§ 36. ТЮРЬМА СОЛОВЕЦКОГО МОНАСТЫРЯ

G7*7p од монастырскими тюрьмами понимаются места заклю- • I Л чения при монастырях, с одной стороны, в виде монаше- н'у'Ч ских келий обычного типа, с другой — в виде казематов внутри стен, или в подвалах под церковными полами и в погребах или, наконец, в виде специально оборудованных тюрем­ных зданий внутри монастырских стен.

B истории царской тюрьмы монастырское заточение занимает «почетное» место. Объяснение этому факту дает В. И. Ленин. Пе­речисляя условия отделения церкви от государства (1905 г.), Ленин говорил: «Только выполнение до конца этих требований может покончить с тем позорным и проклятым прошлым, когда церковь была в крепостной зависимости от государства, а русские граждане были в крепостной зависимости у государственной церк­ви, когда существовали и применялись средневековые инквизитор­ские законы (по сю пору остающиеся в наших уголовных уложе­ниях и уставах), преследовавшие за веру и за неверие, насиловав­шие совесть человека, связывавшие казенные местечки и казенные доходы с раздачей той или иной государственно-церковной сивухи» [134].

Из монастырских тюрем самой старой была тюрьма при Со­ловецком монастыре. История этой тюрьмы в значительной сте­пени отражает на себе историю всего монастырского дела. Исто­рики уже давно обратили свое внимание на Соловецкий мона­стырь как на место^уда заточались преступники и лица, признан­ные опасцыми для государственного строя. Некоторые из истори­ков разработали также и архивные материалы монастыря. Так поступил М. А. Колчин, напечатавший в 1887 г. свои исследова­ния «Ссыльные и заточенные в остроге Соловецкого монастыря в XVIi—XVIII веках».

Монастырь был основан еще в 1437 году, т. e. полтысячи лет тому назад. Он был обнесен крепостью в 1584 году и несколько сот лет был не только местом монашеских молитв, но и ужасным местом заточения врагов православной церкви, государствен­ного строя, уголовных преступников и жертв всякого рода произвола.

Изучение истории монастырской тюрьмы в Соловках дало Колчину право сказать: «Ссылались сюда бунтовщик, государ­ственный преступник и пьяный монах, религиозный сектант и раз­гулявшийся не в меру отеческий (так в подлиннике. — М. Г.) сы­нок, знатный вельможа и не помнящий родства бродяга». Каждая историческая эпоха накладывала свой исторический отпечаток на состав соловецких ссыльных. «На их составе сказывалось, к чему тяготела общественная мысль в данный период времени» L

По внешнему виду монастырские стены и башни на них напо­минают до некоторой степени уже известные нам крепостные со­оружения Шлиссельбургской и Петропавловской крепостей. Мона­стырь был настоящей крепостью. Нахождение ее на острове еще более сближает это место заточения с двумя другими твердынями российского самодержавия — с Петропавловской и Шлиссельбург­ской крепостями. Ho в Соловках ѳта крепость была прежде всего оплотом того православия, с которым был неразрывно связан абсолютизм царской власти (см. фотографии башен в Соловках — Сторожевой, Корожанской, Прядильной и Головленковой, а также Соловецкого кремля).

Местом заточения в XVI—XVIII веках здесь служили пре­имущественно казематы, устроенные внутри башен, а также внутри

Вид Корожанской башни (слева) и острога (здание с главами). Из книги Д. П. Ивднова «Соловецкая монастырская тюрьма», 1927 у.

Соловецкий Кремль. Сторожевая (слева) и Корожанская (сирава) башни.

Из книги А. П. Иванова «Соловецкая монастырская тюрьма», 1927 г.

Вид Прядильной (на первом плане) и Головленковой башен. Из книги А. П. Иванова «Соловецкая монастырская тюрьма», 1927 г.

самых крепостных стен (как это было и в Петропавловской кре­пости).

Образцом казематов внутри башен является каземат, описан­ный Колчиным. B каземат можно было попасть лишь через поме­щение для стражи, которое было совсем темное. Такое состояние помещения для стражи не предвещало более удовлетворительного каземата для узника. B камеру заключенного вела двухаршинная дверь с небольшим в ней прорезом. Размеры камеры были: 3 аршина ширины, 4 аршина длины, а высота была различная, и с трех аршин у двери она постепенно спускалась до полутора аршин у противоположного конца, где было прорублено окно. Оконное отверстие, проходившее через всю толщу стены башни, было в трех местах заделано застекленными рамами и в двух ме­стах — металлическими решетками. Размеры окна были всего вершков шесть в квадрате. При таких размерах прорубленной в стене длинной дыры, доступ света в которую встречал на своем пути пять препятствий (три рамы и две решетки), в камере была, конечно, темнота, только вблизи окна в самые светлые дни можно было читать, напрягая всю силу зрения. Убранство камеры со­стояло из скамьи для спанья. Отапливание производилось кир­пичной печкой. Заключенный в этот мрачный склеп живой покой­ник мог наблюдать через оконце расположенное против него клад­бище. Такова была камера внизу башни, или, как говорит очеви­дец, под башней. Камера наверху башни была еще меньше: ее длина была 2 аршина, ширина— IV2 аршина и высота 3 аршина. Дя лежания служила каменная скамья в поларшина ширины. Заключенный не мог в этой камере протянуться во весь рост. Пищу ему подавали через маленькое отверстие, прорубленное в двери. Известно, что в ѳтой камере Головленковой башни в самом начале XVIII века был заточен тамбовский епископ Игнатий.

Тюремные казематы внутри крепостных стен были устроены в разных местах этих стен — у Никольских ворот, у Святых ворот. Вот как описал Колчин такую камеру: «Мы зашли в узкий, длин­ный темный ход, проделанный внутри толстой тюремной стены. Идем по нему, сердце невольно сжимается, какой-то беспредель­ный страх завладевает, дрожь пробегает по телу при мысли, что дверь за нами закроется, и мы останемся в этом длинном камен­ном тробе. Ho любопытство берет верх, и мы идем далее, пока, наконец, не наталкиваемся на небольшую дверь с маленьким око- шечком в середине ее. За дверью чулан аршина полтора в ква­драте, без всякой лавки, без окна, без всего того, без чего жить человеку нельзя.

B нем можно только стоять или сидеть, скорчившись. Лежать или сидеть с протянутыми ногами не позволяет пространство чу­лана, а скамьи для сиденья не полагается. A несомненно, что здесь заставляли жить людей не один день».

Другие арестантские помещения были устроены под крыльцом Успенского собора, у Архангельских ворот в башне и в западной башне под названием Салтыковская, под Преображенским собо­ром и пр.

Нахождение арестантов в разных местах монастыря вызывало большие неудобства для их охраны, поэтому делались попытки сосредоточить арестантов в подвалах монастырских зданий. Наи­более крупной такой попыткой было устройство в 1798 году две­надцати арестантских одиночных камер, или, как их тогда назы­вали, чуланов в подвальном этаже двухэтажных «палат», вы­строенных еще в 1618 году. Позднее, в 1828 году, во втором этаже было приспособлено еще 16 чуланов, а в 1842 году надстроили еще и третий'этаж. Тюремная стража, помещавшаяся ранее во втором этаже, была переведена в особое здание.

B начале 70-х годов прошлого века этот острог осматривал писатель Немирович-Данченко (брат известного драматурга). Он поделился с читателями своими впечатлениями: «На меня тюрьма произвела отвратительное впечатление. Эта сырая камен­ная масса внутри сырой каменной стены переносит вас разом на несколько веков назад.

При посещении автором этого нижнего этажа острога арестан­ты содержались во втором этаже. Ho в период с конца XVIII века и в первой четверти XIX века «чуланы» имели своих обитателей. Колчин привел список заключенных, содержавшихся в тюрьме Соловецкого монастыря с июня по октябрь 1786 года, т. e. как раз в интересующий нас период. Он воспроизвел его в том виде, как он был составлен настоятелем монастыря, а я даю его с не­которыми сокращениями, выпустив из него подробности вроде титулов и пр.

ВЕДОМОСТЬ

O СОДЕРЖАВШИХСЯ B СОЛОВЕЦКОМ МОНАСТЫРЕ

КОЛОДНИКАХ OT ИЮНЯ ПО ОКТЯБРЬ МЕСЯЦ 1786 ГОДА

1) Федор Васильев, содержавшийся с 1756 г. мая 28. По указу Синода и тайных розыскных дел канцелярии за немаловажную его вину к содержанию до кончины живота его никуда неисходно в тяжких трудах скованным, а в прошлом 1766 г. по высочайшему соизволению велено оставить его под присмотром монашеским, а не под караулом.

2) Василий Думнов, крестьянин (слепой), с 1759 г. октября 4. По указу Синода и определению тайной канцелярии за вину его для содержания неисходно до кончины живота.

3) Сергей Трифонов, дворовый человек, с 1762 г. сентября 4. По указу Синода и высоч. повелению для употребления в работы, а как он сумасшедший, отчего происходят всякие непристойные слова, то что в разговорах произносить будет, во всем том не верить ему.

4) Иван Алексеев, солдат, с 1762 г. октября 1.

5) Антон Любимский, малороссиянец, с 1765 г. марта 6. По высоч. повелению для содержания яко безумного неисходно, и чтобы он себе и кого другого не повредил каким орудием и не до­пускать его иметь бумаги, чернила, пера и пр.

6) Михайло Ратицов, дворянин, с 1766 г. августа 19. По вы­соч. повелению за оказавшееся смертное преступление и безум­ство. Содержать сковано, употреблять притом ко всяким работам. Ежели против чаяния со временем придет в чувство и тогда учи­нить ему церковное покаяние. Определить к нему из обретающих­ся в монастыре солдат особливый караул.

7) Григорий Спичинский, бывший архимандрит, ныне монах, с 1772 г. марта 2. По высоч. повелению за оказавшиеся его вины содержать простым монахом на неисходном послушании. 1784 г. по секретному сообщению ярославск. и вологодск. ген.-губерн. Мельгунова, по высоч. повелению, Спичинского, как человека не­постоянного и дерзкого нрава, также во многих клеветах и неос­новательных доносах и ложных разглашениях известного, содер­жать под стражею в особливом покое и никого к нему из приез­жающих в монастырь не допускать. Равно же для удержания его от всяких клевет бумаги, чернила и ничего к письму способного ему не давать.

8) Петр Кальнишевский, кошевой бывш. Сечи Запорожской, c 1776 r. июля 29. По докладу Потемкина, по высоч. повелению для содержания безвыпускно из монастыря и удаления не токмо от переписок, но и от всякого с посторонними людьми обращения за неослабным караулом обретающихся в монастыре солдат.

9) Филипп Тимофеев с 1780 г. декабря 22. По предписанию прокурора князя Вяземского и высоч. соизволению за пьянство и оттого учиненное преступление и дерзость, чтоб за жизнью и поведением иметь неослабное смотрение, и чтобы он из монастыря никуда отлучаем не был. B каком он состоянии находиться будет, ежегодно рапортовать.

10) «Бывший Пушкин» с 1781 г. июня 18. По секретному сооб­щению ген.-губерн. Мельгунова во исполнение высоч. повеления для содержания в особливом покое за особым караулом.

11) Петр Шелешов, лишенный дворянства и чинов подпору­чик, с 1783 г. июня 5. По высоч. указу за неумышленное смертное отца своего убийство на вечное и безысходное пребывание к упо­треблению в работу, чтобы он по смерть свою приносил покаяние в своем тяжком преступлении.

12) Александр Теплицкий, отставной подпоручик, с 1783 г. июня 23. По высоч. повелению для содержания до того времени, покуда он в дерзновении своем раскается и развращенную жизнь свою исправит. Ha пропитание же ему из монастырской суммы ничего не производить, но принудить, чтобы он доставал себе работою.

13) Илья Рачинский, лишенный дворянства, с 1783 г. авгу­ста 4. B силу высоч. повеления, по освобождении от оков держать во избежание побега и всяких непристойных поступков под надле­жащим присмотром.

14) Михаил Попескуль, лишенный чинов бывший поручик, с 1785 г. октября 1. По лишению чинов за некоторые учиненные им преступления к неисходному пребыванию и содержанию, как человека, наполненного дерзостью и отчаянием и склонного не только к клевете, но и на всякие вредные деяния, под таким при­смотром, чтобы он никак из монастыря уйти не мог, и писем писать ему никому не позволять и об образе жизни и поведении его изве­щать через каждые шесть месяцев архангельского губернатора.

15) Алексей Лебедев, бывший полковой лекарь, с 1786 г. мая 9. По высоч. повелению для содержания под крепкою стра­жею особо от прочих колодников и кроме церкви его никуда не выпускать, приняв при этом всенаистрожайшие предосторожности, дабы он ни себе, ни другим вреда по безумию причинить не мог.

Вместе с тем было предписано не допускать его общения с другими ни на словах, ни на письме, а потому не давать ему письменных принадлежностей. O его жизни сообщать каждогодно князю Вя­земскому L

* *

*

Сделаем выводы из нашего рассмотрения этого списка. Из 16 заключенных один сидел 30 лет, пять человек — от 20 до 27 лет, один— 14 лет, от 5 до 10 лет — три человека, от одного года до 3 лет — четыре человека и менее года — два человека.

Характерно, что архимандрит Соловецкого монастыря, сооб­щая свои сведения обер-прокурору Синода, не мог в отношении семи лиц из 16 дать сколько-нибудь определенные сведения о при­чине их заточения в монастырскую тюрьму. Ему самому не была известна причина заточения как раз тех лиц, которые проводили в тюрьме уже очень долгие годы, даже 30 лет.

Вслед за группой в семь человек, причина заточения которых была не известна, идут на втором месте умалишенные заточенные— четыре человека, и только один из них имел в прошлом совершен­ное преступление (убийство) — и он должен был содержаться B цепях впредь до выздоровления. Для него цепи являлись не TO средством лечения, не то мерой предосторожности; 20 лет мучили этого умалишенного цепями.

Из главы о состоянии общеуголовных тюрем мы увидим, что и в первой четверти XIX века бывали случаи, когда у одной стены сидело по нескольку человек, прикованных к ней шейными цепями. Таким образом, такие картины были свойственны не только мо­настырским тюрьмам.

Указания на внешний вид и на вес цепей в монастырских тюрь­мах мы нашли у Пругавина, а этот последний — у Сахарова, ви­девшего такие цепи в Суздальском Спасо-Евфимьевском мона­стыре, превращенном Екатериною в тюрьму для душевнобольных. Одна из цепей, виденных Сахаровым, была длиною около двух аршин и весом до двух пудов. Она заканчивалась с одной стороны ершевым клином, вбивавшимся в стену, а с другой — околошей­ным железным охватом с петлями, в которые продевался замок, вероятно, пропорциональной с цепью величины и тяжести [135].

Ha архимандрите лежала ответственность за сохранность заключенных. B 1766 году Синод возложил на архимандрита Co- ловецкого монастыря и обязанности начальника той военной команды, которая была в монастыре для охраны заключенных: «А как де в оном монастыре первенствующая власть вы, архиман­дрит, то оную команду поручить в твое ведомство». Особая ин­струкция Синода преподавала настоятелю монастыря, как содер­жать умалишенных. Они должны были содержаться вместе, а в случае буйства — порознь. Хотя и предписывалось относиться к ним с осторожностью, как к больным, но вместе с тем рекомендо­валось не давать буйствующим некоторое время совсем пищи.

Нельзя не признать наличия противоречия в этих предписа­ниях лишать больных пищи и относиться к ним, как к больным. Первое предложение было легче выполнить, чем второе. Самые условия заточения на отдаленном суровом острове, отрезанном от материка, при широких полномочиях архимандрита открывали простор для его произвола. Он был не только высшим духовным лицом на острове, не только главным тюремщиком, но и высшей гражданской властью, как бы губернатором, а вместе с тем и глав­нокомандующим военным караулом. He в переносном, а в букваль­ном смысле он был «с крестом и с мечом». Это открывало ему возможность сознавать себя здесь полновластным владыкой и не бояться никакой ответственности. Отсюда и проистекал длинный ряд всяких бесчинств настоятелей монастыря над их узниками во все времена. Настоятель Афанасий, например, волочил по земле колодников, связанных веревками, а Варлаам и Досифей плевали колодникам в лицо и называли их погаными L

Возвращаясь к рассмотрению ведомости заключенных в острог Соловецкого монастыря, мы видим, что среди 16 колодников 1786 года был даже один неумышленный убийца, но и тот был заключен сюда пожизненно.

Из других уголовных преступлений, кроме убийства, указаны в ведомости лишь клевета и лжедонос, послужившие основанием для заточения пожизненно архимандрита одного из монастырей. Он за это преступление содержался здесь в 1786 году уже пятнад­цатый год. He следует упускать из виду весьма растяжимое поня­тие клеветы и доноса, если они касались лиц, власть имущих. Так, при Екатерине сюда попал иеромонах, решившийся обличать за жестокое обращение с крестьянами представителя местной власти, — по просьбе последнего Екатерина и заточила иеромо­наха как беспокойного в Соловки.

B одном случае основанием к содержанию в монастырском остроге была развращенная жизнь отставного подпоручика, а в другом — пьянство монаха, который в пьяном виде совершал ка-

Монастырская тюрьма в Суздале.

Перескимок с фотографии из трудов Владимирской ученой архивной комиссии «Суздаль и его достопримечательности», 1912 г.

Монастырская тюрьма в Суздале. Здание с «больничными кельями», в которых во второй половине XVIII и в начале XIX вв. помещались колодники.

Переснимок с фотографии из трудов Владимирской ученой архивной комиссии «Суздаль и его достопримечательности», 1912 г.

кие-то преступления. Общее впечатление из знакомства с этой ведомостью говорит о самом широком произволе власти при ссыл­ке в Соловецкий монастырь. Бросается в глаза то обстоятельство, что, — по крайней мере в отношении тех лиц, причины заточения которых были известны, — только в одном случае было религиоз­ное преступление, а между тем первым назначением монастырских тюрем была борьба с религиозными убеждениями сектантов. Ве­роятно, они находились среди тех семи содержавшихся в мона­стыре уже долгое время, причина заточения которых не была указана в ведомости 1786 года.

C 1766 года среди заключенных Соловецкого острога находил­ся дворянин поручик Алексей Жуков за убийство матери и сестры. Мне приходилось говорить о нем в главе об уголовной политике, когда я описывал обряд публичного покаяния его с женою в Мо­скве. Мы уже знаем, что он прибыл в Соловки, взяв с собою двух крепостных, что они работали для него в Архангельске и что он продал их обоих по 10 рублей. Мне попалась в архиве еще раз фамилия Жукова в делах тайной экспедиции за 1775 год. Это архивное дело наряду с уже опубликованными материалами рисует нам следующую картину. После девятилетнего пребывания в мона­стырском заточении Жуков пришел к выводу, что монастырская тюрьма оказалась тяжелее смертной казни. He имея достаточной силы покончить с собою, он решил умереть от руки палача. Для этого он избрал такой путь. Bo время провозглашения многолетия Екатерине в монастырской церкви Жуков крикнул: «Какая она императрица, она татарка!». Он был сейчас же схвачен, закобан в кандалы и отправлен в Архангельск. Ero надежда, что за такое «блевание» он будет казнен, не оправдалась. Вместо казни и дру­гого наказания он был снова возвращен в ненавистный ему мона­стырский острог на Соловках, но теперь, по высочайшему пове­лению, он должен был содержаться совершенно изолированно, в отдельной избе келье под охраной особой стражи. Царица моти­вировала свое решение так: «Ибо уже такового утопшего в зло­деяниях человека никакое, кажется, физическое наказание к же­лаемому раскаянию привесть не может» Y

Одновременно указ рассчитался с тремя солдатами, караулив­шими Жукова; за их разговор с ним и за передачу ему чернил было повелено наказать их палками. Запертый накрепко в оди­ночку, лишенный всякого общения, Жуков теперь решился на то, на 4to у него нехватало раньше сил: он повесился в своей камере.

Узником монастырских тюрем в Соловках, жертвой нацио­нальной политики Екатерины был последний кошевой Сечи За­порожской Петр Кальнишевский, заточенный сюда по предложе­нию Потемкина. Ha Кальнишевском очень ярко сказалось все вероломство екатерининских политиков. Уничтожению существо­вания Запорожской Сечи 5 августа 1775 г. предшествовали в те­чение нескольких лет заигрывание императорского правительства с выборным правительством Сечи и широкое использование воен­ных сил Запорожья в войне против Турции. Когда война с Тур­цией закончилась, было решено покончить и с существованием Сечи. Насколько было совершенно неожиданно для запорожских казаков нападение регулярных русских войск, можно видеть из того, что они не успели организовать сопротивления. Глава запо­рожцев — последний кошевой атаман Петр Кальнишевский ровно за год до вторжения русских войск получил от Потемкина подарки с письмом самого лестного и даже льстивого содержания. B этом письме от 21 июня 1774 г. Потемкин, новороссийский генерал-гу­бернатор, писал Кальнишевскому комплименты о «стройном со­держании» управляемого им войска, о своей «всегдашней любви» к нему, о своем «удовольствии исполнять все его поручения». Письмо заканчивалось словами: «Уверяю вас чистосердечно, что ни одного случая не оставлю, где предвижу доставить какую-либо желаниям вашим выгоду, на справедливости и прочности осно­ванную». Ровно через год сам Потемкин арестовал атамана Каль- нишевского, войскового судью Головатого и войскового писаря Глобу. Он писал Екатерине: «Вашему императорскому величеству известны все дерзновенные поступки бывшего Сечи Запорожской кошевого Петра Кальнишевского и его сообщников, судьи Павла Головатого и писаря Ивана Глобы, коих вероломное буйство столь велико, что не дерзаю уже я, всемилостивейшая государыня, исчи­слением оного трогать нежное и человеколюбивое ваше сердце». Далее Потемкин предлагал Екатерине не обращать дела в суд, а утвердить его предложение и всех троих последних представи­телей власти Запорожской Сечи, которых следовало бы казнить смертью, заточить пожизненно в монастыри: Кальнишевского в Соловецкий, а двух остальных — в дальние сибирские монастыри. Вместе с тем он предлагал вознаградить за счет земель Запо­рожья «верноподданных рабов», которые «сносили буйство быв­ших запорожцев без наималейшего сопротивления».

Екатерина полностью утвердила предложение своего веролом­ного царедворца и пожаловала ему 100 000 десятин земли Запо­рожской Сечи, столько же дала она князю Прозоровскому и князю Вяземскому. Земли Запорожья раздавались дворянам крупными участками: от 1500 до 12 000 десятин. Часть запорожцев бежала в Турцию и основала там Задунайскую Сечь.

Арестованные и содержавшиеся в Москве Кальнишевский, Глоба и Головатый были развезены в заточение по монастырям. B июне 1776 года Кальнишевского из конторы военной коллегии вывезли под конвоем на девяти тройках в Соловки. После тяже­лого путешествия 29 июля 1776 г. Кальнишевского сдали архи­мандриту Соловецкого монастыря. Узнику должно было отпус­каться по одному рублю в сутки из сумм, у него конфискованных. B инструкции было предписано самое строгое содержание аре­станта. Имеются сведения, что только три раза в год его выпус­кали из башни, где он содержался.

B 1799 году настоятель монастыря, сообщая список колодни­ков, пояснил относительно Кальнишевского: «За вероломное буй­ство и разорение российских подданных, содержать безвыпускно из монастыря и удалить не только от переписок, но и от всякого с посторонними людьми обращения. Оный Кальнишевский жизнь свою провожает смиренно и никаких беспокойств от него не про­исходит».

Из надписи на могильном памятнике Кальнишевскому на клад­бище Соловецкого монастыря видно, что он был освобожден от заточения лишь в 1801 году и не пожелал уйти из монастыря. И неудивительно: ему было в то время уже 110 лет. Он умер 23 октября 1803 г. 112 лет отроду.

Что касается последнего войскового писаря Сечи Глобы, то он был заточен в монастырь в г. Туруханске и умер в этом мона­стыре около 1790 года. O последнем войсковом судье Головатом, заточенном также в сибирский монастырь, ничего не известно. После ареста всех троих места их заточения и их судьба держа­лись в глубокой тайне, и у запорожцев сложилась легенда, что последний их атаман бежал в Турцию, против которой воевал за Россию [136].

Прямые сведения о том, что кошевой Кальнишевский содер­жался в Головленковой башне, показывают стремление правитель­ства упрятывать подальше наиболее опасных своих врагов и дер­жать это в глубокой тайне.

Режим для сосланных в Соловецкий монастырь различался в зависимости от разных условий. Сюда ссылали: 1) под начал и

2) под караул. Первая форма заключения была менее строгой, чем вторая, и была сопряжена с обязательными работами по мо­настырю на его нужды. Нередко в самом определении о ссылке указывалось, на какую работу должен быть определен сосланный. Тяжесть заключения фактически много зависела от социальной принадлежности сосланного. Более состоятельные пользовались здесь разными льготами. Они могли откупаться от обязательных работ, могли иметь свои постели, носить свое платье. Обычно же заключенные спали на войлоке и на подушке из оленьей шерсти. Строго запрещалось давать заключенным письменные принадлеж­ности и книги, кроме церковных. За нарушение этих правил и за разговоры с изолированными заключенными виновные наказы­вались телесно или сажались на цепь. Впрочем, строгость режима менялась при различных настоятелях, одни из которых были сто­ронниками строгости, а другие были более мягки. Питание меня­лось в зависимости от режима, примененного к тому или другому узнику. Оно могло состоять или только из хлеба и воды или даже из четырех блюд. Трудно приходилось тем сектантам, которые употребляли для пищи свою посуду и не считали возможным при­нимать пищу, окропленную святой водой (в остроге было обыкно­вение перед раздачей пищи окроплять ее, а это в глазах сектан­тов означало осквернять ее и делать непригодной для принятия). Только позднее узникам удалось добиться права брать из котла эту пищу до ее окропления. Питание производилось за счет мона­стыря и за счет милостыни богомольцев. Конечно, наличие денеж­ных средств у арестантов более состоятельного класса давало им возможность питаться более удовлетворительно. Маленький заработок нуждавшихся получался от продажи их изделий богомольцам. Эти богомольцы навещали монастырь в лет­нее время, и тогда режим становился более строгим, чем зимой.

Необходимым дополнением для поддержания режима заточе­ния и для соблюдения монастырских правил было «лобное место», т. e. площадь для производства наказаний плетьми, палками, ба­тогами, розгами и шелепами (плетьми или нагайками). Знакомый с архивными делами Соловецкого монастыря Колчин писал, что «много в этом несчастном месте истрепано плетей, изломано ба­тогов и березовых прутьев; много изуродовано человеческих спин, изорвано у несчастных жертв кожи и мяса».

Если припомним сделанное выше описание тюремных камер в стенах крепости, в его башнях и в здании острога, то не прихо­дится удивляться, что в далекой северной обители было воздвиг­нуто это лобное место и что оно не было в запустении, что на нем работал палач в рясе по приказу наместника святой обители. И «тихая обитель» тогда оглашалась воплями наказуемых. A в ка­зематах монастырской тюрьмы, не прерываясь, шло своим чередом душевное страдание заживо замурованных там людей. Душевные муки соперничали с физическими страданиями, какие несла с со­бой эта средневековая тюрьма.

K сожалению, до нас мало дошло описаний самими заключен­ными их пребывания в тюрьмах Соловецкого монастыря. Прави­тельство предусмотрительно подтверждало при присылке каждого нового арестанта свой строгий запрет — не давать заключенным ни пера, ни чернил, ни бумаги. A за попытки воспользоваться жи­вой речью, высказать свои мысли, поведать то, за что узник попал сюда, он получал в рот «кляп».

Однако кое-кто оставил письменные указания на тягости пре­бывания в тюрьме Соловецкого монастыря. Сосланный сюда после заточения Екатериной в Петропавловской, а потом в Шлиссель­бургской крепостях уже известный нам прорицатель Авель запи­сал в своей автобиографии, что за двенадцать лет его пребывания здесь «были искусы ему в Соловецкой тюрьме, которые и описать нельзя. Десять раз был под смертью, сто раз приходил в отчая­ние, тысячу раз находился в непрестанных подвигах, а прочих искусов было отцу Авелю число многочисленное и число бесчис­ленное» [137].

Другое упоминание тяжестей соловецкого заточения отно­сится к более ранним годам, а именно к предшествовавшему цар­ствованию Елизаветы, но оно не устарело и для конца XVIII века. Заключенный в монастырскую тюрьму губернский секретарь Пар- хомов умолял перевести его в Петербург на каторжные работы из Соловков, «из студеного, крайсветного, темного, нелюдимого острова, где не только здоровье человеческое, но и железа ржа­веют».

Третье описание условий режима в Соловецком остроге отно­сится к последним годам исследуемого нами периода — к началу 30-х годов XIX века. Оно самое подробное из всех. Ero автором был арестант священник Лавровский, описывавший условия содер­жания арестантов в чуланах острога. B каждом из таких чуланов, почти всегда запертых, размером в шесть квадратных аршин, на­ходилось по два заключенных. Койки занимали почти все про­странство камеры, и только с трудом мог продвигаться между ними заключенный. При отсутствии в рамах форточек здесь был очень тяжелый воздух, который, по выражению автора, был «удушающим». Для естественных потребностей не выпускали в отхожее место, и только раз в сутки выносили туда из камер судна. Узник называет питание убогим и вспоминает, с каким восхищением принимали заключенные хлеб, если он оказывался мягким. Ввиду отсутствия освещения в камерах арестанты стра­дали от темноты и даже пищу принимали ощупью. B качестве об­щего заключения автор считает, что тюрьма была несносным игом, и заканчивает свое описание словами: «Ho всех прискорбий тогдашнего содержания в нынешнем моем положении и объявить не можно, дабы и самое истинное описание утеснений не вменено мне было в новое преступление» *.

Так на протяжении всего исследуемого нами периода отзывы самих заключенных о режиме тюрьмы более или менее сходны. Впрочем, в начале XIX столетия были некоторые послабления этого режима: для помещения арестантов назначались вместо сы­рых более сухие и более светлые чуланы; эти чуланы не всегда были на запоре, и заключенным дозволялись общение, прогулки, хождение по очереди на кухню, за водой и пр. Однако это дозво­лялось в зимние месяцы, когда в монастыре не было богомольцев. Общение между заключенными нередко состояло в ожесточенных спорах на религиозные темы, доходивших до драк. Тяжесть пре­бывания в тюрьме для сектантов становилась еще более чувстви­тельной оттого, что администрация имела обыкновение сажать в одну и ту же камеру сектантов, между верованиями которых не было сходства, и между самими заключенными шел спор о том, чья вера правильная. Совместное пребывание таких людей в одной камере становилось для каждого из них мукой. Администрация же считала такое совместное пребывание их в одной камере одним из средств их перевоспитания и исправления.

Ko времени уничтожения тайной экспедиции в 1801 году за нею состояло в тюрьмах Соловецкого монастыря 14 человек.

За время с 1806 по 1825 год сюда было прислано, по сведе­ниям Колчина, 27 человек. По произведенной мною обработке этого материала названного автора оказалось, что из 27 человек только один был прислан за общеуголовные преступления, совер­шенные в состоянии душевной болезни (1806 г.). Остальные 26 че­ловек были присланы сюда по делам веры, и среди них оказались представители самых разнообразных вероучений, не согласных с православием. He известна причина присылки сюда в 1815 году француза Турнеля по высочайшему повелению. Этот заключен­ный богатством и обилием имущества, доставленного одновремен­но с ним, напоминает уже известного нам графа Разумовского в Шлиссельбургской крепости 1806 года. При нем было много зо­лотых и серебряных вещей и одних колец из золота 20 штук, 6 франков и пр. Вероятно, время от времени в места заключения Соловецкого монастыря доставлялись состоятельные заключенные с обильным имуществом. Есть основания предполагать, что к числу таких лиц принадлежал и последний кошевой атаман Запо­рожской Сечи Кальнишевский. Ero биограф Ефименко, уже цити­рованный мною, высказал предположение, что доставкой имуще­ства Кальнишевского на Соловки было занято шесть подвод. Мне кажется это невероятным. Bo всяком случае, тот рубль, который должен был выдаваться ежедневно Кальнишевскому на его содер­жание из его собственных средств, превосходил в пятьдесят раз обычную норму содержания арестанта. Незадолго до своей смерти Кальнишевский пожертвовал монастырю евангелие стоимостью в 2435 руб. и весом 34 фунта — изделие московского мастера се­ребряных дел. Надо предполагать, что наличие материальных средств у Кальнишевского давало ему возможность облегчить себе условия пребывания в тюрьме.

O названном французе Турнеле лишь известно, что после пя­тилетнего пребывания в Соловках он был отвезен в Архангельск. Громадному же большинству остальных арестантов пришлось про­водить в монастырском заточении бесконечно долгие годы. Из об­щего числа 25 арестантов, заточенных за религиозные убеждения и за оскорбление «святыни», 15 человек умерли в тюрьме, «не рас­каявшись», как значилось в документах монастыря. Среди них один провел в заточении 63 года, другой — 62 года, третий — 34 года и т. д. Относительно шестерых известно их раскаяние, но не всегда раскаяние давало свободу. Так было с учителем приход­ского училища Воскресенским. B 1825 году он был прислан в мо­настырскую тюрьму за «богохульство после наказания кнутом». Несмотря на раскаяние за произнесенные в запальчивости слова, его продержали здесь десять лет и освободили с условием не ос­тавлять монастырь. Ему принадлежит заслуга составления описи монастырского архива и написания трех томов «Исторического описания Соловецкого монастыря», изданного архимандритом Досифеем Немчиновым как его собственный труд.

Bce «нераскаявшиеся» арестанты-сектанты, умершие в тюрь­мах Соловецкого монастыря, предавались погребению без церков­ных обрядов на особом раскольничьем кладбище за стеной мона­стыря. Я не воспроизвожу очень красочного описания Колчиным этого кладбища, но приведу его верные слова: «Сколько эти мо­гилы сокрыли горя, страданий, душевных мук».

Эти слова относятся к бывшим узникам тюрем Соловецкого монастыря. Надо сказать и о тех, кто их послал сюда, и о тех, кто выполнял волю пославших их сюда. И те и другие были настоя­щими палачами носителей идей, не согласных с самодержавием и C православной церковью, верной служанкой этого самодержавия.