеля»), но дальше этого... не пошла эволюция данного института" (Закупы, с. 430—465).

Грушевский считал „весьма правдоподобным, что большая часть их [постановлений Р. Пр., ст. 56—62], как и ограничения процентов, изданы были в результате социальной революции 1113 г., ибо в преобла­дающем большинстве сводов Р. Правды они идут сейчас за законами о проценте", и всю характеристику закупничества строил с той точки зрения, что эти постановления знакомят нас с „злоупотреблениями, какие творились с закупами". „Это были люди, отрабатывавшие занятые или иным способом должные деньги, либо нанимавшиеся на работу, обычно бравшие плату вперед. Это был заклад человека самим собою или третьим лицом в обеспечение денег, которые он отрабатывал своей работой, и в таком значении заклада термин «закуп» сохранился в позд- нейщем праве вел. кн. Литовского; в древнейшее время значение этого

термина могло быть шире, означая всякого рода экономическую зави­симость. Закуп жил или во дворе своего господина, или на своем соб­ственном хозяйстве [ср. выше, Хлебников, ниже — Рубинштейн]. Он мог себе достать для своего хозяйства землю от своего господина, мог иметь и свою собственную землю". „Закуп несомненно был сво­бодным человеком"; однако „в отношении к закупу хозяин называется «господином», как и в отношении к холопу". „Очевидно, богатые люди имели обычай неоплатных должников, — которые брали у них деньги или хлеб на прожитье и не могли вернуть, —■ без дальнейшей церемо­нии просто обращать в холопов [А, 111]. Закон постановил, что в холопы мог быть продан неоплатный должник только по конкурсу, должник же, который отрабатывал свою ссуду работой, не перестает быть свободным человеком (т. е. закупом)". „Бояре пользовались всяким уходом закупа с работы, всяким нарушением срока для того, чтобы в наказание за это объявить закупа своим холопом" [ср. ниже, Павлов- Сильванский). „Практиковалось господами штрафование закупа за разные шкоды в хозяйстве... Ясное дело, что при старательном исполь­зовании такой практики обязательство, долг закупа имели все шансы не только не уменьшаться со временем, а еще возрастать, и фактически он стал вечным слугою". „Если хозяева позволяли себе такие серьезные злоупотребления, как продажа закупа в холопство, то еще меньше сте­снялись они в менее крупных злоупотреблениях: они, напр., уменьшали закупу плату денежную [т. е. купу] или забирали его имущество или землю [т. е. отарицу]... Правительство, хоть и ограничивает господские права, но делает это очень осторожно. Напр., за такое страшное преступ­ление, как продажа закупа в неволю, господин, если бы это открылось, теряет только те деньги, что ему должен был закуп. А это изумитель­ное [„чудесне"] ограничение, что господин может бить закупа только «про дело»! Какое широкое поле господскому произволу открывает это выражение «про дело» и как неограниченно это право бить закупа: оче­видно по малейшему поводу господин мог бить закупа сколько влезет, на основании закона". „За свои злоупотребления господин рисковал определенной, не очень, очевидно, большой суммой денег, закуп — своей свободой ... А при том... каково было проданному в холопство, зало­женному или иным способом обиженному закупу добраться из господ­ского села до княжого судьи... такого же господина закупов и холопов, как и ответчик... Мы можем с уверенностью сказать, что так умеренно щедро посвященные доле закупов постановления Р. Пр. не очень улучшили эту долю и не спасли их от холопства, куда путем закупничества должна была попадать масса и безземельных свободных и смердов-хозяев вместе с своими землями". Давая эту яркую социально-политическую характеристику закупничества, собственно к выступавшей в историогра­

фии вопроса на первый план юридической контроверзе Грушевский отнесся безразлично: „нет причины делать из этого [юридических квали­фикаций закупничества, как найма и займа, обеспеченного личностью должника] дилеммы: Кар. 65 [„а жонка с дчерью, тем страда на 12 лет и т. д.“] показывает, что практиковалась отработка денежных сумм физи­ческой работой; то же самое вытекает и из Кар. 122 [А, 111], где гово­рится об отработке денег в большие сроки [«оже не доходят годи—«не пробудет в работе всего срока»]. С другой стороны... плата при найме давалась вперед, так что обе формы закупничества сходились очень близко¹¹. Про позднейшее употребление термина в праве в. кн. Литовского (у Владимирского-Буданова и Ясинского) Грушевский высказался кате­горически: „разумеется нельзя, на том основании, что в собранной документальном материале XVI в. термин означал заклад (застав), выводить, что и закупничество XI—XII вв. было только закладом и больше ничем" (II, с. 119; III, с. 319, 323, 546).

Л а п п о-Д а нил е в с к и й тоже не счел спор о юридической природе закупничества решенным исследованием Ясинского: „если считать воз­можным приравнивать закупа Р. Пр. к закупу позднейших зап.-русск. актов, то легко заключить, что в основе древнего закупничества также лежал договор займа... но такого заключения еще нельзя сделать с полной достоверностью". „Вероятным" Лаппо-Данилевский считал, что закуп „в течение известного срока отрабатывал взятые им деньги на земле своего господина". Лаппо-Данилевский первый обратил внимание, что среди 14 списков Р. Пр., где вместо,, наймит" стоит „закуп", есть списки и ранние, XV в.; ссылался на русский перевод Григория Богослова, XVI словас юлк. Никиты Ираклийского по сп. XIV в. (Горский и Нево­струев. On., II, 2, 86): „закуп Еорий, преже убо продав свой закон, наймит бысть"; с другой стороны, Лаппо-Данилевский указал на 1) „най­митов, стражут на готовых конех, а в кунах" XIV в. (АЭ, I, № 3), как на „работников, взявших плату вперед", 2) на „порядную в сельские наймиты" 1600 г., по которой „наемная плата выдается" тоже „вперед" „на завод". Существенно для Лаппо-Данилевского в положении закупа было то, что оно характеризовало „довольно шаткое" положение смердов, что статьи Р. Пр., охраняющие интересы закупа, едва ли „способны были устранить слагавшуюся практику житейских отношений" и пре­дотвратить „смешение дворовых закупов с ролейными" (с. 9—10).

Специально о конструкции и материале Ясинского высказался Голу­бовский. „И юго-западная, и северо-восточная Русь являются, в одинаковой степени наследницами тех правовых норм, которые выра­ботались в земский период их жизни. Дальнейшее развитие юридических отношений... продолжалось ... под давлением внешних обстоятельств н с привнесением в жизнь новых, чуждых правовых элементов. По мне-

нию Голубовского, „в литовский период положение закупов значительно изменилось: из свободных людей, связанных с другим лицом лини, вре­менной личной сделкой, они переходят в разряд полусвободных людей: о штрафе за обиду передачи личности закупа в распоряжение третьего лица нет уже упоминания": наоборот, в актах, приведенных Ясинским, есть „прямые указания, что ... возможна была и передача закупа". „Дают другому свою «челядь» для отрабатывания долга. .. Эта impig-noratio челядина-раба основывалась на том, что он есть полная собственность, вещь своего господина". Но дают в другие руки и закупов: между тем ст. 60 Р. Пр. предусматривает именно тот случай, когда господин „взду­мал отдать своего закупа в работу другому лицу" [«Паки ли приимет на нем кун и т. д.»]. „Закон... подтверждает, что закуп есть человек свободный, личностью которого никто распоряжаться не может". „Несом­ненно закупничество XVI в. происходит из закупничества древне-рус­ского ... но они не тождественны". По существу древне-русского закуп- н^ества Голубовский отказывался „считать простой случайностью сопо­ставление или приравнение закупа к наймиту... в лучших списках, Троицком и Карамзинском... В положении закупа и наймита существо­вали такие точки соприкосновения, которые почти отождествляли их". С другой стороны, дефектность некоторых статей о закупах (например, ст. 58, где отсутствует начало) и наслоение вариантов (особенно в ст. 59, где в частности „вражда" вовсе не позднейшая вставка, а „очень древний" термин обычного права южных славян) наводят Голубовского на пред­положение, „что дошедшие до нас в Р. Пр. статьи о закупничестве представляют из себя мозаику из обрывков законоположений... о заку­пах ролейных и наймитах". Голубовский и указал на необходимость и возможность, вопреки Ясинскому, „подвинуть вперед вопрос о заку­пах" — „привлечением новых материалов, в частности законодательных памятников древних славянских народов" (с. 4—48).

Для Дьяконова „существенным признаком социального и юриди­ческого положения закупа является то, что у него есть господин"; „нужда вынуждала пристраиваться к чужому хозяйству в качестве работ­ника", но „работает на господина он, конечно, не даром, а за плату («цену» или «копу»)". А „ученый спор" — о „юридической природе обя­зательств, в какие вступал закуп к господину", в котором „исследова­тели, считающие закупа наймитом, прибавляют, что закуп получал наем­ную плату вперед и своею работой погашал долг" — „имеет важное зна­чение для выяснения древннх форм залога, а также для решения вопроса о преемственной связи между древними закупами и московскими кабаль­ными холопами, а не для разъяснения юридического положения закупов". Во всяком случае, данные, собранные Ясинским (по мнению Владимир­ского-Буданова. Обзор, с. 36, прим., сделавшие „дальнейший спор о заку-

пах" не имеющим „никакого научного интереса"), по мнению Дьяконова, „вовсе не имеют того решающего значения в споре... как думает автор. Он не доказал, что закупы литовского права совершенно сходны по поло­жению с закупами Р. Правды", „тождество терминов не доказывает еще тождества отношений" (Очерки, с. 108—ПО).

Удинцев привел ряд соображений, заставивших его „исключить закупничество из отношений по займу" и признать, что оно „не есть договорное долговое рабство". Так как „важнейшим доводом в пользу тео­рии закупничества — самозаклада"считалось „значение термина закуп в памятниках и актах Литовского государства", Удинцев поставил вопрос: „всегда ли" слово „закупил" употребляется в значении „заста- - вил", и привел примеры неустойчивости этой терминологии („у кого будет та моя пожня дзакупе или в закладе и в иных каверзах, ино мне Первысше своими Деньгами та пожня выкупать"). Неубедительно и указание Ясин­ского на перевод в Литовском Статуте „закупить" = impignorare: в 5 местах Статута „закупить" переводится obligate (разд. II, арт. 3; разд. V, арт. II; разд. X, арт. 2, 8, 9), понятие заставы в 3-х случаях передается obligare, но в пяти случаях impignorare (разд. I, арт. 16; разд. V, арт. 6; разд. X, арт. 5, 79), слово „запродал" раз переводится через obligare, раз через impignorare (разд. I, арт. 3; разд. X, арт. 8). Таким образом „термины закупы и закупил не всегда обозначают одно и то же, и при­надлежащее им в актах и памятниках XVI в. значение не тожественно с тем, что имеем в Р. Правде, и уж во всяком случае не покрывается понятием самозаклада". Удинцев, поэтому, сам пересмотрел источники Литовского права, чтобы ответить на вопрос, что „представляют из себя закупные люди XVI в. по сравнению с закупами Р. Правды". В разд. X Литовского Статута идет речь о именье должном и заставном, а также о людях (арт. 11 и 12) заставных (т. е. „закладных"). В разд. XI говорится о путных людях и бортниках, крестьянах - слугах (арт. 1), ремесных людях (арт. 2), о тивунах и ключниках (арт. 3), о тяглых людях (арт. 4 и 5), о закупах (арт. 6) и невольниках (арт. 6 сл.). Т. е. в разд. XI „идет перечисление различных видов зависимых людей, в том числе и закупных, но с исключением закладных... и тем более само- закладчиков, о которых Лит. Статут не говорит совсем. Практика XVI— XVII вв. как в Москве, так и на Литве развила отдачу в заклад людей, зависимых от лица, отдающего в заклад". „Лиц, отданных в заклад, Лит. Статут 1529 г. и обозначил в арт. 11 и 12 разд. X под именем людей заставных". „Как объяснить, что практика, а за ней и исследователи смешали закладных или заставных людей (арт. 11 и 12, разд. X) с заку­пами или закупными людьми (арт. 6, разд. ХІ)?“. „Практика не в состоя­нии была разобраться в многообразных зависимых состояниях... иссле­дователи же... приняли консерватизм слов в актах XVI в. за консерва-

тизм идей, принадлежавших будто бы ХІІІ-му веку или даже первобыт­ному праву". „Закуп (арт. б, разд. X) погашает долг путем ежегодных вы­пу стов и служит, «пока с тое сумы выробится». А человек заставленный... служит «аж до того часу, покуль бы ему (кредитору) тые пенязи запла­тили» — предполагается, заемщики, а не сам заставленный". „Между двумя отношениями несомненное сходство заключается в службе, которую несет как закуп, так и заставный человек. Но бесспорно, что во всех случаях, где идет речь о людях заставных (закладных), служба считается за рост. Напротив того, она всегда зачитывается в капитал, если гово­рится о закупах". „Но возможно ли, чтобы для отработки заемной суммы, всегда даваемой и по литовским актам на определенный срок, была установлена одна и та же мера годичной отработки — уплаты? Думаю, что нет. И, ввиду отсутствия лишь одного элемента займа'—возврата взятого, нельзя видеть в закупничестве договор займа и самоэаклад, как обеспечение заемного обязательства". При всем отличии литовского закупничества XVI в. от древне-русского XIII в., заключал Удинцев, „ука­занный отрицательный момент является для того и другого обязатель­ным". Так как теория закупничества-самозаклада выросла из теории закупничества-займа, Удинцев останавливался и на калачовской теории найма с выдачей платы вперед в виде займа: „едва ли возможно при­писывать юристам XIII в. такую комбинацию, как личный наем, ослож­няемый займом наемной платы... Или юристы времен Р. Правды не в состоянии были усвоить идеи уплаты эквивалента вперед; но такое предположение опровергается ст. 105 Тр. сп. [А,111]. Или же надо думать, что для них недоступна была мысль о займе, как обязательстве возвра­тить взятое; но противное они доказали ст. 43 Тр. сп. [А, 47]“. В статье же 56 и сл. „нет ни одного слова об уплате или взыскании по займу, кото­рое должно было бы выступать в виду отработки долга" (с. 150—168).

Пресняков, как и Дьяконов, тоже придавая „мало значения" раз­ногласиям по вопросу о „содержании договора и характере обязательств" господина и закупа „для определения юридического положения закупов и социальной функции закупничества", указал, все же, на то, что наиме­нование закупа наймитом—„единственное основание" „определения закупа, как наемного работника" — может быть понято „и без признания его наемным рабочим", „так как в так наз. «Вопросах Кирика» (РИБ, VI, с. 24—25), памятнике XII в., читаем: «а найм деля, рекше лихвы»... и ниже: «поучай простеца: не достоить ти имати найм», а если не могут удержаться, «то рци им: будите милосерди, возьмете легко, аще по 5 кун дал еси, а 3 куны возми или 4»“. Рассматривая закупничество как пока­затель развития боярского сельского хозяйства, „переросшего условия ведения его исключительно трудом челяди", и объясняя возникновение закупничества „отсутствием в руках боярства тех средств, какими распо-

лагали князь и церковь для увеличения числа рабочих рук“, Пресняков полагал, что статьи о закупах „естественно выделяются в своего рода «Устав о закупах»". „Самый факт его [закупничества] существования и его регулировки в праве" „нельзя не признать показательным. . для оценки размеров этого явления в XII в.“: „боярское землевла­дение, подобно княжескому и церковному, строит внутри древне­русских земель-княжений новый склад экономических и социально­правовых отношений, выходящих за пределы общего уклада народного быта. Вступив в этот круг отношений, закуп Р. Правды не вполне выбывает из области действия общего права. Но, во-первых, сама необ­ходимость поддержать его связь с этим правом особыми статьями уставного характера показывает, какой она стала хрупкой, а во-вторых, те же статьи свидетельствуют о значительном умалении его гражданской полноправности. С другой стороны, закуп попадает под дисциплинарную власть господина... и под его властную опеку, подобно челяди и домо­чадцам, перед третьими лицами... Словом, положение закупа—столь знакомое средневековому быту, двойственное и внутренне-противоречи­вое положение людей полусвободных. В строгом смысле, это положение временное, хотя и не срочное... Если ст. 143 [А, 111] отнести к закупу [как то делает Сергеевич], то и она указывает на отработку «милости» и может быть признана свидетельством о разновидности закупничества, действительно близкого к найму: закупничества на срок (не непременно годичный, т. к. слово год имело более общее значение), каким, конечно, не всякое закупничество было. Что касается погашения долга закупом, то... процентов по «кунам», лежащим на закупе, Сергеевич, видимо, не предполагает. Но против такого мнения говорят: 1) указанное значе­ние слова найм — лихва, 2) обращение закупа в обельные холопы за побег от господина... правило (ст. 71) [А, 56], резко отделяющее статьи о за­купе от ст. 143 [А, 111] и понятное только при задолженности закупа; долг же нет основания считать беспроцентным". В этом пункте, вопреки Дьяконову, Пресняков считал „нелишенными значения" „черты закупни­чества по памятникам западно-русского права, собранные Ясинским": „тут видим закупа... либо отрабатывающим долг, погашая его путем ежегодных «выпустов» определенной суммы, либо работающим без «выпустов» впредь до погашения долга путем уплаты его сполна". Вопрос о том, „какая из этих двух практик существовала в эпоху Р. Правды, не соперничали ли обе, как и позднее", Пресняков гипотетически решал, исходя из мысли, что „отношения закупничества разделяли судьбу вообще долгового права, т. е. развивались по пути постепенного смягчения, а не наоборот". Таким образом, закупничество, в построении Пресня­кова, в связи с тенденцией „роботить" в даче, по хлебе, Ію придатце (ст. 111), „даже при соглашении о сроке" и в связи с „неизбежной ела-

бостью средств для проведения в жизнь мероприятий «Устава о Закупах» к защите их прав" — стоит лишь в начале „борьбы несоизмеримых сил, приведшей позднее разными путями к постепенному закабалению сель­ского населения на боярскую работу", и пока зависимость закупа от боя­рина-землевладельца еще не „закрыла" его от княжой власти и не разру­шила еще его „подсудности общему суду" (Княжое право, с. 298—302).

Павлов-Сильванский первоначально, в 90-х годах, работая над закладничеством-патронатом и отрывая закладничество от понятия самозалога должника, приветствовал „блестящий анализ отношений закупничества", данный Сергеевичем в 1890 г. (Ж.М.Н.Пр., 1895, январь; Сочинения, I, с. 320). Позднее (Феодализм в удельной Руси, с. 225— 228) он назвал закупов „позднейшими серебрениками и кабальными холопами", „бесхозяйными батраками должниками", считал, что „только долговые отношения закупа допускают возможность перепродажи госпо­дами закупа и продажи его в обельные холопы (как неоплатного долж­ника)", дал свое объяснение, почему закуп в ст. 61 назван наймитом: „должник, служащий в доме господина, конечно, в то время обширной домашней власти господина, приравнивался к холопу" — и в ст. 61 видел „столкновение старого права с новым", „очень редкий в древних памят­никах случай замены одного термина другим" ради пояснения и „оправ­дания" „нового права, охраняющего интересы слабейшего закупа" [„закупу, как наймиту, свобода во всех кунах"; новое право „приравнивает закупа наймиту, тогда как старое право приравнивало его к рабу"; „Правда, говоря- о несвободных, называет их просто холопами, но, говоря о заку­пах, она систематически противопоставляет их не просто холопам, но обельным холопам"]. Павлов-Сильванский расходился с Пресняковым в оценке роли закупов „в именьях князей и бояр" („князей"—хотя сам же отметил, что „особое маленькое уложение" о закупах „говорит не специально о княжеских закупах, но вообще о закупах разной госпо- ды“) и полагал, что „господские земли обрабатывались главным обра­зом [как и княжеские] не закупленными людьми... а так же, как и в позднейшее время, смердами крестьянами" (с. 225—228).

Покровский: „Р. Пр. знает уже особый разряд крестьян, очень смущавший всегда наших историков-юристов; это т. наз. закупы". „Модернизируя отношения XIII в., некоторые исследователи желали бы видеть в закупе простого наемного работника. Несомненно, он и был таким в том смысле, что работал в чужом хозяйстве или, по крайней мере, на чужое хозяйство, за известное вознаграждение. Но... это был... наемный работник особого рода — нанимавшийся со своим инвентарем; другими словами, это был крестьянин, вынужденный обстоятельствами работать на барской пашне... Закуп потому так и назывался, что брал у барина «купу», т. е. ссуду, частью, м. б., деньгами, но главным обра-

зом в форме того же инвентаря: плуга, бороны и т. и. Другими словами, это был крестьянин задолжавший... у него оставалось и какое-то соб­ственное хозяйство... закуп мог «погубить» ссуженную ему хозяином скотину «орудия своя дея» —на какой-то своей собственной работе. Вероятно, стало быть, что у него в некоторых случаях, по крайней мере, оставался еще и свой земельный участок... В Псковской Судной грамоте мы находим уже детально разработанное законодательство о таких задолжавших крестьянах [„изорники", „исполовники", „как в северных черносошных волостях XVII в.“]. У всех этих зависимых людей разного наименования все еще было и свое собственное имуще­ство, с которого в иных случаях хозяин и правил свой долг, свою «по­круту». Но они уже настолько были близки к крепостным, что их иск к барину не принимался во внимание, тогда как Р. Правда такие иски еще допускала...“. „Что капитал работал не только в городе, а и широко вокруг него, об этом мы можем судить по развитию среди сельского населения закупничества" (Русск. история, с. 44 и 88).

Гетц подчеркнул, что одно уже расположение статей о закупах „непосредственно" за статьями о долговых отношениях (А, 47—55; ср. выше, Ланге, с. 442) показывает, что закупничество — не отношение по найму, а отношение по займу. Но это местоположение показывает и то, что закупничество — является не „добровольно-договорным"(vertrag'smassig- freiwilliges), а „недобровольным"(unfreiwilliges), должник становится закупом „лишь тогда, когда он не в состоянии вернуть ссуду, а креди­тор настаивает на удовлетворении своих притязаний". До того, в ст. 55, речь была о продаже несостоятельного должника; ст. 56 сл. имеют дело с „долговым холопством"(Schuldknechtschaft). „Продажа за долги (Schuldverkauf) имела место при собственно купеческих долгах", когда сумма долга была велика; наоборот, „Schuldknechtschaft мы имеем право рассматривать, как ultima ratio кредитора в случаях более мелких дол­гов, сделанных частными лицами" (не в торговле, а в „частной жизни"). Статьи 56 сл. являются, таким образом, „логическим продолжением статей о продаже за долги". „Личность должника отдается в заклад не при самом получении ссуды, а лишь когда должник добровольно или по принуждению признает свою неспособность вернуть ссуду. Следовательно, закуп есть Schuldknecht, закупничество — Schuldknechtschaft. Что Schuldknecht­schaft вообще вступает в силу и когда оно наступает, не столь точно описано и специально оговорено в Р. Пр., как то было с продажей за долги в ст. 68 [А, 55]. Schuldknechtschaft в ст. 71 [А, 55] молчаливо предпо­лагается уже существующим". Гетц цитировал здесь Lex Baiuvariorum (II, 1): >,si vero non habet, ipse se in servitio deprimat et per singulos menses vel annos, quantum lucrare quieverit, persolvat cui deliquit, donee debitum universum restituat [если (должник) не имеет (чем заплатить),

сам ввергает себя в рабство и выплачивает, кому повинен, помесячно или погодно, сколько сможет заработать, пока не выплатит весь долг]“,— и указывал, что в Р. Пр. при ст. 56—62 „недостает вводной статьи общего содержания" в этом же роде. Таким образом, указание Яковкина (Ж.М. Н.Пр., 1913, май, с. 112, прим.), что Гетц „повторил тут воззрения Ланге" (ср. выше, с. 442) есть плод недоразумения: Ланге не ограничивал закупничество одним эвентуальным обращением должника в закупа, а, поскольку приписывал возникновение его и продаже за долги (по ст. 55), не противопоставлял крупных должников - купцов мелким. Гетц потому и не ссылался в этом пункте на Ланге, что пришел к изложен­ной конструкции лишь в поисках западно-европейских аналогий русских институтов, хотя в данном случае и „не пошел по этому пути дальше констатирования отдельных, мало выясняющих сущность отношений, аналогий" (Яковкин, с. 113) в сфере норвежского Schuldknechtschaft’a, оставив в стороне „долговое холопство, возникшее как из невозмож­ности уплатить штраф (fiir Unvermogen zur Busszahlung), так и из дого­вора (vertragsmassig)"(в германском праве вообще), и обратившись к „древне-норвежским источникам" (в передаче из вторых рук: Maurer. Die Schuldknechtschaft nach altnordischen Rechte. Sitzungsberichte der philosopisch-philologischen und historischen Klasse der K. b. Akademie der Wissenschaften zu Miinchen, IV, 1 Jahrg., 1874; Amir a. Nordger- manisches Obligationrecht, I, c. 125 сл.; и II, 1, с. 154 сл.) — источникам, которые „не высказываются о том, что кредитор мог прибегать просто к задержанию за долг (Schuldhaft) также и при всех других долговых отношениях, когда он другим путем не мог получить платежа, что весьма мыслимо в случаях, предусмотренных Р. Правдой"(III, с. 266 сл.).

Яковкин исходит, подобно Ясинскому, из оценки литературы о закупничестве как „конкурса на остроумие", в котором „вместо плано­мерного изучения института [закупничества] нам все время предлагались одни лишь произвольные гипотезы и гадательные толкования посвящен­ных закупам статей Правды". Ясинский первый и один „отказался уча­ствовать в таком конкурсе", и обратился к дополнительному материалу, поставив изучение закупничества „на научную почву", хотя „сама по себе попытка" Ясинского „вряд ли может быть признана удавшеюся": „за тожественностью терминов Ясинский усмотрел тожество правоотно­шений" и „целиком перенес литовское закупничество в древнюю Русь", признав, что „мы имеем здесь дело с явлениями вполне аналогичными между собою". Между тем „само литовское закупничество пережило весьма интересную эволюцию, под влиянием которой... изменилась самая природа этого института" — на смену первоначальному „удовлет­ворению кредитора передачей ему объекта залога с сохранением за должником права выкупа", в XVI в. (в частности, в Лит. Ст. 1529 г.)

пришел „не без борьбы" „новый принцип выкупа заложенного человека путем зачета стоимости его труда", с „постепенным расширением прав закупа" (эволюция, указанная, впрочем, уже Пресняковым, см. выше, с. 459)- Признавая „генетическую связь" между древне-русским и литовским закупничеством, Яковкин полагал, однако, возможным „установить ее лишь тогда, когда будет выяснена вне зависимости от каких бы то ни было аналогий с литовским правом сущность древне-русского закупни­чества". Эту сущность Яковкин устанавливает путем сравнения норвеж­ского Schuldknechtschaft’a (как и Гетц, через вторые руки Maurer’a и Атіг’ы) с закупничеством, — и речь идет у него уже не об аналогии, а о „тожестве" этих двух институтов, являвших собою „самозаклад должника" („в той ранней форме, когда обязательственное требование кре­дитора тонуло в квази-вещном праве его на личность заложившегося"). Это „полное соответствие постановлений Правды о закупах с нормами норвежского права" устанавливается Яковкиным по 4 пунктам: 1) закуп — свободный, но „живы" „старые воззрения на заложившегося должника, как на раба"; 2) закуп „подлежит юрисдикции господина"; 3) закупу выделялся peculium; 4) закуп мог освободиться „только уплатой" „суммы долга", имея право отлучки для этого, а за самовольное бегство обра­щался в холопа), — из которых было бы историографической новостью — твердо установить освобождение закупа „только уплатой суммы долга"; но именно в этом пункте у Атіг’ы и Maurer’a сам Яковкин находит расхождение мнений, а для ряда других темных мест Р. Пр. в нор­вежском праве ему не удалось найти ни аналогий, ни разъяснений (в частности, для ролейного закупничества). Такие результаты сравнения норвежского и русского институтов при том условии, что, по мнению Яковкина, „понятие закупничества сложилось только в обстановке древне­русской жизни" (так как „слов «закупи и «закупничество» в памятниках южно- и западно-славянской письменности вообще, кажется, не встре­чается"), привели его к необходимости искать объяснения такому тоже­ству в „попытках" варягов-скандинавов „привить подвластному населению свои правовые привычки", что, по его мнению, „должно было отразиться... и на юридической терминологии нашей древности": „следы такого чуже­земного влияния" „запечатлелись именно в закупничестве", и „норвеж­ский термин kaup"представлялся Яковкину „занесенным в Правду в виде «купы»" ст. ст. 57 и 59, оказавшейся и корнем глагола „заку­пить" (см. ниже, с. 498-499 и, в частности, указание по этому вопросу, сде­ланное еще Сабининым: Ж.М.Н.Пр., 1837, окт., с. 49). — В крити­ческой части исследования Яковкина необходимо отметить: 1) выдвину­тое им и обоснованное сравнительно- историческим (греческим, римским и германским) материалом, понятие „семьи" и „дома", как сложного союза кровных и челяди под властью домовладыки, которой ео ipso

подчинялся всякий человек, „служивший*' в „чужой семье" или „доме" — будь то свободный наемник или закуп, труд которых „хозяйственной жизнью эпохи и широким развитием рабства" должен был быть огра­ничен „применением его почти исключительно" в „домашнем обиходе": „только так" можно „объяснить себе факт зависимости русского закупа" (наемного рабочего или должника, безразлично); 2) документальное обоснование многозначности древнего слова наймит (=подрядчик—аренда- тор=должник, работающий на кредитора), и особенно сопоставление „найм, рекше лихва" „Вопросов Кирика"с архаическим словоупотребле­нием прошения татарина XVII в. царю Михаилу Федоровичу: „взял к себе работать закладного моего человека... а у меня ... тот человек был в закладе в 13 рублех... и [имя рек] наемного моего человека без меня неведомо где дел ...“ (Акты истории., собр. Мельниковым, I, 1859, с. 26); 3) возражения против „теории о закупе, как крестьянине-съем­щике", „не считавшейся с тем фактом, что крестьянские отношения Московской эпохи представляют результат целого ряда сил, вовсе неиз­вестных Киевскому периоду"; „в Москве вся почти масса сельского населения сидела в качестве арендаторов на чужих землях", „во всех [же] известиях о частном землевладении XII в. земельная собственность является с одним отличительным признаком — она населялась н эксплоа- тировалась рабами... Для князя, дружинников, епископских кафедр, монастырей земля была лишь средством поддержания жизни в условиях, соответствующих положению данного лица. Все эти лица хозяйствовали для того, чтобы расходовать, чтобы, напр., защищать страну, поддержи­вать бедных или, наконец, просто для того, чтобы устроить себе и близ­ким приятную жизнь. При таких условиях земля сама по себе не могла занять надлежащего места в обороте того времени, и аренда, как частно­правовое отношение, не могла там получить надлежащего развития. Собственнику не имело смысла отдавать свои села в аренду и получать за это в виде дохода лишь часть труда арендатора, когда он мог засе­лить земли челядью и пользоваться безраздельно плодами их рук... При наличности terra libera на чужую землю мог сесть только мало­мощный съемщик, а с ним землевладельцу было бы не меньше хлопот, чем с холопом, потому что для него также нужно было запасаться и инвентарем и, м. б., даже деньгами для ссуды... Между тем возмож­ность получения от него вместо дохода одних лишь огорчений при тогдашнем состоянии опекающей власти была для собственника совер­шенно не устранена. С этой точки зрения нам становится вполне понят­ным постановление ст. 146 III [А, 110] Правды, по которой источником холопства было, йежду прочим, тиунство и принятие ключа. В ней ясно зву­чит опасение правящих групп вверять свое хозяйственное благополучие свободному человеку. Холоп надежнее, чем вольный, — вот принцип,

30 Правда Русская, т. П

которым руководился древне-русский хозяин. .. Недаром же еп. Сера- пион упрекал богатых за то, что они «свободные сироты порабощают и продают». Очевидно, что экономически сильные стремились тогда не к консолидации земельной собственности с целью извлечения дохода из нее путем аренды (хотя бы и осложненной барщиной), а к полному присвоению личности бедняка. Для этого... в тогдашнем обществе... юридические основания... возникали не из отношений по земле, а из личной задолженности, увеличивавшейся под влиянием страшного кри­зиса, который переживала в XII в. Южная Русь“ (Ж.М.Н.Пр., 1913, апрель и май).

Конструкция Яковкина, в части, касавшейся происхождения закупни­чества, была принята Покровским. „Норманнов ... варягов привлекли и к русским славянам прежде всего меха... Но очень скоро... они открыли здесь товар, гораздо более ценный и прибыльный: рабов... Варяжский челядин [в Кр. Пр.] оказывается имуществом, охраняемым особенно тщательно... Обрусевший норманн оставался работорговцем. Интересы невольничьего торга определяли политику создателей «Киев­ской державы»... Первичной формой добывания челяди был просто зах­ват ... ополониться челядью было заветной мыслью всякого князя и его дружины — спор из-за «столов» только прикрывал экспедиции за живым товаром... Но рядом с прямым захватом постепенно выра­ботались более мирные способы порабощения. Из Р. Пр. мы узнаем о систематических попытках обращать в рабство наемных слуг, «вдачей» [см. ниже, Яковкина о ст. 111]. Еще большее значение имело долго­вое холопство, закупничество — причем интересно, что самый юриди­ческий институт в этом случае пришел к нам из Скандинавии. «Закуп» Р. Правды — точная копия долгового раба скандинавских Правд. Княже­ские усобицы и тут подготовили почву: разоряя земледельческое насе­ление, они все чаще и чаще заставляли последнее прибегать к займам у крупных собственников, которыми были те же обрусевшие варяги. Так норманское нашествие с чрезвычайной быстротой создало на Руси рабовладельческую культуру... систематически подрывавшую основы всякой культуры, уничтожая ее создателя, славянского крестьянина". — „Древнерусское крупное землевладение опиралось на рабовладение ... Конкуренция холопьего труда доканчивала то, что было начато войною и грабежом: разорившийся крестьянин мог себе найти работу, только соглашаясь стать на один уровень с холопом. Хозяин бил его наравне со своими холопами, а иногда и продавал вместе с ними, причем поста­новления Р. Правды, запрещавшие продавать закупа, едва ли имели больше значения, чем всякие другие бумажные гарантии прав «трудя­щихся масс»... Князья попросту не отличали смердов от своих холо­пов: а «холопов наших и смердов выдайте»... Так путем экспроприации

крестьянства создавалось в древней Руси крупное землевладение... Современное земледелие немыслимо было без рабочего скота, а его было мало, и всего меньше его было у крестьянской массы. На этом и держалась экономическая зависимость этой массы от помещиков... Закуп был задолжавшим крестьянином... ссуда, которую получал закуп, состояла в сельско-хозяйственном инвентаре, — плуге, бороне и лошади [ср. ниже „свойского коня“ у Яковкина, с. 495]... И это явление про­вожает нас через всю «древнюю Русь» до XVII в." (Очерк истории рус­ской культуры, I, с. 41—42, 45—46).

Филиппов, изложив обе теории закупничества (найма и займа), не видел „возможности решить вполне категорически, которая из [них]... может быть признана вполне приемлемой" —по „недостаточной опре­деленности сведений наших первоисточников". „Сравнительное же изу­чение вопроса об образовании в древних обществах состояния, подобного состоянию наших закупов (т. наз. liti, aldiones и т. п.), показывает, как нам кажется, что происхождение их было весьма сложно и едва ли его можно приурочить к одной какой-либо форме договора". По поводу же статьи Яковкина, Филиппов заметил, что „следовало бы... обратиться к другим leges barbarorum, потому что аналогии имеются не в одном только скандинавском праве и объясняются... сходством экономических усло­вий, создавших институт закупов, этих «полурабов», как у нас, так и в Скандинавии; влияние же ее права на наше требует особых изыска­ний, которых автором не делается" (Учебник, с. 219 сл.).

Любавский еще в 90-х годах, руководствуясь западно-русским материалом, склонявшийся к тому, что „скорее можно согласиться с мнением Сергеевича, считающего закупа наймитом", но и прибавляв­ший, что „наймитом его считать вполне нельзя, потому что наймит не за долг работал, а за жалованье ... и не был так связан с господином, как закуп" (Областное деление, с. 393—395), в 1915 г. категорически высказался, что под влиянием роста частновладельческого „сельского хозяйства" „землевладельцы стали пользоваться для него наемным тру­дом. Некоторые наймиты запродавали свой труд, т. е. брали вперед наемную плату, купу, становившуюся таким образом их долгом, который они погашали своею работою" (Лекции, с. 119).

Мрочек-Дроздовский, державшийся теории найма еще в 1885 г. (Исслед., вып. 2, с. 164), не отказался от нее и в 1917 г. (Чтения, 1917, кн. III, с. 80—88): „Закуп — наймит, запродав­шийся (закабалившийся) в работу... Такому наймиту плата выдается вперед (милость, см. «в даче») для отработки в течение договорного срока — года... Закупничество — кабальный личный наем... Закупы — кабальные работники: кабала обеспечивала нанимателя, давая верный заработок наймиту, и — другого вида личного найма Правда не знает, 30*

Кабальные пахари, в отличие от других закупов, не-пахарей, называются ролейными: так они называются в Правде, когда речь идет об их особой, ролейной, ответственности перед хозяевами — в других статьях памят­ника говорится о закупах вообще, и ролейных, и неролейных. Неролей- ные закупы, конечно, суть кабальные дворные батраки, особого наиме­нования дворным батракам в Правде нет. Все закупы— в одинаковой зави­симости от хозяев... Разживаясь постепенно, увеличивая по силе свою, запашку, наниматель нуждался сначала лишь в пахаре, который мог, если понадобится, нести и дворную службу: первые кабальные батраки, будучи ролейными, были и дворными; особое дворное батрачество при­знак сравнительно развитого, более сложного, домоводства; это — явле­ние последующее, и создалось оно, несомненно, по образу старейшего, ролейного закупничества — с необходимою разностью в условиях сделки: на пашню шли безземельные или малоземельные хлеборобы — за хлеб на посев и придаток; на дворную службу шла отгулявшая от земли воль­ница — за куны... “

В советской историографии институт закупничества привлек к себе пристальное внимание и подвергся, в порядке пересмотра добытых до­революционным его изучением выводов, специальному исследованию в работах Максимейко, Рубинштейна, Аргунова, Полосина, Грекова, Юшкова и Романова.

Максимейко не примкнул к тому направлению дореволюционной историографии, которое считало имманентное изучение текста „Устава" или „Уложения" о закупах исчерпавшим себя и видело выход в сравни­тельно-историческом изучении закупничества,— и счел такое мнение „ошибочным": „спорность и сомнительность отдельных положений" и „раз­нообразие мнений" о закупах обусловливается, по его мнению, отсутствием „критического отношения к тексту Р. Правды". Максимейко и предпринял попытку „показать", „что при соблюдении этого требования возможно также и дальнейшее движение вперед в смысле новых научных дости­жений даже в том случае, если мы будем оставаться в рамках Р. Правды, обращаясь к сравнениям лишь для иллюстрации выводов, полученных из этого основного источника". Считая порядок расположения постановле­ний о закупах в Правде „не случайным" (сначала об ответственности закупа, затем об ответственности хозяина, затем об ответственности господина и закупа перед третьими лицами за преступления, совершенные закупом: ср. выше, Калачов, с. 439), Максимейко рассматривал их де­тально в этом самом порядке (см. ниже, ст. 56—62), критически изучая варианты текста и пытаясь объяснить их возникновение у переписчиков- комментаторов первоначального текста памятника, На пути такого

изучения текста Максимейко за „отсутствием источников" отказался от рассмотрения „социальной стороны" закупничества („какие обществен­ные классы... выделяли из своей среды закупов и под влиянием каких экономических условий; что заставляло нуждающихся людей итти в закупы, когда была возможность поступать в наймы" и т. п.) и сосредо­точился на „юридической" и „бытовой" стороне этого „явления". В пользу того, что „закуп был должником, а не наймитом", говорят два обстоятельства: 1) соседство статей о закупах со статьями о займах (ср. выше, Ланге, с. 442, Гетц, с. 462), 2) освобождение закупа, проданного в холопы, „не от работы, а от денежного обязательства". „В Р. Пр. мы не найдем даже намека на то, что долг закупа погашался его работой. Напротив, имеются... косвенные указания на то, что зависимость закупа прекращалась только уплатой долга" (ср. выше, Яковкин): а именно, ст. 56 о „временной отлучке его для займа денег", „как нормальном и обычном явлении", по ст. 57 и 58 — „для расплаты с хозяином". Что закуп „погашал своей работой не капитал, а проценты", Максимейко ставил в связь с порядком удовлетворения хозяина, когда его требова­ние встречалось с притязанием лица, обворованного закупом (в первую очередь удовлетворялся потерпевший от кражи, и только остаток суммы от продажи закупа, „если что оставалось", шел хозяину), и с „тенден­цией и духом конкурсного производства, по ст. 55, при несостоятельности должника"(„аже кто много резы имал, не имати тому"). „Автор Р. Пр." назвал раз закупа „наймитом" потому, что „в бытовом отношении фигура закупа во многом напоминает наймита". „Закупы жили во дворе хозяина на его кормах. Они не имели того, что необходимо для отдельного и самостоятельного хозяйства — ни лошадей, ни скота, ни плуга, ни бороны. Отарица закупа... предоставлялась ему [закупу] лишь в пользова­ние на время состояния его в закупничестве. Она заключала в себе предметы, необходимые для его содержания или ховы, т. е. одежду, обувь, съестные припасы и т. п. Иногда отарицей могла быть и земля, которой наделялся закуп, чтобы он сам себе добывал из нее пропитание. Т. обр. у закупа, кроме господских работ, могло быть и «свое дело». Но это обстоятельство не делало его крестьянином в социально­экономическом значении этого слова. Земельная отарица закупа обра­батывалась хозяйским инвентарем. Она не имела ничего общего ни с крестьянской собственностью, ни с крестьянской арендой, а слу­жила лишь своеобразным способом обеспечить закупу его продовольствие, вместо того, чтобы кормить его на господской кухне, выдавать месячину, и т. п.“. В Литовско-Русском государстве „нередко таким же способом обеспечивалось продовольствие и наймитов, и холопов" (Закупы,с. 27 сл.).

Рубинштейн приступил к пересмотру вопроса о закупничестве в плане „изучения древней сеньории, как основной организации феодалъ-

него, точнее сеньориального, по удачному выражению Флакка, строя", — относя процесс сеньориализации к концу XI—XII ст., — и видит причину невырешенности в историографии вопроса о закупничестве в „неправиль­ном подходе исследователей к проблеме, в недостатке усвоенного ими метода": „они давали анализ термина, ища объяснения его в современ­ных [им] юридических понятиях", упуская из виду, что в „начальной стадии общественной жизни" мы имеем дело со „сложными явлениями, заключающими в себе элементы разных правоотношений в нерасчленен- ном виде" (примерами такой „нерасчлененности понятий", выражающейся в „неоднозначности" терминов, могут служить русск. наем, римск. nexum, норвежек, kaupa). Помимо того, исследователи (Владимирский- Буданов, Ясинский) в поисках позднейшего материала презюмировали тожество институтов разных эпох. Этому „формальному" методу автор противопоставляет „социологический" и изучает закупничество с его „социально-экономической" стороны, в рамках „социально-экономиче­ских" отношений. Обращаясь к Р. Пр., Рубинштейн не находит там закупа как „бесхозяйственного батрака-должника" (по Павлову-Силь- ванскому). В ст. 57 и 58 „как нормальное явление" выступает отлучка закупа для „собственного дела" и „использование закупом господской скотины ^орудия своя дея»“, т. е. „в своем хозяйстве для обработки своего земельного надела", которой он занимается „наряду с исполне­нием известных работ на господина". Автор не находит там и „дворо­вого" закупа: „закуп отвечает за скотину только пока она на поле; с момента, как она на господском дворе, закуп за нее больше не отве­чает". Значит, закуп этот живет не во дворе господина, а на стороне. Он имеет и свое имущество — отарицу — „которое требует специальной защиты от всяких покушений со стороны господина" (ст. 59). Он имеет и своего коня. „Если закуп имеет свой дом, свое имущество, свой сельско-хозяйственный инвентарь, свое хозяйство, то, очевидно, он первоначально вел его на своей земле; до вступления в закупничество он должен был иметь и собственный земельный участок... Человек вступал в закупы при наличности всего этого имущества" (ср. выше, Хлебников, с. 444). Так „падает теория закупничества, как найма батрака". „Точно так же с имущественным положением закупа трудно сочетать и теорию займа-заклада, личный заклад для отработки ссуды не имеет достаточного основания. По этим мотивам неприемлема и теория Гетца, по которой закупом становится несостоятельный должник. Помимо этого, объяснение Гетца противоречит статьям 55 и 56, по которым несостоятельный должник продается, т. е. обращается в холопа. Отпа­дает, наконец, и теория найма имущества, ибо мы пришли к выводу, что закуп приходит к господину с своею землей и с своим хозяйством"- „Для понимания закупничества [как правоотношения] мы должны подойти

к нему с мыслями того времени, исходя из социальных и экономиче­ских отношений той поры. Тождественный с ним, подобный ему инсти­тут мы можем искать только в условиях тождественных социально- экономических отношений". Это — западноевропейский „прекариат". „Лицо, имеющее свой участок, свое хозяйство, становится в зависимость от другого лица, более сильного экономически и политически; оно отдает ему свою землю и хозяйство с тем, чтобы получить их от него обратно уже как «милость» или «благодеяние» (ргесагішп и beneficinm упо­требляется в данном случае источниками одинаково). От этого положение самого прекариста делается положением человека полусвободного, стоящего на пороге рабства. Это символизируется выплатой известного capaticum'a господину. Это процесс охолопливания [„схолопувания"] мелких землевладельцев, известный западной историографии под назва­нием сеньориализации". Рубинштейн считает неприемлемым объяснение Яковкиным зависимости закупа „автократическим строем древней семьи". В эпоху Пр. Пр., XI—XII вв., „родовой строй" отходит в прошлое. „2-я редакция [Правды, по Сергеевичу], падающая на X — нач. XI ст., проходит под знаком окняжения земли; конец XI и XII ст. характеризуются ее обоярением. Это процесс роста крупного землевладения, сопрово­ждающийся сеньориализацией земли и охолопливанием населения... Возникновение русского прекариата, закупничества, коренится в этом процессе.. .“ „Отношения прекарного держания — отношения пожизнен­ные; ликвидация их не наблюдается". Р. Правде „известны только случаи исключительного порядка, главным образом, обращающие закупов в холопов". Для решения вопроса о ликвидации закупничества Рубин­штейн считает необходимым отнести ст. 111 (о вдаче) к закупу, ссылаясь на „близость" терминов: вдач = „человек, который вдался" („вступил в зависимость от другого") = закуп = закладень,—и толкуя „милость", возвращаемую закупом при „уходе от господина до конца года", как перевод precarium, как „землю" и „хозяйство", а право вернуть „милость" ограничивая годовым сроком (с. 49—55).

Одновременно с Максимейко и Рубинштейном с „пересмотром построений закупничества" выступил Аргунов. В первой работе (1927 г.) Аргунов, наряду с обстоятельной критикой конструкции закупничества, как самозаклада по образу и подобию долгового рабства в Норвегии, остановился и на самостоятельном пересмотре отдельных темных понятий и словосочетаний в тексте Р. Пр., как то: купы, отарицы, вражды, „свойского" коня, ролейного закупа, „идет ли искать кун" и т. и. (см. ниже, с. 472, 485, 495, 501,511, 514). Обосновывая понимание „купы" как „натуральной дани господину от закупа", выводя отсюда наличие у закупа „собственного хозяйства", отвергая понимание отарицы, как рабского peculium’a, и толкуя ее как „собственность" закупа, наподобие

славянской „собины", выдвигая „вражду" как термин, пришедший из юго­славянских памятников в смысле „виры за убийство" и „штрафа за пре­ступления", и как, следовательно, „источник доходов закупа", переводя „свойского коня", как „свойского его (т. е. господина)", собственного коня, — Аргунов приходил к установлению „двух типов отношений закупа к господину": ролейный закуп, который пашет на господской пашне, господским же инвентарем, и купы господину не дает, противопо­ставляется тому закупу, от которого („от него же") господин получает оброк („купу емлет"); но „стоило господскому ратаю при некотором накоплении отарицы перейти к работе своим инвентарем с обязатель­ством делить натуральные сельско-хозяйственные доходы с господином"— „и тогда менялось его положение по ответственности за господский инвентарь", „полученный им в ссуду от господина". Такое деление закупов — это то же, „что деление зависимых людей на «больших» и «пешеходцев» (уст. грам. Киприана 1391 г.), на «третников» и «най­митов, кто страждет на готовых конех, а в кунах» (жал. гр. Калиты 1328—1340 г.), на «отроков сь коньми» и тех «кои соуть без коней» сербского хризовула 1322 г." (Флоринский. Памятники законода­тельной деятельности Душана, Киев, 1888, с. 35). В противоположность Рубинштейну, Аргунов возражал против отнесения ст. 111 к закупам, как назначенной „пояснить статьи о холопстве", но находил в ней косвенный аргумент против теории самозаклада: именно „она показывает, что понятие выкупа и отработки долга составителям Пр. Пр. вообще было известно", и „если бы выход из закупничества был связан с выку­пом или отработкой долга... то конечно Р. Пр. обмолвилась бы об этом". „Искание" кун Аргунов сближал с постановлением Законника Душана о запрещении господам „удерживать своих людей от посещения рынков". Наконец, из ст. 61 о продаже закупа Аргунов не видел возможности извлечь вывод, что закуп освобождается („во всех кунах") от долга, в котором он заложил себя, и, следовательно, от закупничества, и думал, что закуп возвращается из холопства в закупничество с освобождением от „недоимок и долгов" и возвращением „прежней свободы во всех своих кунах, утраченной при продаже в холопы"; иначе Р. Пр. вырази­лась бы также „просто и ясно, как... договор Новгорода с Готландом 1229 г.“ про рабу: „паки ли соромотит, себе свободна". Отдельные намеки и ссылки на славянские аналогии, имеющиеся в этой первой работе Аргунова, не давали еще представления о значении этих аналогий в конструкции института закупничества, и развернуты были во второй работе, где автор дал свою конструкцию института уже не в критиче­ском плане. Пока же автору надлежало прежде всего оторвать русское закупничество от норвежского „долгового рабства", тождество которых никем еще не было проверено (и опровергнуто) после появления работы

Яковкина. Сопоставление русского и норвежского институтов проделано Аргуновым на основании тех же Maurer’a и Атіг’ы, но значительно детальнее, чем то было сделано его предшественником. 1) Норвежский закон Гулатинга (XIII в.) говорит определенно о должнике (skaldarmann, отдаться в долговую кабалу gefask i skuld, взять в кабалу — taka i skuld). „Слово skuld — долг —на каждом шагу в тексте закона". „Именно должник и притом несостоятельный попадает в Schuldknechtschaft, и самый институт рассматривается, как мера взыскания долга", „ег steht und fallt mit der Schuldforderung-, zu deren Gunsten sie entstanden ist" (Maurer). P. Пр. „не содержит указаний, что закупничество имеет в виду должника...", „только однажды он назван наймитом". 2) Закон Гулатинга подробно излагает процедуру установления долгового рабства, как в экзекуторном порядке, так и по договору. Р. Пр. об этом ничего не говорит. 3) При договорном установлении и прекращении долгового рабства в Норвегии „видную, иногда решающую роль играют представители рода", „им предлагается выкупить закабаляе­мого". Р. Пр. „ничего не говорит об участии родственников в судьбе закупа". 4) Закон Гулатинга „нормирует сумму долга... это средняя цена несвободного". Р. Пр. не содержит никаких указаний на размеры долга. 5) Закон Гулатинга определенно указывает, что „состояние долгового рабства временное, срочное, прекращаемое погашением долга. Для поисков необходимой для выкупа суммы кредитор должен предо­ставить закабаленному полумесячный отпуск. Выкупа в срок кредитор мог требовать под страхом кровавой репрессии". Р. Пр. „ни словом не обмолвилась ни о сроке закупничества, ни о праве выхода". 6) Кре­дитор имел право принуждать Schuldknecht’a к работе побоями. Р. Пр. за битье без вины возлагала на него штраф. 7) Долговой раб в Норвегии мог иметь свое имущество, и кредитор должен был предоставить ему „огка, род рабского пекулия". У закупа тоже есть „такое особное имущество", „едва ли похожее на рабское ресиіішп". 8) Закон Гулатинга разрешает кредитору передачу другому права на должника в сумме долга. Р. Пр. запрещает это категорически. 9) Продажа в рабство запрещена там и тут. 10) Бегство обращает „долгового раба" и закупа в раба одинаково. 11) „В случае отказа родственников выкупить Schuldknecht’a или заставить его работать, кредитор получал над ним право кровавых истязаний и право жизни и смерти". Р. Пр. не предо­ставляет этого права господину. То, что есть между русским и нор­вежским институтами общего, не характерно, по мнению Аргунова, „именно для института самозаклада". Ни древнего наемника, ни при­крепленного крестьянина, ни закладника и т. п. господин не мог продать в рабство, все они подсудны господину, „все рискуют своею правоспо­собностью" в случае бегства. „По таким общим чертам многих древних

iat