Острожный Брут

Раз около полудня наш острог сильно волновался: до него долетел слух, что высланных на работу арестантов по­били солдаты. Дело было так.

В городе ждали какого-то ревизора; городское началь­ство распорядилось высылать арестантов на работы для насаживания какого-то искусственного садика, должен­ствовавшего быть декорацией затхлых и грязных канав, ко­торые надо было прикрыть от почтенного гостя.

Арестантам обещали сначала плату и в первый день дали по три копейки; во второй полицеймейстер купил на артель несколько десятков калачей и молока; на третий, однако, всякая плата прекратилась. Работая без копей­ки денег целые дни, арестанты начали роптать. Раз они, проработав с 4 часов утра до 3 пополудни, начали про­ситься в острог обедать; конвой и квартальный их не от­пускали. Началась перебранка и принуждение. На случай ехал мимо дежурный по караулам; унтер-офицер подошел к нему и начал жаловаться на арестантов. «Прикладами их, шельмов!» - прикрикнул для страха арестантов ста­рый капитан и, успокоившись, поехал дальше. Арестанты продолжали требовать, чтобы их отвели в острог. Через полчаса проехал мимо батальонный командир, возвра­щаясь из гостей домой. «Что такое?» - крикнул он. Ему сообщили. «А пуля?!» - взвизгнул он, взглянув грозно на арестантов, и уехал. Арестанты принялись опять за дело, но вяло, нехотя: они негодовали. Скоро снова на­чался спор, и несколько рабочих бросили лопаты; конвой решился бить ослушников прикладами и тесаками. Скоро их подвели к острогу. Караульный офицер, выскочивши из кордегардии, испугался бунта и приказал зарядить ружья и окружить приведенных, причем разгоряченные унтера опять нанесли несколько побоев. Когда избитые вошли в острог и огласили его жалобами, это произвело страшное впечатление на возбужденную острожную общину. «А, так нас бить?!» - заревел острог и затем рассыпался по двору группами. Все загудело негодованием; лица пылали злобой; руки дрожали; слышались брань, угрозы; самые радикальные и решительные советы подавались со всех сторон.

- Да что: взяться за нары! - кричали одни.

- Смотрителя кирпичом! Офицера в коридоре приду­шить! - слышалось кругом.

Острог волновался, как море; я его никогда таким не видывал. Знакомых арестантов я не узнавал. Я встретил каторжного Вагина; он дрожал. «Что же из этого шума выйдет? - сказал я, - ведь скажут, что в остроге бунт. Вы бы это разъяснили». Вагин был опытный и благоразумный каторжный и держался крайне умеренной партии. «Не в том-с, - отвечал он мне, - дело, а в том, что в последнее время дурную привычку с нами взяли всякую несправедли­вость чинить: видят, что острог смирен, вот и крутят. Ведь в других местах. я вот, знаю случай. И смотрителя, и офицера за это. у!!! Они этого не понимают. Ведь мы ка­торга! Что с нее возьмут? Мы за свои права стоим-с. Ста­рые каторжные жизни не пожалеют».

- Да ведь будут военным судом судить!

- Во-первых, никого не отыщут-с, а суди всех. При­том, когда высшее начальство приедет, дело лучше раз­берут. Я и теперь говорю, надо требовать жандармского. Требуй да и конец!

- Но ведь вас усмирят?

- За что же-с? мы ведь не вырываемся из острога; мы просим только нас выслушать по закону, потому как мы обиду терпим.

Замечательно, что в большинстве бунтов требования арестантов всегда опираются на легальную почву: они же - лают видеть только высшее начальство, но так шумят или галдят, что это принимается большей частью за бунт или за его предвестие.

В этих случаях арестанты считают себя совершенно правыми, и все относят к произволу смотрителей, который они привыкли видеть везде. Сознавши раз, что они правы, арестанты готовы постоять за эту, по их мнению, правду. В то же время они понимают, что в этих случаях все-таки затронут их общий интерес. Вот почему каторжная общи­на в минуты опасности ближе чувствовала солидарность: дело считалось общим, и при случае за него находились смелые борцы.

Я слышал, как громко хлопали двери и как собира­лись сходки. Ни одного сторожа не было в остроге.

- Это Николашка! - сказал мне мой спутник, - он тут недаром. - и опять пошел к толпе арестантов.

Скоро он воротился назад задумчивый и сказал:

- Я так и думал: у Николашки в рукаве был нож.

Когда мимо нас проходили арестанты, я взглянул на Ни-

колашку. Это был сухощавый черкес; белки его были кровя­ные; он шел как-то подергиваясь. Мы пошли молча в острог.

- Вы знаете Николашку? - спросил меня через не­сколько минут староста.

- Нет.

- Это сорвиголова! Я его знаю с Кавказа, так как я сам оттуда. Он был замиренным черкесом. Приглашенный раз казаком в гости и выпивши немного вина, он чем-то обиделся, выдернул шашку, хотел хватить по казаку, но отрубил ему только ухо. Его сослали в киевские, кажет­ся, арестантские роты. Он был чрезвычайно озлоблен, а в арестантских ротах и еще больше ожесточился. Через не­делю по прибытии он уже убил притеснявшего его унтер- офицера. Его прогнали сквозь строй, увеличили вдвое срок работ и приковали к тачке. Это окончательно ожесточило его. С тех пор он так остервенился, что достаточно было арестантам сказать: «Николашка, убей такого-то из началь­ства», - и он бил. Так он убил до восьми человек, в том чис­ле и офицеров. Когда ему нечем было бить, - прикованный за обе руки, он действовал тачкой. Николашку каждый раз наказывали сквозь строй и переводили в другие роты. Я слышал, что когда в одном месте осматривало арестантские роты какое-то важное лицо, Николашку, прикованного к цепи, взорвало. «Что твой закон! - крикнул он, - твой за­кон.» - и он пустил страшную брань. Его приказали на­казать, но мера истощилась: он был бессрочный. Какой-то начальник арестантских рот, чтобы отвязаться от такого опасного, бешеного арестанта, который постоянно поку­шался убить кого-нибудь, стал вместе с доктором просить и убеждать Николашку вести себя смирно хоть полгода, и под этим условием обещался выпустить его за болезнью в ссылку; Николашка укрепился, продержался полгода, не убивши никого, и его выпустили по болезни на поселение в Сибирь.

Таков был этот острожный Брут, вступившийся за аре - стантскую общину, хотя лично он тут ничем не был затро­нут и на работу не ходил. Когда в камере у него товарищи отняли нож, убеждая его не горячиться понапрасну, он бро - сил его на нары и крикнул: «Я знай их! Бери башка!»

В этом слове выразилась вся мысль Николашки: он этим хотел выразить, что готов отдать свою голову; пусть ее возьмут, а он поставит на своем.

Такие характеры между каторжными - не редкость. Необыкновенная страстность придает им страшную жи­вучесть, несмотря на все испытания. Эту натуру, сухую, жилистую, кажись, не могли сокрушить никакими палка­ми; но зато Николашка совершенно покорялся при мир­ных занятиях и когда его не тревожили - это доказала его жизнь на поселении.

Острог к вечеру совершенно замолк и успокоился: бла­го его не беспокоили; арестанты беззаботно улеглись спать, а наутро уже бросили эту историю.

Вечером вошел к нам, в «дворянскую», караульный офицер побеседовать.

Я припомнил, что этот добродушный человек мог быть сегодня жертвой вследствие своей бестактности.

- Отчего вы не вошли во двор, когда вас звали? - спросил я его.

- Я хотел, да меня окликнул зачем-то смотритель.

Я понял, что этого человека спасла только случай­ность.

X.