Жиган

Как-то вечером я сидел у решетки моего окна, смо­тря на унылый, поросший мелкой травкой острожный двор. Легкие тучки неслись по темнеющему небу. Ветки зелени качались за белой высокой стеной и напоминали о лете.

Пелась популярная в остроге песня разбойника Латы­шева - прощанье с жизнью и родиной:

Теперь бы я помчался к родной стороне,

С друзьями б повидался. -

залился голос и вдруг разразился такими плачущими, то­скующими нотами, что глубоко потряс весь острог, и без того грустно настроенный.

Арестанты чутко прислушивались к этой песне, и, ког­да звук последней ноты ослабел и замер в воздухе, острог разразился громкими восторгами.

- Молодец, Ваня! Душа человек! Валяй еще! Вань­ка, повтори! Серебряков, спой еще ее! - галдели с разных окон острога.

В одном из этажей высунулась голова молодцеватого парня, тряхнула кудрями и залилась снова. Эффект был чрезвычайный! Повторивши, певец перешел к более весе­лым и удалым мотивам фривольных острожных песен.

На другой день я встретил нашего певца на дворе острога. Это был красивый парень, с широкой грудью, с румянцем на лице, с закрученными молодецки усами, с примазанной маслом головой. Он имел претензию на франтовство и лоск, в противоположность плохому до­нельзя серому кафтану, который он форсисто закидывал на одно плечо, донельзя коротким холщовым штанам и огромным, стоптанным, надетым на босу ногу «котам», с которыми невообразимо как он справлялся.

Зашла речь насчет его песен.

- Что же-с, надо как-нибудь скуку препровождать в нашем монастыре, - говорил, шаркая туфлями, певец.

- Давно вы здесь, в остроге? - спросил я.

- Третий год нахожусь в заключении.

- Что же вы делаете здесь: ремесло какое, занятие у вас есть?

- Играю-с, - почтительно, но развязно ответил певец.

- То есть как играете? - спросил я, несколько озада­ченный такой профессией.

- Да в карты-с.

- Это и занятие?

- Это одно и занятие-с.

С тех пор, заприметив хорошо певца, я постоянно встречал его в остроге. Он был всегда боек, весел, щего­леват, мазал волосы, крутил усы и шаркал немилосердно туфлями на босу ногу. Целый день он был в занятиях - то­ропливо бегал на кухню или в «майдан», хлопотал около казенного пайка хлеба, так же быстро продавал ее и не­медленно проигрывал, толкался по коридорам, затем ле­тел повидаться с какой-нибудь любезной на женской по­ловине, где всегда толпились кучи арестантов-щеголей и «любезников». Здесь он отпускал комплименты и разные остроты. Никто не выдумывал острожным дамам лучших «бо-мо», никто лучше не волочился, как он. Вечерами он услаждал острожную публику своим звонким тенором, а ночь напролет играл в карты, проигрывая все, что мог. Звали его за его бойкость «крученым», а настоящую свою фамилию он объявлял Серебряковым.

- И что это вы играете, от скуки, что ли? - спросил я, встретивши раз его проигравшимся до нитки.

- Нет-с; больше бедность заставляет, так как здесь ко­пейку негде получить. - говорил он. - Теперь возьмите, сударь, сами знаете, какие у бродяги деньги; вот ведь все на мне-с. - он показал на свой живописный костюм.

- Что же вас, поселенцев, больше бродяжить заставляет?

- Гм! Как что-с? Зачем же меня сослали в эту «Сибирь немшоную?» И чем я здесь теперь заняться должон-с? Поло­жим, в Расее я находил кусок хлеба. Я «кубовщиком» на Ма- карьевской ярмарке служил, половым был-с, разносчиком товаров: деньги наживаешь и живешь в свое удовольствие.

- Да в бродяжничестве-то чем лучше? - заметил я.

- Что же-с: я там все-таки сам себе хозяин; хоть и под кустом, да вольный человек. Хочу - лежу, хочу - сплю, а то в деревнях и покучу на славу!

- Ну, а где деньги-то на это достанете?

- Эх! умному бродяге не достать денег! - заметил он, вскинув гордо волосами. - На выдумки пускаемся, сударь, лекарством, волшебством, колдовством промышляем, му­жиков обделываем, да еще нам же кланяются.

- Ну, а вы-то что делали?

- Я монетчик, и за это сужусь-с.

- И хороший монетчик? - хотел я ознакомиться с этим производством.

- Нет-с: не умею! - ответил Серебряков, улыбаясь.

- Как так?

- Да зачем же уметь-с? Ведь это только мужики ве­рят. Они здесь ужасные охотники до фальшивых денег, - разъяснял мне Серебряков. - Вот найдешь такого мужика- охотника и заберешь у него на матерьял рублей 30-50, как удастся, начнешь ему мазать что-нибудь на бумаге, а потом и латата задашь (т. е. убежишь), а то поедешь с ним в го­род, будто матерьял закупать. Деньги в кармане; выйдешь на базар; затерся в народе, да и поминай, как звали! Бывает, что гонятся за нами; так я раз что сделал. Вижу, мужик не отпускает меня. Я, бац, подхожу прямо к полиции, вижу, мужик стоит издали. Я и давай ему махать рукой, чтобы подъезжал, а сам стою с солдатом у ворот, разговариваю. Увидал это мужик, повернул лошадей, давай удирать, а мне того и нужно!.. На все это надо иметь сноровку и опять вольный дух. В деревнях так и живешь в свое удовольствие: знай, из одной деревни в другую щелкай![115]

- А ведь вот попадаетесь же в острог. - снова воз­разил я.

- Что же тут? Только осудишься, - с видом опытного человека продолжал Серебряков, - ну, посидишь год, два, а как пошел в завод, так и уходишь.

- И неужели этак целую жизнь вы будете по острогам ходить?..

- Да нельзя-с; иначе ничего не поделаешь! Так уж, видно, нам на роду написано! - фатально прибавил он. - Хе, хе, хе!.. позвольте папиросочки-с.

Казалось, Серебряков нимало не унывал: он как буд­то свыкся с своей обстановкой, лучшего ничего не ожидал и был вполне доволен своей сферой. Несмотря на нищету, голод и проигрыши, он не падал духом и жил от игры до игры. Таких игроков в остроге называют жиганами. Про­горелые, т. е. проигравшиеся, они играют на пайки хлеба, на порцию казенных щей. Терять им более нечего, доро­жить нечем; поэтому они все были беспечальны, и луч­шим типом веселости и ухарства был у них Серебряков. Я не знаю, бывало ли ему когда-нибудь скучно и грустно, и выходил ли он когда из шутовской своей шкуры. Если и находило на него что-нибудь подобное, то как будто невзначай. Взберется он в верхний этаж, присунется к окошку, взглянет вдаль на город, на церкви высокие, на голубое небо и вольно несущееся облако, - и вдруг за­льется песней, и сердечные ноты запоют и заплачут в его голосе; но прошла минута, и где-нибудь он уже пляшет, бьет в шайку, как в бубен, поет развеселую песню и шле­пает туфлями, или фигурирует перед окнами женской по­ловины, взывая:

- Фф-ю! Павлинька!

VII.