ПАМЯТНИКИ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА ПЕРВОГО ПЕРИОДА

Значение памятников первого периода. Договор Олега с греками. Уголовные законы. Законы гражданские. Законы государственные. Договор Игоря. Официальные бумаги

Значение памятников первого периода.

греческого языка. В подлинности легко убедиться, сравнив язык летописи с текстом договоров. В летописи Нестора язык правилен и строен, а в договорах язык еще не покоряющийся перу и не могущий объяснить многих понятий, которые нужно было выразить. В них виден перевод с греческого, но не такой, как перевод Священного Писания - видно, что переводил тол­мач. Первый договор между Олегом, великим князем Русским, и византийскими императорами - Львом и Александром, по нашему летосчислению был заключен в 911 году 2 сентября в воскресенье. Он сохранен нашим летописцем в полной копии с грамоты, привезенной послами Олега из Константинополя, с подписью императора и русских послов. Датум этой грамоты следующий: «Наше царское величество дали сие написание ме­сяца сентября 2-го в неделю 15, в лето от создания миру 6420». Второй, т.е. Игорев договор, был заключен с византийскими императорами Романом, Константином и Стефаном в 945 году. Он сохранен летописцем в копии с проекта, составленного в Византии по взаимному соглашению византийского двора с русскими послами и привезенного в Киев к Игорю на утверж­дение, как явствует из заключительных слов самой грамоты: «Да аще будет добре (т.е.

Договоры сии имеют важное значение в истории русско­го законодательства: они служат верным и ясным свидетель­ством того юридического и административного состояния, в котором находилось русское общество в конце IX и в первой половине X века, т.е. в первый век существования русского го­сударства. Подробное изучение сих памятников откроет нам, конечно, далеко не все, однако многие и очень важные сто­роны юридического быта наших предков при первых варяго­русских князьях. В этих договорах для нас важно и поучи­тельно каждое слово, ибо надобно заметить, что договоры сии были писаны тем именно языком, каким говорили при­днепровские руссы, Олеговы и Игоревы современники. Мы видим в договорах, как выражали свои понятия об обществен­

ной жизни тогдашние русские люди, следовательно - как по­нимали общественную жизнь, насколько были развиты в ней. Пытались утверждать, что договоры эти принадлежат только варяго-руссам. Но договоры заключались не одними варяга­ми, так как последние были малочисленны; договоры принад­лежали всему обществу, т.е. как варягам, так и славянам. На это указывает, во-первых, их содержание, сходное со славян­скими законами и, во-вторых, сам язык договоров: на нем го­ворило все Приднепровье, и язык этот был чисто славянский. Притом в самих договорах, в именах послов ясно видно, что здесь принимала участие вся русская земщина.

Договор Олега с греками. По порядку сперва обратим­ся к Олегову договору 911 года. Договор сей по содержанию своему разрешает много юридических вопросов, относящихся к Олегову времени на Руси; из статей его мы отчасти можем видеть, насколько в то время русский закон охватывал разные условия, разные случаи народной жизни. Чтобы удобнее и в большей связи рассмотреть разные понятия Олеговых руссов о праве, высказанные в договоре, я разделяю статьи договора на уголовные, гражданские и статьи государственного права.

Уголовные законы. Начнем со статей, относящихся к уголовному праву. Сюда относятся статьи 2, 3, 4, 5 и 12 Оле­гова договора с греками.

Вторая статья договора свидетельствует, что во време­на Олега русское общество при разборе обид и преследовании преступников уже не допускало самоуправства и требовало суда над преступниками, чтобы обиженные представляли свои жалобы общественной власти, а не сами разделывались с обидчиками. Статья говорит: «А о головах, когда случит­ся убийство, узаконим так: ежели явно будет по уликам, представленным на лицо, то должно верить таковым ули­кам. Но ежели чему не будут верить, то пусть клянется та сторона, которая требует, чтобы не верили; и ежели по­сле клятвы, данной по своей вере, окажется по розыску, что клятва дана была ложно, то клявшийся да приимет казнь». Здесь явно и прежде всего выступает суд как главное осно­

вание общественного благоустройства. На суде главным до­казательством и основанием обвинения считалось поличное; тогдашний суд решал дело по одному поступку, каким он есть налицо; обвиняемый в убийстве был признаваем убийцей, еже­ли труп убитого был ему уликой. Но, впрочем, и при главном основном судебном доказательстве закон не отвергал других доказательств - он допускал и спор против улик: обвиняемый мог по закону требовать, чтобы не верили уликам, т.е. отво­дить их от себя; но в таком случае он должен был подтверж­дать свое требование клятвой, и если после клятвы по розыску оказывалось, что клятва была дана ложно, то клявшийся за это подвергался особой казни. Таким образом, в числе судеб­ных доказательств того времени кроме поличного мы находим клятву, или присягу, и розыск, может быть допрос свидетелей. Клятву по закону должен был давать тот, кто отрицал или от­водил от себя улики. Сии судебные доказательства вполне со­гласны с доказательствами, находящимися в Русской Правде и других последующих узаконениях; следовательно, нет со­мнения, что суд и судебные доказательства Олегова догово­ра принадлежат русскому законодательству.

Европе. Доказательством тому служат все торговые договоры того времени. В XII и XIII веках писались особые уставы, по которым купцы должны были поступать, живя в известном городе. До наш дошли ганзейские уставы, известные под на­званием «Скры». В каждом городе, куда приезжали ганзейские купцы, были конторы, где хранились эти законы.

По свидетельству третьей статьи договора, убийца по русскому закону подвергался смерти на месте преступления, но в то же время закон допускал выкуп, или вознаграждение ближних убитого имением убийцы, ежели убийца скрывался, причем ближние убитого получали только то имение, которое по закону принадлежало убийце, и не могли брать имения, принадлежащего его жене. Статья говорит: «Убьет ли русин христианина, т.е. грека, или христианин русина, да умрет там же, где учинит убийство. Ежели же убежит учинивший убийство и ежели он имеет достаток, то часть его, т.е. что ему принадлежит по закону, да возмет ближний убиенного, но и жена убившего да удержит то, что ей принадлежит по за­кону. Ежели же убийца, убежав, не оставит имения, то иск не прекращается до тех пор, пока его не отыщут и не каз­нят смертию».

законах, известных под именем Gragas, тоже говорится, что ежели между супругами общность имения не была утвержде­на особым актом, то в случае денежного взыскания на одном из них виноватый платит только из своего имения, не касаясь имения, принадлежащего другой половине. То же встречаем и в древних Моравских законах, как видно из грамоты Премысла Оттокара (1229 года), где сказано: «Всякий убийца обязан был платить суду 200 денаров, а жена его оставалась без проторей». Следовательно, этот закон, поскольку был общим для многих скандинавских и славянских законодательств, постольку был общим и для Руси, как страны, составленной из элементов славянских и скандинавских. То обстоятельство, что кровавая месть в случае бегства убийцы могла быть заменена имуще­ством бежавшего, показывает, что русское общество во вре­мена Олега стояло на той ступени развития, когда месть была ограничена судом и голова убийцы могла быть выкуплена его имуществом. Но этот выкуп был только что вводим, он еще не был определен, назначался только в случае бегства убий­цы, и обычай торговаться с родственниками убитого о выкупе убийцы еще не существовал.

Четвертая статья договора свидетельствует, что личные обиды, а именно побои и раны, в современном Олегу русском обществе также подчинялись суду, и обиженный получал определенное законом денежное вознаграждение. Вот из­ложение самой статьи: «Ежели кто ударит кого мечом, или

прибьет каким любо другим орудием, то за сие ударение или побои по закону русскому да заплатит пять литр серебра. Ежели же учинивший сие не будет иметь достатка, — да от­дает столько, сколько может, да снимет с себя и ту самую одежду, в которой ходит, а в остальном да клянется по своей вере, что у него некому помочь в платеже, после чего иск пре­кращается». Эта статья вполне согласна со всем последую­щим русским законодательством, в котором постоянно личные обиды оценивались денежными пенями; так в Русской Правде читаем: «Аще ли кто кого ударит батогом, любо жердью, или рогом, то 12 гривен». Окончание настоящей статьи договора, по которому виновный должен поклясться, что у него некому помочь в платеже, весьма важно для нас тем, что указывает на русский закон о дикой вире, развитый вполне в Русской Прав­де, по которому община некоторым образом отвечала за свое­го члена и участвовала в платеже виры. Очевидно, что зачатки этого общинного закона уже существовали при Олеге в виде круговой поруки членов общины за своего члена, обязанного платить виру или продажу, точно так же, как подобные обще­ства были в Скандинавии под именем герадов, которые были не что иное, как гражданский союз, заключенный по общему согласию различных землевладельцев для охраны взаимного спокойствия и безопасности.

Пятая статья договора говорит, что по русскому закону в Олегово время при преследовании ночного вора хотя и до­пускалось некоторое самоуправство, но только в крайности, когда вор был вооружен и оказывал сопротивление; в статье именно сказано: «при поимке вора хозяином во время кражи, ежели вор станет сопротивляться, и при сопротивлении бу­дет убит, то смерть его не взыщется». Но в противном слу­чае, т.е. когда вор не сопротивлялся и позволял себя связать, законы Олегова времени, равно как и Русская Правда, строго наказывали и запрещали всякое самоуправство и требовали, чтобы вор был представлен на суд и подвергся наказанию, определенному законом. В Олеговом договоре по русскому за­кону было постановлено: ежели вор при поимке во время со­

противления был убит, то хозяин возвращал себе только по­краденное вором; но ежели вор был связан и представлен на суд, то должен был возвратить и то, что украл, и сверх того заплатить хозяину тройную цену украденного. Здесь относи­тельно тройной цены, кажется, по византийскому настоянию, в договор было внесено римское quadrupli,по которому откры­тое воровство наказывалось вчетверо, т.е. возвращалась укра­денная вещь или цена ее и сверх того, в наказание, тройная цена вещи. По Русской же Правде, в наказание за воровство на­значалась не тройная цена украденной вещи, а особенная пеня, называвшаяся продажей. Настоящая статья Олегова договора, преследуя воровство, в то же время запрещает и наказывает почти одинаково с воровством насилие, совершаемое кем-либо под видом обыска, будто бы по подозрению в воровстве. Имен­но в статье сказано: «Ежели по подозрению в воровстве кто будет делать самоуправно обыск в чужом доме с притеснени­ем и явным насилием, или возмет, под видом законного обыска, что-либо у другого, то по русскому закону должен возвратить в трое против взятого».

Наконец, преследование преступников по русскому пра­ву, современному Олегу, не прекращалось и за пределами Рус­ской земли; закон требовал их возвращения и тогда, когда они успевали скрыться за границу, как прямо говорит 12-я статья договора: «Между торгующими руссами и различными прихо­дящими в Грецию и проживающими там, ежели будет пре­ступник и должен быть возвращен в Русь, то руссы об этом должны жаловаться христианскому царю, тогда возьмут такового и возвратят его в Русь насильно». Это настойчивое преследование преступников даже за пределами Русской зем­ли служит явным свидетельством могущества власти и закона в тогдашнем русском обществе.

Законы гражданские. Рассмотрев статьи договора, от­носящиеся к уголовному праву, или те законные меры, кото­рые русское общество употребляло против нарушения прав, признанных законом, мы теперь перейдем к статьям, указы­вающим на частное или гражданское право того времени,

т.е. рассмотрим те права, которые русское общество предо­ставляло своим членам по отношению друг к другу.

Здесь мы встречаем указание относительно прав на иму­щество. Владение имуществом, по тогдашнему устройству русского общества, тогда только почиталось правильным и заслуживающим общественное покровительство и законную защиту, когда имущество признавалось за владельцем по за­кону, как прямо говорит вторая статья договора: «Да часть его, сиречь иже его будет по закону». Но в чем состояла законность владения, из договора не видно; впрочем, для нас уже важно и одно указание на различие между владением законным и не­законным, ибо из него мы можем судить о благоустроенности тогдашнего русского общества и о силе закона.

Законное понятие о принадлежности имущества лицу, а не роду, в тогдашнем русском обществе уже было развито до того, что закон признавал отдельное имущество мужа и отдельное имущество жены и, в случае взыскания за преступление мужа, в удовлетворение поступало только мужнино имущество, а женино имение закон в таком случае признавал неприкосно­венным, как прямо сказано в третьей статье договора: «Ежели убежит учинивший убийство, и ежели он имеет достаток, то часть его, т.е. что ему принадлежит по закону, да возьмет ближний убиенного, но и жена убившего да удержит то, что ей принадлежит по закону». На отдельное имущество жены от мужнина имущества есть указания и в летописях; так Нестор, описывая браки в племени полян, говорит, что невесты несли за собой приданое; или говоря об Ольге, между прочим пишет, что ей принадлежал в отдельную собственность Вышгород: «Бе бо Вышгород град Волзин». Это, кажется, указывает на вено, которое муж давал жене в отдельную собственность от своего имения, ибо Ольга, псковитянка по происхождению, не могла иметь своим приданым Вышгорода, который находился в приднепровском краю. О вене ясно же упоминается при Вла­димире как о давнишнем обычае в русском обществе.

В одиннадцатой статье договора изложен тогдашний русский закон о наследстве, по которому в русском обществе

тех лет уже были известны два вида наследства: наследство по завещанию и наследство по закону. Статья договора пря­мо говорит: «Ежели кто из русских умрет, не распорядив­шись своим имением, или не будет иметь при себе своих, то имение его да отошлют к его ближним в Русь. Но ежели он по своему имению сделает распоряжение, то тот, кого он напишет наследником имения, да возьмет назначенное ему, да наследит имение».Закон о наследстве по завещанию ясно свидетельствует, что на Руси в Олегово время имущество принадлежало лицу, а не роду; ибо если бы имущество при­надлежало роду, то не было бы места для завещания: член рода не мог бы распоряжаться и отдавать в собственность по­сле своей смерти то, на что и сам не имел права собственно­сти при жизни. Наследство же по закону указывает на то, что родственные отношения и в то время то же имели значение, какое они имеют и теперь, т.е. что закон не отрицал права родственников на имение после умершего, ежели тому не противоречило завещание, оставленное умершим.

Законы государственные. Наконец, в Олеговом догово­ре мы находим несколько указаний на права лиц, вытекающие из различных отношений лиц к самому обществу, или вооб­ще на тогдашнее государственное право в русском обществе. Здесь самые важные указания мы встречаем во вступлении и первой статье договора. Именно вступление указывает нам на верховного властителя Руси, великого князя, на князей - его подручников, на светлых бояр и на всю Русь, подвластную ве­ликому князю. Первая статья также говорит о князьях, которых называет светлыми и властителями народа; далее десятая ста­тья упоминает о гостях и рабах. Таким образом, из их упоми­наний мы видим, что по отношению к обществу были особые права верховного властителя Руси, великого князя, потом осо­бые права князей- подручников великого князя, особые права бояр, высшего класса подданных, носивших название светлых бояр, особые права всех свободных людей, принадлежащих к русскому обществу и, наконец, значение невольников или рабов. В договоре, конечно, мы не находим полного определе­

ния прав того или иного класса членов тогдашнего русского общества, но уже само различие наименований, присвоенных каждому классу, намекает на различие прав, ибо ежели в языке образовались различные наименования, то это уже есть явный признак различия в значении и правах.

Впрочем, договор представляет несколько данных и для определения прав того или другого класса. Так Олег, великий князь Русский, называется властителем всей Руси - ему под­чинены и светлые бояре, и другие князья; в договоре сказано: «Мы от рода русского, иже послани от Олега, великаго князя Русскаго, и от всех, иже суть под рукою его, светлых бояр, похотеньем наших князь и по повеленью великаго князя наше­го, и от всех, иже суть под рукою его, сущих Руси». Здесь мы даже видим, что в сношениях с чужеземным народом распоря­жался не один великий князь, но имели голос также и другие князья, подвластные великому князю, бояре и вся Русь. Неко­торые думают, что само название великого князя не русское, туземное, а титул, присвоенный византийцами русскому го­сударю; но этому мнению противоречат именно византийцы. До нас дошел придворный византийский обрядник, писанный императором Константином Порфирородным, в котором пря­мо сказано, что государь русский в византийских официаль­ных грамотах титуловался просто князем, а не великим кня­зем. Вот подлинный титул, записанный в обряднике:«Грамота Константина и Романа христолюбивых царей римских князю русскому». Ясно, что в договоре Олега титул великого князя был домашний, а не византийский.

Далее первая статья договора называет властителями, владеющими народом, и низших князей, подчиненных Олегу; статья гласит: «Не вдадим елико наше изволенье, бытии от сущих под рукою наших князь светлых, никому же соблазну или вине». Но бояр договор нигде не называет властителями и оставляет за ними только титул светлости, благородства, особого почета в народе; отсюда мы можем заключить, что бояре не были властителями и не принадлежали к состоя­нию князей.

Десятая статья договора представляет нам данные для некоторого отделения прав, присвоенных тогдашним русским обществом сословию гостей; она говорит: «... аще украден бу­дет челядинрусский и жаловати начнут Русь, да покажется таковое от челядина, да имут и в Русь; но и гостье погубиша челядин; и жалуют, да ищут и». Здесь, как мы видим, гости противополагаются вообще другим руссам, приезжающим в Грецию; следовательно, признаются особым, отдельным со­словием, особым классом, со своими правами. А Игорев до­говор ставит гостей после послов и указывает на них, как на торговцев, отправляющихся с товарами в чужие земли; в до­говоре Игоря сказано: «А великий князь Русский и бояре его да посылают в Греки к великим царем греческим корабли ели­ко хотят со слы и с гостьми, ношаху ели печати злати, а гостье сребряни».

Наконец, девятая и десятая статьи договора дают неко­торые указания для определения состояния невольников, ра­бов, называвшихся тогда челядью. Так, девятая статья говорит, что невольниками были пленники, что они продавались как товар и проданные отсылались в разные земли, что Олеговы руссы вели большую торговлю невольниками и в этой торгов­ле не только продавали своих пленников, но даже скупали не­вольников в других местах. В десятой статье указывается на невольника как на вещь, на которую права хозяина были не­прикосновенны и охранялись законом - хозяин мог требовать своего невольника, где бы его ни отыскал.

Договор Игоря. Вторым памятником русского законо­дательства в первом периоде был договор Игоря с греками, написанный в 945 г. Хотя в этом договоре большей частью по­вторяется то, что уже сказано в Олеговом, но есть и некоторые изменения и указания на такие стороны тогдашнего русского законодательства, которых не заметно еще в Олеговом дого­воре. Разбирая договор Олега мы, конечно, не могли не заме­тить отсутствия в нем системы и перерыва между статьями. Причина этого заключается в том, что перед договором 911 года был заключен между русскими и греками словесный до­

говор 907 года. Договор этот, по всей вероятности, был весьма подробен и заключал в себе условия, касающиеся различных предметов. Быть может, договор этот и был записан если не в форме трактата, то в византийских хрониках, и мог еще сохра­няться в памяти народа, когда был заключен договор Олега. Но видя нарушение словесного договора, греки приступили к созданию письменного договора. Вот этим-то и объясняется, почему в договоре Олега не упоминается о некоторых статьях, вошедших в договор Игоря. Византийские хроники записали даже некоторые из условий словесного договора 907 года. В нашей летописи мы также встречаем известие об этом сло­весном договоре: «Олег же мало отступи от града, нача мир творити с царема грецкима, с Леоном и со Александром, по­сла к ним в град Карла, Гарлофа, Велмида, Рулава и Стемида, глаголя: “имете ми ся по дань”. И реша Греци: чего хощеши, и дамы ти. И заповеда Олег дати воем на 2000 корабль по 12 гри­вен на ключ; и потом даяти уклады на Руськия грады, по тем бо градом сидяху князи под Олегом сущи; да приходяще Русь хлебное емлют, елико хотяще; а иже придут гости, да емлют месячину на 6 месяц, хлеб» и пр. Греки подтвердили все усло­вия словесного договора, а потому они и не вошли в договор Олега 911 года. Итак, договор Игоря полнее, нежели договор Олега. Заметим касательно статей договора Игоря 945 года. Промежуток времени между 911 и 948 гг. был, само собой разумеется, значительнее, нежели промежуток между 907 и 911 гг. В это время некоторые статьи могли быть нарушены, а с другой стороны, и сами греки увидели невыгоды тех усло­вий, которые они заключили с русскими в 911 году, находясь под влиянием страха. Поэтому, хотя число статей договора и больше, и сами статьи подробнее, однако смысл их более или менее ограничивающий по сравнению с договором Олега 911 года. Не разбирая всех статей Игорева договора как или не относящихся к нашему предмету, или уже известных из до­говора Олега, мы пересмотрим только те, что указывают на не замеченные прежде стороны русского законодательства и общественного устройства.

1- е указание договора Игоря касается значения земщины на Руси. Так, на первой странице договора (Лавр. сп., стр. 24) мы встречаем целый ряд имен послов, отправленных в Грецию для заключения этого договора. Здесь, кроме послов от Игоря, от сына его Святослава, от княгини Ольги мы встречаем име­на послов от Сфандры, жены Улебовой, от какой-то славянки Предславы, от знаменитых дружинников и от купцов. Из этого видно, что в заключении договора участвовало все общество, что в делах общественных значение князя было ограничено и рядом с его властью рука об руку шла власть земщины.

2- е указание касается прав и положения русской женщи­ны. В договоре упоминаются послы от женщин - от Сфандры, жены Улебовой, и от Предславы. Из этого официального ука­зания мы видим, что женщины в тогдашнем русском обществе имели не только семейное, но и чисто гражданское обществен­ное значение. Общество признавало их не только как членов той или другой семьи, но и как членов целого общества, до некото­рой степени равных мужчинам. В этом указании заключается подтверждение 3-й статьи Олегова договора, в которой значит­ся, что жена могла иметь имущество отдельно от имущества мужа. В договоре Игоря упомянуто, что жена может иметь не только отдельное имущество, но может и распоряжаться им не­зависимо от мужа, потому что послы от Сфандры и от Предсла- вы могли быть не иначе, как по торговым делам; таким образом, мы находим здесь свидетельство не об одних только правах по имуществу, но и о личных правах женщины на Руси. Женщины римские и германские всю жизнь были под опекой: незаму жняя под опекой родителей, замужняя под опекой мужа, а вдовы под опекой сыновей. Русские же женщины, напротив, находились под опекой только до выхода замуж, а вступив в замужество, они освобождались от всякой опеки. Что таким независимым положением пользовались не только варяжские женщины, но и славянские, видно из того, что в заключении договора уча­ствовал посол от Предславы, конечно славянки, что можно за­ключить по ее имени. Кажется, с достоверностью можно ска­зать, что упоминаемая в договоре Предслава была вдова, ибо

о ее муже в договоре нет упоминаний, тогда как Сфандра пря­мо названа женой Улеба. А вдова в то время вполне занимала место мужа; мужнин дом становился ее собственностью и на­зывался ее именем. Она делалась главой семейства и, в этом значении признанная обществом, пользовалась многими пра­вами как прямой, непосредственный член общины. Это засви­детельствованное договором общественное значение русской женщины полностью согласуется со взглядом на женщину все­го последующего русского законодательства. Так, по Русской Правде женщина по смерти мужа делалась главой семьи, так что при ней семье не назначалось ни опекуна, ни попечителя; жена по смерти мужа по своему усмотрению управляла своим и мужниным имением и по возрасте детей не отдавала в своем управлении никакого отчета. А по законодательству, современ­ному Судебникам, жена по смерти мужа принимала на себя и обязанности мужа в отношении к обществу, поскольку они не противоречили ее полу; так, вдова даже несла воинскую служ­бу, конечно не лично, но высылкой в поход определенного (по ее имению) числа вооруженных людей.

3- е указание касается значения бояр. Среди бояр времен Игоря были такие значительные мужи, что посылали от себя особых послов вместе с княжескими. Так, в договоре упоми­наются послы: Улебог от Володислава, Прастень от Турда, Ли- биар от Фаста и др. Среди бояр, отправлявших послов, были и славяне, как, например, Володислав. Конечно, мы не можем признать этих бояр кем-нибудь вроде феодальных баронов за­падной Европы, потому что вышеизложенные исследования ясно доказывают, что феодализма у нас не было и не могло быть, но тем не менее нельзя не признать, что старейшие из бояр составляли сильную аристократию, имевшую свое значе­ние независимо от службы князю, ибо если бы значение бояр заключалось в одной службе, то боярские посольства не имели бы значения при посольстве княжеском. В следующем перио­де, когда значение бояр было ослаблено влиянием княжеской власти, мы уже не видим особых посольств от бояр, равно как и от других сословий земства. Так, во всех договорных грамо­

тах князей 2-го периода и в подлинных списках посольств мо­сковских государей нет нигде и упоминания об особых послах от бояр^[112]. Поэтому одно простое сравнение договорных грамот первого периода с грамотами второго периода ясно показывает большую разницу в общественном значении бояр в том и дру­гом периоде. Из трех договорных грамот первого периода нет ни одной, которая бы писалась от имени одного князя без уча­стия бояр; даже в самой краткой из них - в грамоте Святослава упоминается имя старшего дружинника Свенельда, тогда как все договорные грамоты второго периода, за исключением нов­городских, писаны от имени одного князя. Нельзя предпола­гать, что упоминание о боярах было внесено в грамоты первого периода греками для большего обеспечения договорных усло­вий, ибо, как мы знаем, греки не имели достаточных сведений о значении бояр на Руси. Доказательством этому может слу­жить так называемый «обрядник греческого двора» , состав­ленный императором Константином Порфирородным. В этом обряднике читаем следующее: «К владетелю России посыла­ется граммата за золотою печатью в два солида с следующим титулом: Граммата Константина и Романа, христолюбивых государей римских к князю России». Это была обычная фор­ма, принятая византийским двором в сношениях с русскими князьями, и в этой форме нет и упоминания о русских боярах, послание титулуется к одному только князю; из этого ясно, что византийцам не было известно важное значение бояр на Руси. Следовательно, упоминание о боярах в договорах первого пе­риода принадлежит не византийцам, а самим русским.

4- е указание касается значения купцов в русском обществе. Из договора видно, что купцы, так же как и бояре, участвовали вместе с князем в договорах с греками и отправляли от себя по­слов. Это свидетельство указывает на купцов не только как на особое сословие, но и как на людей, имевших в то время боль­шую силу в обществе. Во втором периоде, когда значение их, как и всех других сословий, уменьшилось, они не принимали никакого участия в договорах с иноземными государями. Так, смоленские грамоты, хотя они имели и торговые цели, напи­саны от имени одного князя без участия смоленских купцов, тогда как по всему тут следовало быть купцам, так как дело, главным образом, касалось их и по свидетельству грамоты 1229 года даже первоначально велось торговцами или купцами, как прямо сказано в грамоте: «Пре сей мир трудилися добрии люди: Рольфо из Кашеня, Божий дворянин и Тумаше Смольнянин, аже бы мир был до века». Это простое сравнение договорных гра­мот первого и второго периодов ясно показывает, что купцы в первом периоде пользовались высоким значением в русском обществе, какого они впоследствии уже не имели.

5- е указание (находящееся в 1-й статье и в заключении договора Игоря) свидетельствует о веротерпимости, которой отличалось русское общество времен Игоря. В договоре руссы разделяются на крещеных и некрещеных. В 1-й статье говорит­ся: «И иже помыслит от страны русския разрушити таку лю­бовь и елико их крещение прияли суть, да примут месть от Бога Вседержителя... а елико их есть не хрещено, да не имут помо­щи от Бога, ни от Перуна». (Лавр. сп., стр. 24). Подобное же указание находится в заключении договора, где говорится, что даже между русскими послами были христиане. Так, утверж­дая договор клятвой, русские послы говорят: «Мы же. елико нас хрестилися есмы, кляхом церковью святого Илии в сборней церкви и предлежащем честным крестом и харатьею сею... А не крещеная Русь полагают щиты своя и мече свое ноги, обручь свое и прочья оружья, да кленутся о всем, яже суть написана на харатьи сей» (Лавр. сп., стр. 27). Эта статья служит доказа­тельством того, что перед тогдашним русским законом все были

равны, к какой бы религии кто ни принадлежал^[113]. А это опять служит сильным подтверждением тому, что русское общество сложилось и развилось под влиянием общинных начал. Общи­на, принимая в свои члены всех без различия, не разбирая, кто к какому племени принадлежит, очевидно, не обращала внимания и на то, кто какую исповедовал веру, ибо при разноплеменности одноверие не представляет необходимого условия для вступле­ния в общество. При одноплеменности же, и особенно при родо­вом устройстве общества, разноверие решительно невозможно.

6- е указание свидетельствует о сосуществовании в пер­вом периоде письменных документов, выдававшихся прави­тельством частным лицам. Во 2-й ст. договора говорится о проезжих грамотах, выдававшихся князем послам и купцам, отправлявшимся в Грецию. В этой статье говорится: «Ныне же князь русский рассудил посылать грамоты, е которых пропи­сывалось бы, сколько кораблей послать, чтобы греки по этому знали, с миром ли приходят корабли». Очевидно, это была совер - шенная новость в тогдашнем русском обществе, ибо при Игоре же, как свидетельствует та же статья договора, вместо грамот употреблялись печати - для послов золотые, а для гостей се­ребряные. Но была ли заимствована эта новость от греков, мы не знаем, и в договоре не только не сказано, что это сделано по настоянию греков, но даже говорится прямо противное, т.е. что так рассудил сам князь русский. Что же касается употребления печатей, то это, кажется, было давнишним обычаем славян, ибо они употреблялись и у славян дунайских^[114].

7- е указание, заключающееся в 5-й ст. договора, содер­жит в себе уголовные законы Игорева времени о разбойниках и ворах. В статье говорится: «...ежели кто из русских покусит­ся отнять что-либо силою у наших людей и ежели успеет в этом, то будет жестоко наказан, а что взял, за то запла­тит вдвое, а также и грек примет ту же казнь, ежели то же сделает с русским» (Лавр. сп., стр. 25). Эта статья соот­ветствует Русской Правде, где сказано:«... за разбойника людие не платят, но вдадят его и с женою и с детьми на поток и на разграбление». Хотя слова договора «будет жестоко наказан» не определяют, в чем собственно должна состоять казнь, слова же Русской Правды «вдадят на поток и на разграбление» более определенны, тем не менее смысл того и другого закона оста­ется одним и тем же - строгое преследование разбойников. Сама же неточность и неопределенность статьи о разбойниках в договоре Игоря произошла от того, что наказания, опреде­лявшиеся разбойникам по законам Греции и Руси, были нео­динаковы в частностях. В Греции в то время были в большом ходу и уважении пытки, которых мы не видим на Руси до XVI в. Но в общих чертах законы о разбойниках в Греции и Руси были одинаковы - и в Греции, и в Руси разбойники наказыва­лись жестоко. Поэтому обе договаривающиеся стороны и не нашли нужным определять подробно, какому наказанию сле­дует подвергать разбойников, а условились только об одном, чтобы разбойники были жестоко наказываемы, так как вообще требовали того законы Греции и Руси: «И то показнен будет по закону греческому, по уставу и закону русскому» (Лавр. сп., стр. 26), сказано в договоре. Та же статья договора содержит закон о ворах. Сравнивая закон о ворах по обоим договорам, мы находим, что в Игорево время этот закон подвергся зна­чительной перемене. Вместо римского quadrupli (вчетверо), которое положено по Олегову договору, по Игореву договору вор обязывался платить только вдвое, т.е. возвратить украден­ную вещь с придачей ее цены, или же, если сама вещь не могла быть возвращена, - отдать ее двойную цену. К этим указаниям Игорева договора об уголовных законах того времени нужно

присоединить свидетельство летописи Нестора о том, что в Игорево время назначалась особая вира с разбойников, кото­рая определялась на оружие и на коней князя.

Вот и все законодательные памятники 1-го периода, кото­рые сохранились до нашего времени. Были ли другие писаные законы в то время, этого мы не знаем; по всей вероятности, их не было, и обычное право вполне заменяло право положительное.

Официальные бумаги. В дополнение к полному изучению истории законодательства, необходимо изучение официальных бумаг, употреблявшихся в то или в другое время. Официальные бумаги составляют необходимую часть законодательства и слу­жат указанием тому, как закон приводится в исполнение и как прилагается к тому или другому случаю. Но, к сожалению, до нас не дошло ни одной официальной или деловой бумаги перво­го периода, кроме договорных грамот князей с греками.

По всей вероятности, официальные или деловые бумаги как документы того или другого права между частными лица­ми или как выражение повелений правительства существовали на Руси и в первом периоде, по крайней мере, начиная с Олега и Игоря. Славянские письмена, изобретенные Кириллом и Ме­фодием для Моравии и Болгарии, были известны на Руси уже при Олеге, лучшим доказательством чему служит Олегов дого­вор с греками, который не имел бы места, ежели бы славянские письмена не были в употреблении на Руси. Притом в договорах прямо упоминается о некоторых деловых бумагах. Так, в Оле­говом договоре упоминается о духовных завещаниях, которы­ми руссы назначали себе наследников и распределяли имение на случай смерти; завещания сии, по свидетельству договора, именно писались: «...кому будет писал наследита именье». А в Игоревом договоре в числе условий постановлено, что русский князь обязывается давать отправляющимся в Грецию руссам грамоты с указанием количества посылаемых кораблей. Веро­ятно, в первом периоде были и другие деловые бумаги, но в настоящее время мы не можем знать ни форм, в которых они писались, ни всех случаев, в которых право утверждалось де­ловыми бумагами или писанными документами.