ПО ДЕЛУ O ПОДЛОГЕ РАСПИСКИ B 35000 РУБЛЕЙ СЕРЕБРОМ OT ИМЕНИ КНЯГИНИ ЩЕРБАТОВОЙ

Второго марта 1880 г. титулярный советник Петр Торчаловский подал в с.-петербургский ок­ружной суд прошение о взыскании с княгини Анны Григорьевны Щербатовой 35 000 рублей, по домашнему обязательству.

B заявлении, поданном 26 марта в с.-петербургский окруж­ной суд по поводу прошения Торчаловского, княгиня Анна Гри­горьевна Щербатова объяснила, что она никогда и никому ника? ких расписок не выдавала и тем более не могла выдать расписки Торчаловскому, который несколько лет тому назад удален был ею от управления ее имением в Черниговской губернии за неблаго­видные поступки, а впоследствии хотя и был принят в управля­ющие ее домом в С.-Петербурге, но вторично удален за злоупот­ребления. Признавая как самую расписку, так и подпись на ней, если таковая имеется, подложной, княгиня Щербатова просила суд перенести дело для расследования в порядке уголовном.

Обвиняемый Торчаловский, не признавая себя виновным в подлоге подписи княгини Щербатовой или в склонении ее к под­писанию обязательства посредством обмана, объяснил, что знал покойную княгиню Щербатову еще с 1849 года, когда она была посаженой его матерью. C 1859 года он управлял ее имением в Черниговской губернии, но, не получая от княгини вознаграждения за труды свои, должен был оставить управление ее делами. B 1869 году он познакомился с покойным мужем ее, князем Щер­батовым, содержавшимся тогда в доме неисправных должников, и по делам его снова вошел в сношения с княгиней Щербатовой, которая пригласила его к управлению ее домом.

Обвиняемый крестьянин Павел Аверьянов, не признавая себя виновным в лжесвидетельстве, показал, что в продолжение двух лет проживал в доме, княгини Щербатовой дворником и подтвер­дил вполне, во всем относящемся до него, показание Торчалов­ского с той лишь разницей, что чернильницу подавал княгине Щербатовой че он, а сам Торчаловский.

Присяжный стряпчий Мечислав Бартошевич показал, что в феврале месяце 1870 года Торчаловский обращался к нему с просьбой пособить ему во взыскании с княгини Щербатовой J35 000 рублей. Будучи поверенным по делам княгини Щербатовой, он, Бартошевич, отказал Торчаловскому и передал об этом при свидании княгине Щербатовой. Она сказала ему, что никогда и никаких никому расписок не выдавала, и при этом удивлялась тому, каким образом дворник мог быть свидетелем на каком-либо ее документе, так как он никогда не входил в ее комнаты. Вместе с тем она объяснила, что странно было бы думать, чтобы она могла подарить Торчаловскому 35 000 рублей в благодарность за то, что он много раз ее обманывал. Ha вопрос его, Бартошевича, не подписала ли она такой расписки вместо другой бумаги, кня­гиня Щербатова сказала ему, что Торчаловский несколько раз подавал ей к подписи бумаги по управлению домом. Петр Михай­лович Майков, столичный мировой судья, показал, что о расписке Щербатовой в 35 000 рублей узнал первоначально от письмово­дителя своего Залеского; затем, по приглашению Бартошевича, сам был у княгини Щербатовой. Она была очень изумлена по­ступком Торчалѳвского и удостоверяла, что никаких денежных обязательств никогда ему не выдавала. Письмоводитель Майкова, Матвей Залеский, объяснил, что Торчаловский при свидании с ним в канцелярии мирового судьи хвалился тем, что обманул княгиню Щербатову, дав ей подписать расписку под видом дру­гой бумаги. Показание это подтвердил Илья Попырев, служивший вместе с Залеским в канцелярии мирового судьи. С.-Петербург­ский купец Иван Бондырев, заведовавший до Торчаловского домом княгини Щербатовой, показал, что обвиняемый Павел Аверьянов при нем еще служил дворником в доме Щербатовой.

B связи с этой распиской и письмом Аверьянова характер отношений Торчаловского к Аверьянову выясняется еще запиской, ко­торая отобрана была полицейским служителем Шкеневым от Торча­ловского при сопровождении его под арест и представлена смотри­телю полицейского дома. Записка эта заключалась в следующем: «Милая Соня! Я арестован и отправлен в Рождественскую часть. Съезди к Павлу и скажи, чтобы он показал о расписке в 700 руб­лей за поездку из деревни, прочее же так, как было. Он живет у

Николы, угольный дом. Скажи Павлу, чтобы он твердо стоял, что показал. Сегодня побывай у Павла».

Вдова чиновника Мария Константинова, спрошенная на след­ствии, показала, что проживала у покойной княгини Щер.батовой в продолжение восьми лет.

Спрошенная, по заявлению Торчаловского, дочь чиновника Ан­на Коханеева показала, что в 1870 году, по совету жены Торча­ловского, она обращалась к княгине Щербатовой с просьбой о по­собии, но Щербатова, отказав ей в просьбе, отозвалась о Торча- ловском в следующих выражениях: «Негодяй, мерзавец! Я не с

тем^подписала, чтобы он подал при моей жизни, но после смерти моей». Спрошенные по поводу этого показания бывший поверен­ный княгини Щербатовой Бартошевич и проживавшие у Щерба­товой в 1870 году баронесса Мария Энгельгардт и Елисавета Ми- них показали, что они.никогда не встречали Коханеевой в доме Щербатовой.

Эксперты, производившие сличение подписи княгини Щерба­товой на расписке, представленной Торчаловским ко взысканию, нашли, что подпись на расписке имеет сходство с ее несомненными подписями.

Вследствие вышеизложенных обстоятельств титулярный со­ветник Торчаловский и крестьянин Павел Аверьянов были преданы суду по обвинению: Торчаловский — в том, что, воспользовавшись неумением княгини Щербатовой читать писанное, дал ей подпи­сать вместо относящейся к управлению домом бумаги составлен­ное им в свою пользу от имени ее денежное обязательство и- это подложное обязательство представил затем в суд ко взысканию, и Аверьянов — в том, что, зная о таком происхождении этого обя­зательства, удостоверил действительность его своей подписью в качестве свидетеля-очевидца.

Заседание петербургского окружного суда с участием присяж­ных заседателей поэтому делу происходило 19 октября 1871 г. под председательством товарища председателя Якоби. Защищали Торчаловского — присяжный поверенный Потехин, Аверьянова — присяжный поверенный Ордин.

На судебном следствии, между прочим, свидетель Бартошевич ікжазал, что жил в доме княгини, часто бывал у нее, занимался ведением ее дел, и домашний быт и характер ее были ему хорошо «звестны. Между ними происходили частые ссоры вследствие того, что княгиня Щербатова, как женщина малообразованная, позволя­ла себе в отношении его разные неуместные выходки; случалось, что он не бывал у нее по два-три месяца. Он слышал, что княгиня была самого простого происхождения. 13 лет она бежала из Моск­вы и, как хорошенькая девочка, понравилась встретившемуся ей в дороге малороссийскому помещику Иваненко, который взял ее к fce6e и впоследствии женился на ней. Образования она не получила никакого и до самой смерти не умела читать написанного, так что при подписании каких-нибудь бумаг постоянно давала их прочиты­вать кому-нибудь из окружающих; писать она умела только: «А. Г. Барышникова», так что по выходе за Щербатова ей очень трудно было привыкнуть подписываться своей новой фамилией. Княгиню постоянно окружали приживалки, с которыми она часто ссорилась, прогоняла их и заменяла новыми; только одна Констан­тинова жила 8 лет. Скупость ее доходила до смешного >и даже до гадости; из боязни быть обсчитанной она сама покупала молока на две-три копейки. Приживалок своих она ничем не награждала и даже не платила ему, Бартошевичу, за ведение дел; только за взыскание 169 000 рублей она дала ему квартиру в своем доме, стоющую 3000 рублей в год. Щербатову довольно часто посещали и родные, и знакомые ее вследствие того, что она распустила слух о своем громадном состоянии, делала же она это с целью выйти замуж за князя. При выходе ее замуж за Щербатова ей было 77 лет, а ему 28. Ee не хотели сначала венчать по непредставлению ею метрического свидетельства, но она пошла на исповедь, показа­ла, что ей 45 лет, и после этого была обвенчана с Щербатовым. Бартошевич был шафером у княгини и вез ее из церкви, так как муж не хотел с нею ехать. Князь женился на Барышниковой потому, что имел очень много долгов и предполагал у нее'огромноесостоя- ние, но долги его, простиравшиеся до 300 000, оказались превыша­ющими состояние жены. Вскоре после свадьбы Щербатову начали осаждать кредиторы. Она сначала ассигновала на уплату долгов мужа 5000, потом 10, 30, наконец 80 000, но затем, видя, что князь продолжает делать долги, а средств ее на уплату их не хватает, она прекратила удовлетворение его кредиторов. У нее оставалось еще тысяч на 30—40 брильянтов, но ей было трудно с ними рас­ставаться. B январе 1869 года она пригласила к себе докторов на консилиум и те объявили, что у нее «семь» болезней и что она мо­жет прожить только до вскрытия реки. Действительно, в марте месяце она почувствовала себя чрезвычайно трудно, а в апреле умерла. Перед смертью и во время самой смерти ее окружали баронесса Энгельгардт, девицы Миних и Власова и кухарка. Koxa- неевой Бартошевич никогда не видал у Щербатовой. Отношения княгини к Торчаловскому были следующие: в 1849 году она, же­нив его на своей крестнице, была его посаженой матерью и поме­стила его у себя, отдав ему комнату за кухней. Вскоре после этого он был удален за то, что не хотел по приказанию княгини сходить в конюшню поторопить запряжку лошадей. После того ввиду его крайнего безвыходного положения она послала его управляющим в Черниговскую губернию, где он пробыл с полгода и удален был от должности вследствие того, что родные стали писать ей, будто бы Торчаловский продавал лес и вообще расстраивал ее дела. B 1869 году Торчаловский явился к ней снова в качестве поверенно­го ее мужа, стал ходить к ней чаще и убедил ее поручить ему управление ее домом, на что она решилась на том основании, что, будучи на глазах у нее, он не в состоянии будет ее обманывать.; B бытность Торчаловского управляющим домом она часто жалова­лась, что он мошенничает, но это же самое она говорила и про всех, так как относилась вообще ко всем очень недоверчиво.

Письмоводитель мирового судьи 29 участка Залесский пока­зал, что Торчаловский, придя к нему однажды в камеру, на воп­рос его: «He обманула ли его княгиня?»— вынул из кармана доверенность на имя Полетаева, которому он поручал взыскать с Щербатовой 35 000 по расписке. При этом Торчаловский рассказал ему,ѵчто, поставив за дверьми свидетелей, которые бы видели, как княгиня будет подписывать, он подал ей подписать эту расписку в 35 000, вместе доверенности, сказав, что по старой доверенности ему не выдают более исполнительных листов. Сообщив ему это, подсудимый просил никому не говорить и обещал поделиться C ним по получении денег. Торчаловский говорил с ним на ты, но дружбы между ними никакой не было, а знаком с ним был так же, как и со всеми поверенными, часто бывающими в камере мирового судьи. Передавая о своей проделке с Щербатовой, подсудимый был совершенно трезв. Это произошло, кажется, 3 марта, причем Торчаловский показывал доверенность, которую он нес Полетаеву и которая, по словам его, была в этот же деньзасвидетельствованау нотариуса. Обо всем этом Залёсский на следующий день рассказал мировому судье, который спросил еще Попы'рева, также присутст­вовавшего при рассказе Торчаловского, и на другой день написал об этом товарищу прокурора.

Мария Константинова, служившая ключницей у Щербатовой, при перекрестном допросе объяснила, что в продолжение восьми лет была первым лицом у княгини, которая, если случалось давать кому рубль, то непременно ей рассказывала, да и не ей одной, а всем, кому приходилось. Покойная до того была расчетлива, что когда дйвала 15 копеек на 2фунтамуки и ейнетотчасжеотдавали грош сдачи; то она непременно спрашивала свидетельницу: «Ма­руська, а ты мне грош-то не отдала сдачи; поди, принеси». B фев­рале месяце 1870 года, сильно заболев, свидетельница была увезе­на в больницу, где пробыла до мая. Жалованья от княгини она никакого не получала; кое-когда та дарила ей на платьице, во всеґда обещала не оставить ее- после смерти и записать на нее 5000 рублей; не исполнила же потому, что перед смертью княгини ей сказали, что свидетельница умерла в больнице. Торчаловский долго не ходил к княгине из-за того, что, управляя ее имением, построил без разрешения ее дом из ее леса и продал какие-то тру* бы. Потом вдруг однажды княгиня получила от него письмо, где юн называл себя поверенным по делам князя и спрашивал, когда может явиться. Княгиня ничего ему не отвечала и велела даже бро­сить письмо, ноТорчаловский спустя несколько времени явился сам и объяснил княгине, что нужно 35 000, чтобы потушить все долги князя. После этого княгиня, недовольная своим управляющим Бон- дыревым, отдавшим без ее позволения квартиру, согласилась взять Торчаловского управлять своим домом и дала ему квартиру. Bo время его управления покойная княгиня часто говорила ей: «Ма­руська, у меня жильцов полный дом, а денег нет». Кроме того, она жаловалась, что Торчаловский вглядывается, когда она пишет, как будто хочет копировать, и боялась, что он замышляет что-нибудь недоброе. Грамоте покойная знала худо; если держала в руках бумаги, так только для «проформы», а читала еще хуже. Bo вре­мя нахождения свидетельницы в больнице к ней приезжала жена Торчаловского, привезла ей шубу и перевезла ее к себе на Петер­бургскую сторону; она была еще так слаба, что ее вели под руки, так как сама она не в состоянии была идти. Ha другой день после переезда ее к Торчаловским она увидела у них дворника Аверьяно­ва, усевшегося против нее у стола, что ее сильно оскѳрбило и встревожило, так как Аверьянов постоянно прежде стѳял перед нею навытяжку. После ухода дворника Торчаловский отзывался о нем, как об очень умном человеке, говоря, что не мужиком бы ему следовало быть, и тут же дал ей переписать письмо, состав­ленное Торчаловским и писанное будто бы ею из больницы. He будучи в состоянии по болезни уйти от Торчаловских и живя у них из милости, она должна была исполнить требование Торча­ловского. По выздоровлении она просила отдать ей письмо, но под­судимый не хотел об этом и слышать, говоря, что денежки его, что 35 000 он наверно получит, и что если она посмеет заявить о том, что он заставил ее написать письмо, то все обрушится на ее голову. Письмо помечено 17 марта, а в это время она была в боль­нице и никак не в состоянии была писать; писала она письмо с черновой, составленной Торчаловским, а если не понимала некото­рых слов, то он ей сам диктовал; что именно говорилось в письме, она не помнит, так как была в то время сильно встревожена, но знает, что там упоминалось о 35 000. Если княгине случалось что- нибудь подписывать, то она давала прежде прочитать находившей­ся При ней постоянно девице Власовой, которая прислуживала кня­гине, мела пол, подавала зубы чистить. По выходе за князя Щерба­това покойная продолжала подписываться старой фамилией и, ког­да ей замечали это, то она говорила, что надо еще приготовиться писать новую, и месяца три училась у Власовой подписываться княгиней Щербатовой. C Торчаловским она часто ссорилась, назы­вала его в глаза и за глаза мошенником, раскаивалась, что взяла его опять в дом, да еще и благословляла er,p. Князь приезжал к княгине из долгового отделения несколько раз, но потом княгиня

разгневалась на него за то, что она купила ему шубу, а он ее ку­да-то девал. Каким образом они потом помирились — ей не извест­но, так как она была в то время в больнице. Аверьянов служил очень честно, княгиня любила его и доверяла ему; когда рассердится на Торчаловского, то поручалаАверьяновусобиратьденьгииговорила: «Павел, ты честный человек, я тебе больше верю, чем этому мо­шеннику, ты меня не обманешь». B день свадьбы у княгини пропала подвеска из серьги в карете или другом месте — неизвест­но; дворник нашел и отдал ей один брильянт, чем она осталась очень довольна. Дворник постоянно приходил в комнаты и когда княгиня и фамилией. Имея молодого и цветущего мужа, носящего громкий титул и почти безвыходно пребывающего в долговом отделе­нии, княгиня обладает довольно большим состоянием, но не пользуется ни одним из удобств, даваемых большими ср.едствами; она проживает в среде приживалок, ком­паньонок и разных приближенных старушек, которые льстят ей, пользуются крохами, падающими с ее скуд­ного стола, и терпеливо облепили ее со всех сторон в на­дежде на будущие блага. Княгиля подвержена, по сло­вам Бартошевича, «семи болезням», но любит наря­жаться,— хвастаетсяи величается своими брильянтами, как ребенок игрушками, постоянно преувеличивая их стоимость. Ho в то же время, облеченная в свои наряды и брильянты, она требует грошей от своей дОверенной «Маруськи», и сама покупает молоко, которое хранит у себя в спальне, боясь, чтобы ее не обсчитала ключни­ца. Соединение мелкой скаредности и скупости, доходя­щей, как выразился один свидетель, «до гадости», с же­ланием молодиться, с суетным тщеславием и с отсутст­вием всяких семейных отношений к купленному мужу, возвращенному обратно в долговое отделение по мино­вании надобности,— вот выдающиеся черты характера княгини Щербатовой. Мы знаем много примеров ее скупости; свидетели постарались обрисовать эту сторо­ну ее натуры. Благодаря им мы узнали, между прочим, что если она решалась казаться почему-либо доброй и кому-нибудь помогала пустяками, то эта помощь раз­расталась в ее рассказах до огромных размеров и не­медленно оглашалась по всему дому. Невольно возни­кает вопрос: возможно ли, чтобы такая женщина реши­лась подарить 35 000 рублей подсудимому Торчаловско- му? Полагаю, что на этот вопрос приходится отвечать только отрицательно. Это невозможно ни по главным чертам ее характера, ни по тем общим свойствам, кото­рые тірисущи большинству людей. Уменье оказывать ми­лосердие, творить добро украдкой и делать благодея­ния так, чтобы правая рука не знала, что делает левая, одним словом — способность оказывать помощь ближ­нему без особых разговоров о своем деле и не взимая, так сказать, процентов в виде чужой признательности — удел далеко не многих натур и требует тонкого духов­ного развития. Такие люди, конечно, попадаются в жиз­ни, но в большинстве случаев бывает не так, и, к сожа­лению, очень часто благодеяния носят, в себе неизбеж­ную горечь оглашения и самовосхвалений благодетеля, а подчас — и его попреков. И княгиня Щербатова, на­сколько мы с ней познакомились, не должна была быть свободна от этого свойства. Возможно ли, чтобы она, повествовавшая на весь дом о каждом рубле, кому-ли­бо данном, хваставшая каждой мелкой жертвой, соби- равшая жадной рукой медные гроши, возможно ли, что­бы она пожертвовала 35 000 рублей или выдала распис­ку в эту сумму, зная, что у нее могут затем потребовать эти деньги каждую минуту? Стала ли бы обэтом мол­чать и скрывать свою щедрую подачку — она, которая окончательно прогнала мужа от себя за то, что он про­дал подаренную ею шубу и, держа его в долговом отде­лении, дозволяла описывать свое имущество по иску н 5000 рублей, между тем как у нее были обширные сред­ства для уплаты? Ужели такая женщина подарит 35 000 рублей, не говоря об этом никому ни одного слова, не требуя затем от получившего подарок никаких знаков* особого, исключительного уважения, не указывая на все сделанное окружающим, которые, глядя на княжую щедрость, стали бы еще более почтительны, еще более покорны и сладкоречивы в надежде и сами получить со­ответствующую натраду за свою службу? Даже Кон­стантиновой, этой верной слуге, которой она постоянна говаривала, что не забудет ее, она ничего, однако, не оставила, а между тем Торчаловскому, услугамикоторо- го была недовольна, подарила 35 000 рублей. Этого, оче­видно, не могло быть. Княгиня Щербатова была бы в этом случае не верна самой себе. A она была человек в своем роде цельный и последовательный.

Перехожу к Торчаловскому. Торчаловский впервые является около княгини Щербатовой, тогда еще Барыш^ никовой, в 1849 году. Незначительный чиновник, онполь- зуется покровительством богатой генеральши, просит ее быть его посаженой матерью и затем получает у нее в квартире каморку около кухни и пищу с ее стола. Ho ге­неральша или генерал, для нас это в настоящем случае безразлично, не дают своего покровительства даром, и вследствие этого однажды Торчаловский посылается по­торопить запряганье лошадей,— его чиновная гордость оскорбляется, он не идет и его прогоняют. Несколько лет о Торчаловском не слышно, но затем, в 1859 году,он является уже управляющим имением княгини Щербато­вой в Черниговской губернии. Каким образом это сде­лалось— нам не известно, но, судя по тому, что мы слы­шали насудебном следствии о личности Торчаловского> нет ничего удивительного, что он снова вкрался в ми­лость княгини. Он обрисован различными свидетелями так, что его нельзя не признать человеком умным, жи­тейски опытным и ловким, прежде всего ловким. Та­ким очертил его и мировой судья Майков. Обладая та­кими свойствами, Торчаловский успевает снова поми­риться с генеральшей Барышниковой. Он управляет ее имением однако недолго — с 12 ноября 1859 г. до 25мая 1860 г., всего около полугода. Через полгода будущая княгиня Щербатова опять его прогоняет и, по словам свидетелей, «ругательски его ругает» за то, что он посту­пил с ней дурно и не оправдал ее доверия. При этом рассказывается о каком-то доме, построенном из ее леса. Торчаловский заявляет, что все это неправда, так как он ■служил хорошо, причем лучшимдоказательствомегорев- ности к хозяйству покойной княгини может служить представленный им к делу документ, состоящий из одо­брительного свидетельства, выданного ему крестьянами черниговского имения Щербатовой и местным церков­ным причтом, Ho, вглядываясь в этот документ, прихо­дится признать, что представление его Торчаловскимот- части подтверждает тот отзыв княгини Щербатовой, о котором сейчас было упомянуто. Во-первых, документ этот выдан Торчаловскому с лишком через 1½ года по­сле того, как он оставил службу у княгини, тогда, когда он уже служил в Петербурге в департаменте Герольдии, и выдан ему по его письменной просьбе. Для чего ему понадобилось подобное свидетельство? Если оно выдано ему для поступления на государственную службу, для того, чтобы показать себя с хорошей стороны в глазах будущего начальства, то для этого едва ли достаточно подобного удостоверения, которое обличает только хо­зяйственные способности Торчаловского. Ho надо пола­гать, что этих качеств вовсе не требовалось от негодля прохождения государственной службы по ведомству Герольдии, тем более, что в ней он оставался и впослед­ствии, несмотря даже на возбуждение против него обви­нения в подлоге. Если ему нужно было зарекомендовать себя во мнении частных лиц, то в таком случае не про­ще ли было бы достать подобный документ прямо от хозяина, у которого он служил, достать одобрительный аттестат от княгини Щербатовой, а не от крестьян или местного причта? Что такое в самом деле это свидетель­ство? B нем крестьяне говорят, что такой-то всегда свои обязанности исполнял рачительно и приводил их к по­виновению средствами, указанными в законе. Это было в 1861 году, во время переходное, когда крестьян бо­лее всего, конечно, интересовало устройство своего соб- ственнѳго быта. Что же значит, что такой-то исполнял свои обязанности рачительно и приводил крестьян к повиновению? He значит ли это, что он не делал явных злоупотреблений, которые даже чуждыми барскому хо­зяйству людьми были бы замечены, и не употреблялта- кого свойства принудительных мер, которые даже при существовании крепостного права были запрещены... B свидетельстве причта удостоверяется, что Торчалов­ский ни в чем предосудительном не был замечен, HO и это свидетельство при том положении главного управ­ляющего, которое имел Торчаловский в помещичьем селе, при том приниженном и зависимом положении, B котором обыкновенно находится сельский причт не толь­ко относительно своих помещиков, но и их управляю­щих— такое свидетельство, говорю я, не имеет никако­го серьезного значения. Да и к чему все эти свидетель­ства от крестьян, от причта, когда нужно только одно свидетельство от княгини Щербатовой? Ho такого сви­детельства у Торчаловскогѳ нет и быть не могло пото­му, что княгиня Щербатова не выдала бы такого удо­стоверения о добропорядочности человеку, которогобра- нила всем окружающим, и я полагаю, что все эти позд­ние похвальные листы от крестьян и причта явились именно ввиду жалоб княгини, вследствие желания Тор­чаловского иметь против ее укоров некоторые докумен­ты, которыми, на первый взгляд, удостоверялось бы, что он вовсе не такой дурной человек, как она о нем расска­зывает. Как бы то ни было, но после 1859 года Торча­ловский удаляется и является снова лишь в 1869 году. Княгиня Щербатова устарела, ее «мот», как она назы­вала своего мужа, сидит в долговом отделении, напрас­но подсылая к своей супруге заступников, ходатайст­вам которых она не придает никакой цены. Ho вот от него является к княгине Торчаловский, который предпо­сылает себе письмо. Мы слышали здесь это письмо: в нем Торчаловский просит забъіть прошедшее, которого более не существует, говорит, что он исправился и «мо- ofceT гордиться в своей сфере и даже быть полезным в сфере высшей». Это письмо, содержащее, между про­чим, в себе подтверждение нелестных отзывов о- нем княгини, производит, однако свое действие. Скромное сознание своей вины, указание на Провидение и покор­ный тѳн письма трогают ее любящее униженную покор­ность сердце. Он является, его принимают... Второе иисьмо, которое было прочитано здесь, носит тот же ха­рактер. B этом письме княгиня, к которой Торчаловский в первом письме обращался официально, становитсядля него «милой, доброй мамашей», принимает то священ­ное имя., которого он не произносил уже 20 лет. Торча­ловский отказывается от дел князя; он обезоружен доб­ротой княгини, преклоняется перед ее умом и удивляет­ся той верной оценке людей, которую она умеет делать. Он весь, всецело, готов служить ей, насколько хватит сил. Такими медоточивыми речами Торчаловский окон­чательно возвращает себе расположение княгини, Оно, впрочем, весьма понятно — и Торчаловский верно рас­считал. К-нягиня, благодаря ему, вырастает в собствен­ных глазах. Она — полуграмотная, неразвитая женщи­на— является замечательно умной, даже более, являет­ся глубоко мудрой, которой нельзя не удивляться. Лесть — орудие могучее против людей и потоньшеЩер- батовой — и Торчаловский, благодаря этому орудию, снова допущен к делам княгини. Ho, однако, на время приобретенное расположение не сопровождается дове­рием подозрительной старухи: здесь был дан целый ряд свидетельских показаний, которые удостоверяют, что княгиня более доверяла дворнику Аверьянову, чем Тор­чаловскому. Вскоре после водворения Торчаловского она уже ворчливо заявляла Бартошевичу, что у нее по­лон дом жильцов, а денег нет. A затем начинается и проявление полного недоверия, и те резкие выражения, те бранные эпитеты, которые, по словам свидетелей, вы­ставленных самим же Торчаловским, княгиня употреб­ляла, говоря о нем,— та самая княгиня, которая, по письменному признанию его, умела делать такую вер­ную оценку людям.

Таковы два главных действующих лица в этом деле, Где же указание на то, что между ними существовали такие отношения, которые давали бы возможность пред­полагать, что одно из этих лиц могло подарить друго­му 35000 рублей? Таких отношений между ними, оче­видно, не могло существовать и не существовало. Ho по­смотрим затем, не было ли каких-нибудь побочных, по­сторонних причин, которые могли бы сами по себе вы­звать подобную сделку между княгиней и подсудимым, B сделке зіначщгся, что 35 000 княгиня дает за почти­тельность к ней Торчаловского в качестве ее посажено­го сына и за хорошее управление ее делами. Ho почти­тельность в качестве посаженого сына есть качество очень неопределенного свойства. Надо полагать, что князь Щербатов был гораздо почтительнее к своей пре­старелой, богатой законной жене, но она и его не пу­скала к себе и оставляла без гроша сидеть в знамени­том доме Тарасова; притом почтительность Торчалов­ского ни в чем особенно не выразилась, q если в пись­мах его содержится изрядная доля льстивых выраже­ний относительно княгини Щербатовой, товместе с этим целым рядом свидетелей объяснено, что ее выражения о Торчаловском далеко не были ласковы и не обличали, чтобы его почтительность ее особенно трогала. Если эти 35000 даны Торчаловскому за его хорошее управление имением княгини, то ничем не доказано, что он управ­лял таким образом, а напротив, ничем не может быть опроівергнуто, что, по ее настойчивым и неоднократным отзывам, он управлял очень дурно имением в Чернигов­ской губернии и домом хв Петербурге. При этом, за управление домом в течение нескольких месяцев он по­лучал жалованье, на что указывают две расписки в деле, Они выданы за время с 4 августа по 4 ноября. Может быть, скажут, что за дальнейшее время нет рас­писок., Это правда. Ho вот что по этому поводу можно сказать: если нет за дальнейшее время расписок, то за первое время есть две расписки на одну и ту же сумму, которая ему следовала с 4 августа по 4 сентября. Нам скажут, что это явилось вследствие безалаберности кня­гини, которая, утратив одну расписку, потребовала на­писания другой, а затем утраченная записка нашлась. Пусть будет так, но в таком случае нам дано объясне­ние и того, почему нет дальнейших расписок. Итак, Тор: чалоівский далеко не блестящим образом управлял у княгини Щербатовой, вызывая постоянно ее неудоволь­ствие,— получал жалованье, следовательно, служил не безвозмездно, да и служил-то всего-навсего у княгини в течение 20 лет только 1 год; полгода в Черниговской гу­бернии и полгода в Петербурге. Возможно ли, чтобы за это княгиня Щербатова дала ему 35 000 рублей?! Так ли она вознаграждала за услуги? Известно, например, из дела, что за княгиню Щербатову, бывшую в то время вдовой генерала Барышникова, сватался, поддерживае­мый сильным покровительством, барон Энгельгардт, к которому княгиня была весьма расположена и дочь ко­торого очень любила, постоянно держала при себе и счи­тала своим другом. Между тем г-жа Энгельгардт после всех сделанных ею княгине дружеских услуг, после дол­гих годов «дружбы» с тяжелой и /ребовательной старой женщиной получила лишь по завещанию 25 000 рублей. Это был самый большой дар княгини и притом дар, ко­торый г-жа Энгельгардт могла получить только после смерти дарительницы. Bce другие приближенные лица, приживалки и компаньонки, которым, конечно, немало пришлось поработать на княгиню и поиспытать ее кап­ризов, получили сущие пустяки. A они, конечно, послу­жили побольше Торчаловского...

Обратимся к другой стороне дела: к форме самой расписки и к действиям подсудимого Торчаловского от­носительно этой расписки. Расписка эта в 35 000 руб­лей, а между тем написана на простой бумаге, следова­тельно, является домашним документом, то есть таким документом, что когда Торчаловский приносит его при­сяжному поверенному Полетаеву, то последний тотчас же заявляет ему, что по этому документу будет спор о подлоге, потому что условие домащнее и на большую сумму. Этого, конечно, не мог не знать Торчаловский, который сам принадлежит к числу мелких ходатаев. Между тем он придал документу форму чрезвычайно неопределенную, шаткую, некрепкую. Отчего же Торча­ловский, зная нрав княгини, зная, что она часто ссори­лась с людьми ей близкими из-за ничтожных денег, подлежавших уплате,— отчего он не составил более твер­дого документа, почему не взял, например, заемное письмо или сохранную расписку, а ограничился таким простым документом? Зачем не оградил он себя по воз­можности от будущих споров и пререканий самой твер­достью и формальностью документа?

Перейдем к способу составления расписки. Торчалов­ский объясняет, что все дело сначала шло хорошо, что, выдав ему расписку на 35000 рублей, княгиня, хотя и могла ожидать каждый день требования уплаты, но тем не менее оставалась совершенно спокойной и держала Торчаловского у себя. Ho это продолжалось лишь до тех пор, покуда Бартошевич, Миних и Энгельгардт, его исконные враги, не соединились вместе и не выжили его из дому посредством разных оскорблений. Ho если для Торчаловского, который по его словам, сумел приобре­сти наибольшее количество доверия и расположения княгини, эти люди были заклятыми врагами, то не го­раздо ли лучше было их же и заставить быть свидетелями и расписаться на документе. Таким образом он заста­вил бы этих людей не опровергать расписку, а явиться в суд свидетелями, утверждающими правильность рас­писки. Заставив своих врагов приложить руку к доку­менту, он зажал бы в то же время им рот и совершенно себя обезопасил. Это так соответствовало бы и требо­ваниям осторожности и естественному желанию выка­зать врагу свое над ним превосходство и торжество! Ho он ничего этого не сделал; он оставил своих врагов в стороне и выбрал свидетелем другое лицо — дворника. Мы слышали, как дворник Аверьянов объяснял свое участие в этом деле. Свидетельница Константинова го­ворит, что когда она была перевезена из больницы вдом Торчаловского, то ее больше всего поразило, даже испу­гало и оскорбило- то, что дворнък этот держит себя C Торчаловским за панибрата, даже сидит рядом с ним и с йею, а Торчаловский по его уходе говорит: «Умный мужик Павел, ему не в дворниках бьі быть». Эти слова служат лучшей характеристикой Аверьянова. Из всех его действий,изтой роли,которуюон игралнаследствии, из того положения, которое он занял в этом деле, не­сомненно следует, что он действительно человек умный. Он строго обдумал свой образ действий и дает здесь та­кие объяснения, которые, нисколько не объясняя об­стоятельств дела относительно Торчаловского и даже нисколько его не оправдывая, самого Аверьянова совер­шенно ставят в тени, в сторѳне. Он говорит, что подпи­сание расписки происходило следующим образом: Top- чаловский принес расписку к княгине, но читал ли он ей эту расписку, Аверьянов не знает, потому что былвдру- гой комнате и не слышал, а затем был позван в комна­ту княгини, и там Торчаловскийпросилкнягиню позво­лить дворнику подписать расписку,— княгиня сказала: «Подпиши, Павел». После этого Торчаловский вышел в следующую комнату и прочел ему из числа нескольких бумаг, бывших у него в руках, одну, которая и была той распиской, о которой идет речь в настоящем деле, и за­тем, послав егосноваккнягине,Торчаловскийушелвсто- ловую, и когда через четверть часа туда пришел Аверья­нов, тогда-то и совершилось подписание им расписки. Из этого объяснения выходит, что собственно Аверья­нов не может удостоверить, ту ли действительно рас­писку он подписал, относительно которой ему говорила княгиня, так как он не знает, что именно читал ей Тор­чаловский. Она была в числе других документов, следо­вательно, княгине могли быть прочитаны и другие рас­писки, например, в получении денег от жильцов. Таким образом, в показании Аверьянова есть указание, что Торчаловский мог воспользоваться его простотой и дать ему подписать расписку, которая не была прочитана княгине, а прочитана лишь ему, Аверьянову. C объясне­ниями Аверьянова, этого «умного Павла, которому бы не дворником быть», поневоле согласен и Торчаловский. Ho такое объяснение несправедливо. Если принять это толкование способа выдачи расписки, то оказывается, что Торчаловский приводит и заставляет расписаться на расписке такого свидетеля, который, вполне подтверж­дая фактическую сторону дела в том' виде, как он рас­сказал о ней перед нами, вместе с тем дает возмож­ность к разным предположениям и неприятным дляТор- чаловского толкованиям, нисколько не объясняя самой сущности дела. Ho разве можно довольствоваться та­ким свидетелем, разве можно действовать так неосто­рожно? Ведь Торчаловский юрист, ходатай, отчего же он не прочел расписку княгине при Аверьянове с удаое- нием на цифру денег, которые давала ему княгиня; не­ужели можно допустить, чтобы княгиня так просто, без всякой торжественностк, с ее стороны весьма естествен­ной в этом случае, подписала документ и даже удержа-

18. А. Ф. Кони , т. I

лась от того, чтобы не похвастаться перед Павлом и не сказать ему: «Вот смотри, Павел, как я награждаю лю­дей, мне преданных!». Ничего этого нет, и расписка вы­дается как бы на ничтожную сумму, на несколько руб­лей. Свидетель ставится в такое положение, что может в сущности удостоверить, что подписал бумагу, которую ему подсунул Торчаловский. A княгиня, подымающая шум из-за грошей, неустанно стерегущая молоко, спо­койно и лаконически говорит: «Подпиши, Павел», даже не объяснив, что нужно подписать! Разве это все в по­рядке вещей? Затем начинаются дальнейшие похожде­ния Торчаловского с распиской. У него враги в доме княгини, они сживают его со свету, и что же? — получив расписку, он обратился именно к одному из этих своих врагов — к поверенному княгини Бартошевичу и пред­ложил ему 20 процентов или 7000 рублей за то, чтобы он помог ему в этом деле, просил даже и не взыскать, а просто помочь. Разве так стал бы делать человек, со­вершенно уверенный в своей правоте? Зачем он обра­тился к своему врагу Бартошевичу, за что он предла­гал такое огромное вознаграждение? Мне кажется, что это можно объяснить единственно тем, что он нуждался в обезоружении своего главного и опасного противни­ка. Он знал, что княгине осталось недолго жить, что около нее стоял один знающий дело и верный ей чело­век. Это был Бартошевич. Торчаловскому нужно было его обезоружить, сделать участником своих интересов, склонить на свою сторону. A этого можно достичь, толь­ко сделав Бартошевича своим поверенным. Вот почему он и обратился прежде всего к нему. Таковы были дей­ствия подсудимого.

Я полагаю, что на все вопросы, вытекающие из жи- * тейской обстановки дела и поставленные мною в начале речи, получается ответ отрицательный. Отношений, до­пускающих такой значительный дар со стороны княги­ни, между нею и Торчаловским не существовало; форма расписки не соответствует значительности поставленной в ней суммы; способ ее составления, а также и осталь­ные действия Торчаловского не соответствует тому, что следовало бы ожидать при существовании действитель­ного документа на 35 000 рублей. Ввиду этого, мне ка­жется, невозможно и признать существование тех фак­тов, тех обстоятельств, на которые указывает подсуди­мый; следовательно, то, что противоречит этим фактам, что отрицает их, является правильным и справедливым. Поэтому есть основание утверждать, что расписка под- ложна и составлена преступной рукой*

Ho обязанность обвинителя не ограничивается одной отрицательной стороной дела, необходимо указать, как было совершено преступление, проследить тот путь, ка­ким совершилось о‘но, и, к отрицательной стороне дела, к разбору объяснений подсудимого, прибавить, положи­тельную, состоящую в ряде улик и доказательств пре­ступности его действий. K этой стороне дела я и при­ступаю.

Если сравнить действия человека, поступающего за­конно и правильно, с уверенностью в своей правоте, с действиями человекапреступного, то внихвсегдаможно подметить резкие отличительные черты, яркие особен­ности. Человек, сознающий правоту своих действий, не будет говорить о них украдкой, не станет действовать, по возможности, без свидетелей, не будет стараться за­тем подговорить их «на всякий случай», не станет скры­вать следов того, что совершил, и запасаться такими данными, которые должны лишить веры всех, кто мо­жет усомниться в правильности его действий.

Совершенно в обратном направлении будет действо­вать тот, кто сознает, что поступает нечисто и дурно. У него явятся и подставные свидетели, и сокрытие сле­дов. Иногда на помощь правосудию придет и другое, довольно нередко встречающееся в преступлениях свой­ство: виновный проболтается, проговорится и сам помо­жет таким образом разъяснить дело. Желание похва­стать, неумение вовремя промолчать — слишком общие и частые явления в жизни человека. Иногда виновный дает против себя оружие, проговаривается под влия­нием отягощенной совести, которая настойчиво требует хоть косвенного признания. Ho- чаще это бывает, когда он совершит какое-нибудь ловкое действие и видит в том силу и торжество своего ума. Он знает, что в изве­стной среде, при известном нравственном уровне, его ловкие дела встретят сочувствие — и ему трудно удер­жаться от желания похвастаться новым «дельцем», по­казать, как он умел обойти, провести всех. C подобного обстоятельства приходится начинать исследование улик и по настоящему делу. Оно случилось в камере мирово­го судьи Майкова. Подсудимый Торчаловский опровер­гает этѳ обстоятельство, и некоторая сбивчивость пока­заний свидетелей Залесского и Пупырева, дает по-види­мому, возможность защите подозревать правдивость этих показаний. Ho я думаю, что это подозрение не бу­дет основательно. Свидетель Залесский показал здесь, что подсудимый Торчаловский приходил к нему — когда, не помнит — получить исполнительный лист и на вопрос о том, не обманула ли его княгиня Щербатова подсу­димый вполголоса объяснил, что нет, не она, а он ее об­манул, и при этом рассказал, как удалось ему взять расписку, как он приобрел подставного свидетеля. Он рассказал, что вошел в кабинет княгини и, пользуясь тем, что княгиня не умела читать, под видом доверен­ности поднес расписку в 35000 рублей, которую княги­ня и подписала. Таким образом, подсудимый сам помог разъяснить способ совершения расписки.

Bo время судебного следствия возбуждался вопрос о дне, когда происходил у Торчаловского с письмово­дителем разговор в камере мирового судьи. По-видимо­му, защиту затрудняло то, что мировой судья говорит, что написал письмо свое через день или два после pac-_ сказа Залесского о «шутках» Торчаловского. По помет­ке на письме видно, что оно написано 4 марта. Между тем из того же рассказа Залесского оказывается, что Торчаловский показывал ему доверенность на имя По­летаева. Доверенность эта выдана 28 февраля, после того как 24 февраля Торчаловский сделал у нотариуса Левестама заявление княгине Щербатовой об оконча­тельном с ним расчете к 1 марта под условием недей­ствительности всех его дальнейших претензий. 3 марта уже был предъявлен Полетаевым иск по расписке. Та­ким образом, оказывается, что Торчаловский мог пока­зывать доверенность и говорить Залесскому о своей проделке с княгиней только до 28 февраля, что отчасти противоречит рассказу Залесского о том, что он немед­ленно сообщил о слышанном мировому судье, который и написал товарищу прокурора. Ho это противоречие неважное. Сам Залесский говорит, что хорошенько не помнит числа, но знает, что это было в феврале. Мыне MoxteM требовать ни от письмоводителя Залесского, ни от мирового судьи совершенной точности в их показа­ниях о числах: среди массы дел, которые у них бывают, весьма естественно забыть некоторые мелкие обстоя­тельства, и лучшим доказательством этого служит то, что мировой судья совершенно забыл даже такой срав­нительно крупный факт, как признание им обвинения княгинею Щербатовой Бондырева недобросовестным и наложение за это штрафа на жалобщицу. Притом для дела важно не^ то, чтобы числа сходились одно с дру­гим с математической точностью, а важно то, что дело началось с письма мирового судьи, а письмо он мог по­слать, конечно, не иначе, как вследствие рассказа За­лесского, потому что судья мог узнать о действиях Тор­чаловского только от Залесского, который, в свою оче­редь, также не мог знать об этом ниоткуда больше, как из рассказа самого Торчаловского. Это было, вероятно, после того, как сделано было нотариальное заявление Левестаму и подсудимый с готовой доверенностью в кармане явился к Залесскому. Это было, очевидно,меж- ду 24 и 28 февраля, быть может, утром, 28. 1 или Смар­та Залесский рассказал обо всем мировому судье, кото­рый и написал товарищу прокурора. Приход Торчалов­ского к Залесскому вполне понятен. Обеспечив себя но­тариальным заявлением, готовясь в начале марта предъ­явить совершенно неожиданно княгине Щербатовой иск, он мог возыметь желание зайти к приятелю, с которым обделывал разные дела по своим «хождениям у миро­вого судьи» и покровительством которого относительно сроков и очередей в делах пользовался. Этот покрови­тель мелких ходатаев, их советник и помощник считал­ся Торчаловским за доброго приятеля и пользовался, как видно из дела, его полнейшим доверием. Дельце об­делано ловко — отчего не прихвастнуть другу, отчего не похвалиться своей ловкостью; дельце тонкое и риско­ванное— рассказав о нем вполголоса, можно, пожалуй, и совет добрый услышать, тем более, что хотя оно и «на чеку», как говорится, но еще в ход не пущено — до­веренность на имя Полетаева еще в кармане. Вот как может, вот как должен быть объяснен разговор Тор­чаловского с Залесским — разговор, подслушанный Пу- иыревым.

Обращаясь к тому, что хотел сделать Торчаловский с распиской, полученной им от княгини Щербатовой, я допускаю следующее предположение, которое, как мне кажется, единственно и возможное в настоящем деле. Торчаловский кончал свои занятия у Щербатовой, кня­гиня удаляла его, и он должен был предвидеть, что рано или поздно дело неминуемо кончится этим. Поэтому надо было извлечь наибольшую выгоду из служения при полуграмотной старухе. Еще с декабря 1869 года, с каждым днем, здоровье княгини делается хуже и хуже, происходит несколько консилиумов, и, наконец, докто­ра предполагают, что больная проживет только до вскрытия Невы, то есть до половины апреля. Почемуже не воспользоваться выгодами своего положения, чтобы потом иметь возможность из имущества княгини полу­чить львиную часть? И вот составляется расписка, под­совывается к подписи княгине, и является свидетелем дворник. Приближается март месяц,Неваскоровскроет- ся, здоровье княгини делается с каждым днем все хуже ш хуже, она слабеет и с первыми льдинами уплывает в другой мир. Между тем порядок производства граж­данских дел в окружном суде подсудимому известен: он знает, что, как бы быстро ни производилось дело в суде, все-таки пройдет около трех недель,— как было и в на­стоящем случае,— прежде чем вопрос о возбуждении спора о подлоге возникнет у того лица, которое может заявить этот спор. Поэтому княгиня узнает об иске, предъявленном в начале марта, лишь в конце месяца, когда она одной ногой уже будет стоять в гробу и ког­да ни ей, ни окружающим ее будет не до споров о под­логе. Ввиду этого Торчаловский 3 марта предъявляет иск; лишь 26 был предъявлен спор о подлоге. Иск, та­ким образом, был предъявлен при жизни княгини, и на­следники ее лишились права заподозревать действи­тельность документа, потому что при жизни княгини о нем не было «ни слуху, ни духу». Торчаловскому хо­телось прежде всего обеспечить себя со стороны Барто- шевича, но это не удалось; между тем, о расписке уже стало известно, и тогда, делать нечего, он предъявил расписку ко взысканию. Это было в начале марта, а пе­ред тем он делал заявление нотариусу о том,чтопросит княгиню покончить с ним к 1 марта все сделки и затем всякие претензии считать с его стороны недействитель­ными. Это заявление доставляется княгине, которая от­вечает, что никаких претензий на нее у Торчаловского нет. Этим Торчаловский обеспечил себя против дальней­ших споров княгини или ее наследников. Он мог всегда сказать, что просил княгиню заблаговременно окончить счеты и только благодаря ее упорству вынужден был обратиться к суду. Ему надо было выждать время, пока княгиня доживает свои последние дни. Он знал, что лишь только ее старческое тело будет трупом, со всех сторон, как стая воронов, слетится толпа наследников, прихлебателей и всякого рода близких друзей покойни­цы; каждый будет стараться получить какой-нибудь ку­сочек из имущества княгини; и тогда среди этого всеоб­щего спора, в разгар всей этой суматохи у смертного одра княгини некому будет заняться предъявленной i:o взысканию распиской, предъявлять спор ѳ подлоге, ве­сти тяжбу и пр. Притом, если бы кто-нибудь и захотел возражать против этого иска, то есть свидетель, кото­рый всегда отличался честностью и который удостове­рит действительность расписки, и затем есть еще весьма возможная свидетельница на случай надобности, кото­рую также можно прибрать к рукам; эта женщина бед­ная, болезненная, за которой можно поухаживать, кото­рую можно приголубить; известно, что при болезнен­ном состоянии, в беспомощном старческом возрасте вся­кая ласка ценится высоко, да притом она не хорошо и поймет, пожалуй, что от нее потребуется, следователь­но, не решится отказать своему благодетелю. C этими двумя свидетельствами, имея в запасе заявление нота­риусу; Торчаловский может с успехом рассчитывать, что он выиграет дело, тем более, что сами «касперты», как выразилась Константинова, называя так экспертов, ска­жут, что подпись на расписке подлинная.

Обращаясь к участию в деле Аверьянова,ядумаю — насколько мог познакомиться с личностью подсудимого

яз дела — что он не без борьбы согласился участвовать в подписании расписки. Недаром же и, конечно, не сра­зу ему, простому дворнику, было предложено 500 руб­лей, а затем явилась расписка в 700 рублей. B показа­ниях Бондырева существует маленькое разноречие: сна­чала говорит он о расписке в 500 рублей, а когда затем была взята эта расписка, то она оказалась в 700 рублей. Бондырев добросовестно удостоверил это обстоятельст­во,— но не мог объяснить его. Я думаю, что обстоятель­ство это объясняется очень просто. По ходу дела усло­вие с Аверьяіновым должно быть совершѳно до предъяв­ления иска, то есть до 3 марта, потому что надо было заранее приобрести его свидетельство. Эта расписка была на 500 рублей серебром и ее-то видел Бондырев, которому тоже не совсем осторожно проболтался Аверь­янов. Когда об этом узнал Торчаловский, то он увидел, что необходимо свидетеля этого поставить в противоре­чие с самим собой.— Отсюда желание выдать другую расписку Аверьянову, отличную от той, которую видел Бондырев. Кроме того, и сам Аверьянов, видя, что дело затягивается, что его начинают «таскать» к судебному следователю по делу о расписке княгини, что он прожи­вается,— видя все это, мог потребовать большего воз­награждения, мог пригрозить... Ему выдается расписка в 700 рублей от 20 мая, которая поражает громадной ццфрой вознаграждения дворнику «за приезд из де­ревни».

Какие бы убытки ни понес Аверьянов в своем дере­венском хозяйстве от вызова к судебному следователю, во всяком случае, они не могли достигнуть до такой суммы, тем более, что когда он жил в городе, TO его годовой заработок равнялся, как известно, 108 рублям. Да и странно, что Торчаловский взялся вознаграждать от себя лицо, которое, по требованию судебного следо­вателя, обязано было явиться к допросу. Да и могло это быть иначе. Если Торчаловский предполагал, что Аверь­янов будет вызван как обвиняемый в соучастии в под­логе, то он не мог не знать, что расписка в руках Аверь­янова, и притом на большую сумму, еще увеличит по­дозрение. Если же он думал, что Аверьянов явится про­сто как свидетель в деле, то до-прос его мог быть про­изведен следователем даже и на месте его жительства*. Вообще, и самый образ действий Аверьянова с распис­кой подтверждает мое мнение о том, что этому человеку трудно было решиться до конца исполнить роль, возло­женную на него Торчаловским; побывав у Бондырева и увидев, что дело неладно, он уехал в деревню, а явив­шись оттуда, постоянно оставался на заднем плане и, очевидно, не дорожил распиской, приобретенной непра­ведным образом. Недаром же она валялась в грязном белье, на дне незапертого сундука, в доме Цукато.За- тем здесь говорилось еще о письме Аверьянова. Я не стою на том, чтобы слово «пишите» не было в действи­тельном своем смысле словом «отпишите»; BO всяком случае разница здесь будет весьма тонкая, грамматиче­ская, но не изменяющая смысла письма. Аверьянов обе­щал исполнить свою обязанность, явиться в случае на­добности к следователю и показать будто бы всю прав­ду. Ho зачем же Аверьянову писать об этом Торчалов­скому и даже получить за это большие деньги? Ведь и без того судебный следователь мог вызвать его по по­вестке, когда будет нужно, и он обязан был явиться; об этом знал Аверьянов, потому что как старший дворник большого дома он не мог не знать безусловной обязан­ности являться по повесткам следователей и мировых судей, которые, конечно, не раз бывали в его руках. Поэтому и расписка, и письмо Аверьянова — все это улики против них.

Перехожу к свидетельнице Константиновой. Думаю, что вы, господа присяжные заседатели, разделяете мое1 доверие к показаниям этой свидетельницы; вы, как и я, признаете, что в наивном, несколько комичном рассказе ее содержится много душевной теплоты и правдивости. Повторять это показание излишне: оно слишком памят­но по своей оригинальности. Можно только указать на некоторые части этого показания. Свидетельница гово­рит, что она была больна и затем была взята из боль­ницы Торчаловским к нему в дом, и что когда она была еще слаба, он заставил ее подписать известное письмо с выражением удивления, что он, Торчаловский, подвер­гается незаслуженным подозрениям. Письмо помечено 17 марта. Что она была в это время очень слаба, так что не могла писать длинное письмо, это видно из офи­циального документа, а именно из скорбного листа, в котором говорится, что она доставлена в больницу в по­ловине февраля, «вынесена на руках», как она говорит сама, в состоянии сильной чахотки. Только после 11 марта замечено в ее состоянии некоторое улучшение, и лишь 5 мая выписана она из больницы по собствен­ному желанию. Затем, больная и слабая, она привезена к Торчаловскому, который за ней ухаживает и дом кото­рого был единственным ее пристанищем в это время, так как на вопрос, к кому бы она пошла, выйдя из боль­ницы, если бы ее не взял Торчаловский, она отвечала стереотипной фразой, что «свет не без добрых людей». Облагодетельствованная таким образом, завернутая в шубу г-жи Торчаловской, окруженная попечениями под­судимого, больная старушка могла считать себя на­столько обязанной Торчаловскому и притом настолько неясно понимала, чего от нее требуют, что весьма есте­ственно могла исполнить его просьбу. Ee словам о спо­собе писания письма можно вполне верить, и они под­тверждаются двумя обстоятельствами: во-первых, пись­мо написано на таком же листе бумаги, такого же фор­мата, с таким же гербом на углу листа, на котором на­писана и расписка княгини Щербатовой, и расписка, выданная Торчаловским Аверьянову. Это дает возмож­ность предполагать, что бумаги происходили из одного источника. Затем, во-вторых, Торчаловский просил об­ратить внимание на безграмотность письма Константи­новой и отустствие в нем соблюдения правил орфогра­фии, чем, по его мнению, вполне опровергается ее объяс­нение. Ho это письмо вовсе не безграмотно; оно написа­но со смыслом и толком. Притом, никто и не думает утверждать, что Торчаловский сам писал его. Нет! Кон­стантинова определенно говорит, что Торчаловский дик­товал ей это письмо. Поэтому орфография в нем при­надлежит Константиновой, а содержание — Торчалов­скому. Это последнее обстоятельство видно уже из того, что письмо начинается деловым юридическим языком. Я думаю, что, посмотрев на Константинову, всякий'при- знает, что такого рода обороты речи подобная женщи­на не станет употреблять. Письмо начинается словами: «Я слышала, что против вас предъявлен иск по доку­менту и т. д.». Эта фраза так и отзывается тем языком, которым пишутся исковые прошения. Затем здесь стара­лись поколебать заявления Константиновой тем, что она несвоевременно заявила о всех обстоятельствах дела на предварительном следствии. Ho она заявила об этом не­медленно опекунам над имением княгини Щербатовой* заявила князю Сергею Щербатову и г-ну Мысловскому. У следователя же ее заявление явилось запоздавшим потому, что судебный следователь мог вызвать ее толь­ко через четыре месяца, после ее разыскания. Надо за­метить, что письмо, будто бы писанное ею, вызывает еще следующие соображения: 17 марта княгиня была еще жива; из ее дома была вынесена Константинова,, и к ней одной, после восьми лет совместного житья, дол­жна она была вернуться. Почему же эта Константино­ва, которая теперь, забытая и оставленная княгиней, так настойчиво защищает на суде интересы и память* покцйной,— почему же она тогда, когда княгиня была для нее «все», вдруг так ополчилась за интересы чуж­дого ей Торчаловского, зная, что этим отрезывает себе возможность возврата в дом княгини Щербатовой? Bce это не в порядке вещей, потому что не было в действи­тельности, а измышлено Торчаловским. Затем остается еще третья ссылка подсудимого Торчаловского, который, видя, что свидетельница Константинова не оправдывает его ожиданий, ссылается еще на свидетельницу Koxa- нееву, которая упорно стояла на своем показании, утверждая, что, приходя к княгине с просьбой о помо­щи, она слышала, что княгиня называла Торчаловского негодяем и мерзавцем за то, что он расписку предъявил при ее жизни, а не после смерти, как онатого хотела. Я полагаю, что этот рассказ Коханеевой представляется крайне неправдоподобным. Ee никто из близких княги­ни не цидал в доме, никогда и нигде с нею не встре­чался.

Кроме того, если бы княгиня действительно говорила приписываемые ей слова, то выдача Торчаловскому рас­писки, по которой уплата должна быть совершена не­медленно по предъявлении, представляется крайней нелепостью, и, имея это в виду, княгиня, конечно, скорее всего отказала бы Торчаловскому 35 000 рублей по за­вещанию, не отдавая себя, таким образом,в руки чело­века, которого она характеризовала, по словам Koxa- неевой, в таких кратких, но сильных выражениях. Та­ким образом, Коханеева является свидетельницей дале­ко не достоверной, хотя нельзя не признать, что ввиду сделанного ею заявления об отзыве княгини Щербато­вой указание со стороны Торчаловского на подобную свидетельницу требует немалого самоотвержения. На­конец, для полноты характеристики следует упомянуть еще о сокрытии следов преступления. Когда подсуди­мый был арестован и когда ему нужно было спеться, согласиться с Аверьяновым, когда он находил необхо­димым напомнить ему о том, что он должен показы­вать, он написал записку, которая была здесь предъяв­лена. Содержание этой записки достаточно ясно и не нуждается ни в каких объяснениях. Это обстоятельное наставление Аверьянову о том, что говорить при след­ствии, чтобы спастись самому и вместе с тем^спасти и Торчаловского. Вот те данные, которые представляются к обвинению подсудимых.

Делая общий свод этих данных, я нахожу, что под­судимый Торчаловский, задумав воспользоваться своим пребыванием у княгини Щербатовой и ее доверием и зная, что она не умеет грамоте, подсунул ей расписку в 35000 под видом доверенности, а затем, обставивсебя заявлением у нотариуса и одним из свидетелей, предъя­вил эту расписку ко взысканию. Неумеренная болтли­вость его в камере мирового судьи сделала то, что одно­временно с начатием гражданского дела обвинительная власть привлекла Торчаловского к уголовному суду; тогда он решился обезопасить себя и заручился свиде­тельницей Константиновой и на всякий случай еще одной свидетельницей — Коханеевой. Главным под­спорьем для Торчаловского явилось, конечно, показание и подпись Аверьянова.

Остается сказать несколько слов о распределении ролей между подсудимыми. Нет сомнения, Аверьянов играет в этом деле роль второстепенную; он является орудием другого, более сильного и хитрого лица, пото­му что в таком спорном деле, как подлог, очень часто необходимо разделение труда, необходимо, кроме лица, управляющего всем, так сказать, одухотворяющего пре­ступление, и лицо пассивное, которое помогает, которое действует по указаниям главного распорядителя пре­ступного дела.

Совершив свое дело — подложное засвидетельство­вание документа — Аверьянов сам, по-видимому, вполне сознавал, что дело это нечистое, дурное, и все его дей­ствия по этому предмету представляются крайне осто­рожными, так сказать, недеятельными. Даже здесь не старается он оправдаться и не отрицает обстоятельств, благодаря которым он сидит на скамье подсудимых. On только старается дать иное объяснение своим дейст­виям, и хотя объяснения его участия в подписке доку­мента представляются не лишенными некоторой правдо­подобности, но объяснения эти тем не менее противоре­чат тому, что обнаружено по делу относительно распи­сок, полученных им от Торчаловского, и всех дальней­ших 'между ними сношений.

Нельзя, однако, отрицать, что его прежняя деятель­ность представляется честной и безупречной, и это пре­дыдущее честное поведение представляется настолько смягчающим обстоятельством, особенно ввиду долго­временного содержания его под стражей, что если вы признаете его виновным, то, вероятно, не откажете ему в снисхождении. Я обвиняю Аверьянова в том, что он за­свидетельствовал подложный документ; Торчаловского обвиняю в том, что он совершил подлог, то есть такое действие, которое закон относит к одним из самых опас­ных и злонамеренных обманов, совершил один из видов того обмана, который с некоторыми видоизменениями предусмотрен в 1693 статье Уложения о наказаниях, го­ворящей о поднесении к подписанию слепому другой, а не той, которую он желал подписать, бумаги. Я приме­няю эту статью потому, что княгиня Щербатова, не умевшая читать писаного, безграмотная, конечно, ничем не отличалась от слепой,таккакне отличается в глазах безграмотного человека своим содержанием лист белой

бумаги от листа бумаги, исписанной неведомыми ему знаками. Обвинение мое кончено; оно было несколько длинно, но и обстоятельства дела слишком сложны. За­ключая его, я не могу не припомнить, что перед нами читалось письмо Торчаловского к княгине Щербатовой,, в котором он говорит, что может «гордиться в своей сфе­ре и может быть полезен в сфере высшей», Я полагаю, что ваш приговор, господа присяжные заседатели, по­кажет, что такое высокое мнение подсудимого о самом себе было, по меньшей мере, преждевременно и неосно­вательно.