СУДЕБНЫЕ РЕЧ

EE МУЖЕМ

Шестого ноября 1872 г. в с.-петербургском сто­личном съезде мировых судей состоялся при­говор, которым служащий номерным при ба­нях купца Соловьева, на Малом проспекте Петербургской стороны, крестьянин Егор Еме­льянов был присужден за нанесёние побоев студенту Смиренскому к аресту на семь дней.

Ha рассвете 15 ноября, на дне речки Ждановки, протекающей невдалеке от бань^ где жил и служил Емельянов, в пределах мест­ности, занимаемой так называемым Кадетским парком, усмотрен труп неизвестной женщины, одежда которой всплывала на поверх­ность воды. Местные жители признали в ней жену Емельянова, Лукерью Фролову, а по осмотре и вскрытии тела ее оказалось, что смерть ее — женщины лет двадцати от роду и крепкого, здорового телосложения — последовала от задушения вследствие утопления. B смерти Фроловой усмотрено было самоубийство, могшее после­довать, согласно объяснениям Емельянова, от грусти при предстояв­шей ей семидневной разлуке с недавно женившимся мужем, и те­ло Лукерьи было предано земле, причем для присутствия при ее похоронах Емельянов был отпущен из-под стражи.

18 ноября местной полиции было сообщено, что между прислу­гой, проживающей около бань Соловьева, в доме Орловского, вдо­вы Юрьевой, идет «говор» об утопленнице. Из произведенных полицией вследствие этого расспросов оказалось, что крестьянка Аграфена Сурина, живущая у Юрьевой, знает, что Лукерья Фро­лова не утопилась, а была утоплена своим мужем вечером 14 ноября.

При начатом затем следствии обнаружилось, что Емельянов, служа у купца Солоівьева в банях, вступил в связь с проживавшей в услужении у Юрьевой Аграфеной Суриной. Связь эта, несмотря на то, что, по словам Суриной, Емельянов обходился с нею «дерз­ко» и «как палач», продолжалась два года и была известна всем окружающим. Как соседи, Емельянов и Сурина имели возможность часто встречаться. Емельянов, по словам приказчика бань Са­зонова, человек своенравный и, будучи «больно озорным», с яру- гими молодцами при банях жил не в ладу, но ничего никогда не пил и служил хорошо. B конце августа Егор Емельянов, неожидан­но для Суриной, предложил вступить с собой в брак крестьянке Лукерье Фроловой, женщине тихой, скромной и неразговорчивой, соседке Суриной, проживавшей в том же доме, у артельщика Одинцова. Фролова согласилась после уверения Емельянова, что он бросит связь с Суриной, причем он, в разговоре с сестрой Лу­керьи, призывал на себя проклятие, если вновь сойдется с Аграфе­ной. 5 сентября было их обручение, о котором узнала и Аграфе­на. Перед венчанием, 6 сентября, она явилась к священнику церк­ви Николы Мокрого и заявила ему, что, быв два года в связи с Егором Емельяновым, она имеет препятствие ко вступлению его в брак с другой. Священник приостановился совершением бракосо­четания впредь до примирения Аграфены с Емельяновым, каковое и состоялось на условии, что он уплатит ей 50 рублей серебром, которые были им взяты заимообразно у приказчика Сазонова. Ha другой день после брака Сазонов спросил Емельянова про ново­брачную: «Какова? Стоила ли пятидесяти рублей?» — на что тот отвечал: «Да, стоила!» По мнению сестры Лукерьи, Марии Фро­ловой, и по наблюдениям ее над бельем новобрачной и над ее предшествовавшим поведением, покойная Лукерья вступила в су­пружество с Емельяновым, сохранив свою девическую чистоту. Первое время новобрачные жили согласно и не ссорясь; служа у Одинцова, Лукерья по вечерам уходила к мужу в бани, а через месяц после брака совершенно туда переселилась.

Аграфена Сурина на расспросы судебного следователя и в су­дебном заседании, подтверждая признание, сделанное ею Дарье, показала, что, вызвав ее из домѵ, Егор Емельянов вышел из ворот первый и тотчас перебежал на набережную Ждановки.

Егор Емельянов не сознался во взводимом на него обвинении и объяснил, что Аграфена говорит ложь, вымышленную ею вслед­ствие ненависти к нему за то, что он не женился на ней. Он отри­цал также, что был в связи с нею после брака с Лукерьей и видел­ся в Зоологической гостинице 8 ноября. B этот день, по его словам, он просидел до 4 часов, «слушая суд» в мировом съезде, куда при­ходил, чтобы подать апелляцию, а в 6 часов уже был дома. Жена проводила его до участка, и к Аграфене Суриной, он, идучи под арест, не заходил.

Служитель Зоологической гостиницы Иван показал, что 8 нояб­ря Аграфена, между 5 и 6 часами вечера, приходила к ним в го­стиницу с мужчиной, одетым по-русски, в лицо которого он, Иван, не вгляделся. Дарья Гаврилова подтвердила это обстоятельство еще тем, что 8 ноября, в 2 часа дня, Аграфена, уходя со двора, сказала, что «идет с Егором». Вернулась она часов в шесть.

По осмотре местности происшествия найдено, что от угла Ма­лого проспекта до дома Этингера, у которого Аграфена Сурина, по ее словам, услыхала крик Лукерьи,— 80 шагов,— от дома Этинге­ра до места борьбы Егора с женой, указанного Суриной,— 220 ша­гов.

Вскрытием трупа Лукерьи, произведенным вторично, обнару­жено, что у нее на внутренней поверхности левого плеча и левого бедра находится: — на плече 4 кровоподтека, а на бедре — 3, ве­личиной 1І2 дюйма в диаметре. Кроме того, она оказалась беремен­ной, причем из состояния матки и описания плода, сделанного пер­воначально вскрывшим труп медиком, врачи заключили, что беремен­ность Лукерьи продолжаласьоколодвухлунных месяцев (Ббдней).

Ввиду всех этих обстоятельств крестьянин Егор Емельянов был предан суду по обвинению в том, что, задумав лишить жизни жену свою, привел это намерение в исполнение на берегу речки Ждановки, для чего, схватив жену свою за горло и повалив на землю, стащил ее к воде и утопил, то есть совершил преступление, предусмотренное 1451 статьей Уложения о наказаниях.

Дело это разбиралось в Петербургском окружном суде 12 де­кабря 1872 г. с участием присяжных заседателей. Защищал подсу­димого присяжный поверенный Спасович.

Приговором присяжных подсудимый признан виновным в убий­стве жены с заранее обдуманным намерением.

* *

❖

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Ва­шему рассмотрению подлежат самые разнообразные по своей внутренней обстановке дела; между ними часто встречаются дела, где свидетельские показания дышат таким здравым смыслом, проникнуты такой искренно­стью и правдивостью и нередко отличаются такой образ­ностью, что задача судебной власти становится очень легка. Остается сгруппировать все эти свидетельские по­казания, и тогда они сами собой составят картину,кото- рая в вашем уме создаст.известное определенное пред­ставление о деле. Ho бывают дела другого рода, где сви­детельские показания имеют совершенно иной характер, где они сбивчивы, неясны, туманцы, где свидетели о мно­гом умалчивают, многое боятся сказать, являя перед ва­ми пример уклончивого недоговариванья и далеко не полной искренности. Я не ошибусь, сказав, что настоя­щее дело принадлежит к последнему разряду, ноне оши­бусь также, прибавив, что это не должно останавливать вас, судей, в строго беспристрастном и особенно внима­тельном отношении к каждой подробности в нем. Если в нем много наносных элементов, если оно несколько за­темнено неискренностью и отсутствием полной ясности B показаниях свидетелей, если в нем представляются неко­торые противоречия, то тем выше задача обнаружить истину, тем более усилий ума, совести и внимания сле­дует употребить для узнания правды. Задача становит­ся труднее, но не делается неразрешимой.

Я не стану напоминать вам обстоятельства настояще­го дела; они слишком несложны для того, чтобы повто­рять их в подробности. Мы знаем, что молодой банщик женился, поколотил студента и был посажен под арест. Ha другой день после этого нашли его жену в речке Ждановке. Проницательный помощник пристава усмот­рел в смерти ее самоубийство с горя по муже,— и тело

было предано земле, а дело воле божьей. Этим, казалось бы, все и должно было кончиться, но в околотке пошел говор об утопленнице. Говор этот группировался около Аграфены Суриной, она была его узлом, так как она, буд­то бы проговорилась, что Лукерья не утопилась, а утоп­лена мужем. Поэтому показание ее имеет главное и су­щественное в деле значение. Я готов сказать, что оно имеет, к сожалению, такое знагчение, потому что было бы странно скрывать от себя и недостойно умалчивать перед вами, что личность ее не производит симпатичного впе­чатления и что даже, взятая вне обстоятельств этого де­ла, сама по себе, она едва ли привлекла бы к себе наше сочувствие. Ho я думаю, что это свойство ее личности ни­сколько не изменяет существа ее показания. Если мы на время забудем о том, как она показывает, не договари­вая, умалчивая, труся или скороговоркой, в неопреде­ленных выражениях высказывая то, что она считает не­обходимым рассказать, то мы найдем, что из показания ее можно извлечь нечто существенное, в чем должна за­ключаться своя доля истины. Притом показание ее имеет особое значение в деле: им завершаются все предшество­вавшие гибели Лукерьи события, им объясняются и все последующие,— оно есть, наконец, единственное показа­ние очевидца. Прежде всего возникает вопрос: достовер­но ли оно? Если мы будем определять достоверность по­казания тем, как человек говорит, как он держит себя на суде, то очень часто примем показания вполне достовер­ные за ложные и, наоборот, примем оболочку показания за его сущность, за его сердцевину. Поэтому надо оцени­вать показание по его внутреннему достоинству. Если оно дано непринужденно, без постороннего давления, если оно дано без всякого стремления к нанесению вреда дру­гому и если затем оно подкрепляется обстоятельствами дела и бытовой житейской обстановкой тех лиц, о кото­рых идет речь, то оно должно быть признано показанием справедливым. Могут быть неверны детали, архитектур­ные украшения,— мы их отбросим,— но тем не менее оста­нется основная масса, тот камень, фундамент, на кото­ром зиждутся эти ненужные, неправильные подробности.

Существует ли первсе условие в показании АграфеньГ Суриной? Вы знаете, что она сама первая проговорилась.

по первому толчку, данному Дарьей Гавриловой, когда та спросила:«Не ты ли это с ЕгоромутопилаЛукерью?» Самое поведение ее при ответе Дарье Гавриловой и под­тверждение этого ответа при следствии исключает воз­можность чего-либо насильственного или вынужденного. Она сделалась, волей или неволей, об этом судить труд­но, свидетельницей важного и мрачного события, она разделила вместе с Егором ужасную тайну, но как жен­щина нервная, впечатлительная, живая, оставшись одна, она стала мучиться, как все люди, у которых на душе тяготеет какая-нибудь тайна, что-нибудь тяжелое, чего нельзя высказать. Она должна была терзаться неизвест­ностью, колебаться между мыслью, что Лукерья, может быть, осталась жива, и гнетущим сознанием, что она умерщвлена,— и поэтому-то она стремилась к тому, что­бы узнать, что сделалось с Лукерьей. Когда все вокруг было спокойно, никто еще не знал об утоплении, она волнуется, как душевнобольная, работая в прачечной, спрашивает поминутно, не пришла ли Лукерья, не вида­ли ли утопленницы. Бессознательно почти, под тяжким гнетом давящей мысли, она сама себя выдает. Затем, когда пришло известие об утопленнице, когда участь, по­стигшая Лукерью, определилась, когда стало ясно, что она не придет никого изобличать,— бремя на времясва- лилось с сердца и Аграфена успокоилась. Затем опять тяжкое воспоминание и голос совести начинают ей рисо­вать картину, которой она была свидетельницей, и на первый вопрос Дарьи Гавриловой она почти с гордостью высказывает все, что знает. Итак, относительно того, что показание Суриной дано без принуждения, не может быть сомнения.

Обращаюсь ко второму условию: может ли показа­ние эго иметь своей исключительной целью коварное же­лание набросить преступную тень на Егора, погубить его? Такая цель может быть только объяснена страшной ненавистью, желанием погубить во что бы то ни стало подсудимого,— но в каких же обстоятельствах дела най­дем мы эту ненависть? Говорят, что она была на него зла за то, что он женился на другой; это совершенно понят­но, но она взяла за это с него деньги; положим, что, да- . же и взяв деньги, она была недовольна им, но между неудовольствием и смертельной ненавистью, целая про­пасть. Bce последующие браку обстоятельства были та­ковы, что он, напротив, должен был сделаться ей особен­но дорог и мил. Правда, он променял ее, с которой жил два года, на девушку, с которой перед тем встречался лишь несколько раз, и это должно было задеть ее само­любие,— но через неделю или, во всяком случае, очень скоро после свадьбы, он опять у нее, жалуется ей на жену, говорит, что снова любит ее, тоскует по ней. Да ведь это для женщины, которая продолжает любить,— а свидетели показали, что она очень любила его и пере­носила его крутое обращение два года,— величайшая победа!—Человек, который ее кинул, приходит с повин­ной головой, как блудный сын, просит ее любви, говорит, что та, другая, не стоитегопривязанности,чтоона,Агра- фена, дороже, краше, милее и лучше для него... Это мог­ло только усилить прежнюю любовь, но не обращать ее в ненависть. Зачем ей желать погубить Егора в такую минуту, когда жены нет, когда препятствие к долгой свя­зи и даже к браку устранено? Напротив, теперь-то ей и любить его, когда он всецело ей принадлежит, когда ей не надо нарушать «их закон», а между тем она обвиняет его, повторяет это обвинение здесь, на суде. Итак, сэтой точки зрения, показание это не может быть заподозрено.

Затем, соответствует ли оно сколько-нибудь обстоя­тельствам дела, подтверждается ли бытовойобстановкой действующих лиц? Если да, то как бы Аграфена Сурина ни была несимпатична, мы можем ей поверить, потому что другие, совершенно посторонние лица, оскорбленные ее прежним поведением, не свидетельствуя в пользу ее личности, свидетельствуют, однако, в пользу правдиво­сти ее настоящего показания. Прежде всего свидетель­ница, драгоценная по простоте и грубой искренности своего показания,— сестра покойной Лукерьи. Она ри­сует подробно отношения Емельянова к жене и говорит, что, когда Емельянов посватался, она советовала сестре не выходить за него замуж, но он поклялся, что бросит любовницу, и она, убедившись этой клятвой, посовето­вала сестре идти за Емельянова. Первое время они жи­вут счастливо, мирно и тихо, но затем начинается связь Емельянова с Суриной. Подсудимый отрицает существо­вание этой связи, но о ней говорит целый ряд свидетелей. Мы слышали показание двух девиц, ходивших к гостям по приглашению Егора, которые видели, как он. в поло­вине ноября целовался на улице, и не таясь, с Аграфе­ной. Мы знаем из тех же показаний, что Аграфена бега­ла к Егору, что он часто, ежедневно по несколько раз, встречался с нею. Правда, главное фактическое под­тверждение, с указанием на место, где связь эта была закреплена, принадлежит Суриной, но и оно подкреп­ляется посторонними обстоятельствами, а именно — по­казаниями служащего в Зоологической гостинице маль­чика и Дарьи Гавриловой. Обвиняемый говорит, что он в этот день до 6 часов сидел в мировом съезде, слушая суд и собираясь подать апелляцию. He говоря уже о том, что, пройдя по двум инстанциям, он должен был слы­шать от председателя мирового съезда обязательное по закону заявление, что апелляции на приговор съезда не бывает,— этот человек, относительно которого приговор съезда был несправедлив, не только по его мнению, но даже по словам его хозяина, который говорит, чтоЕгор не виноват, «да суд так рассудил»,— этот человек идет любопытствовать в этот самый суд и просиживает там полдня. Действительно, он не был полдня дома, но он был не в съезде, а в Зоологической гостинице. Ha это указывал мальчик Иванов. Он видел в Михайлов день Сурину в номерах около пяти часов. Это подтверждает и Гаврилова, которой 8 ноября Сурина сказала, что идет с Егором, а затем вернулась в 6 чассв. Итак, частица по­казания Суриной подтверждается. Таким образом, цче- видно, что прежние дружеские, добрые отношения меж­ду Лукерьей и ее мужем поколебались. Их место заняли другие, тревожные. Такие отношения не могут, однако, долго длиться; — они должны измениться в ту или дру­гую сторону. Ha них должна была постоянно влиять страсть и прежняя привязанность, которые пробудились в Егоре с такой силой и так скоро. B подобных случаях может быть два исхода: или рассудок, совесть и долг победят страсть и подавят . ее в грешном теле, и тогда счастье упрочено, прежние отношения возобновлены и укреплены или, напротив, рассудок подчинится страсти, заглохнет голос совести и страсть, увлекая человека, ов­ладеет им совсем; тогда явится стремление не только на­рушить, но навсегда уничтожить прежние тягостные, стесняющие отношения. Таков общий исход всех дейст­вий человеческих, совершаемых под влиянием страсти; иа средине страсть никогда не останавливается; она или замирает, погасает, подавляется или, развиваясь чем да­лее, тем быстрее, доходит до крайних пределов. Для того чтобы определить, по какому направлению должна была идти страсть, овладевшая Емельяновым, достаточно вглядеться в характер действуійщих лиц. Я не стану го­ворить о том, каким подсудимый представляется нам на суде; оценка поведения его на суде не должна быть, по моему мнению, предметом наших обсуждений. Ho мы мо­жем проследить его прошедшую жизнь по тем показа­ниям и сведениям, которые здесь даны и получены.

Лет шестнадцати он приезжает в Петербург истано- вится банщиком при номерных, так называемых «семей­ных» банях. Известно, какого рода эта обязанность; здесь, на суде, ок сам и две девушки из дома терпимо­сти объяснили, в чем состоит одна из главных функций этой обязанности. Ею-то, между прочим, Егор занимает­ся с шестнадцати лет. У него происходит перед глазами постоянный, систематический разврат. Он видит по­стоянно беззастенчивое проявление грубой чувственно­сти. Рядом с этим является добывание денег не действи­тельной, настоящей работой, а «на водкою». Средства к жизни добываются не тяжелым и честным трудом, а тем, что он угождает посетителям, которые, довольные проведенным временем с приведенной женщиной, быть может, иногда и не считаяхорошенько,дают ему деньги на водку. Вот какова его должность с точки зрения тру­да! Посмотрим на нее с точки зрения долга и совести. Может ли она развить в человеке самообладание, соз­дать преграды, внутренние и нравственные, порывам страсти? Нет,— его постоянно окружают картины самого беззастенчивого проявления половой страсти, а влияние жизни без серьезного труда, среди далеко не нравствен­ной обстановки для человека, не укрепившегося в дру­гой, лучшей сфере, конечно, не явится особо задержи­вающим в ту минуту, когда им овладеетчувственноеже- лание обладания... Взглянем на личный характер гіодсу- димого, как он нам был описан. Это характер твердый, решительный, смелый. C товарищами живет Егор не в ладу, нет дня, чтобы не ссорился, человек «озорной», не­спокойный, никому спускать не любит. Студента, кото­рый, подойдя к бане, стал нарушать чистоту, он поколо­тил больно— и поколотил притом не своего брата му­жика, а студента, «барина»,— стало быть, человек не очень останавливающийся в своих порывах. B домашнем быту это человек не особенно нежный, не позволяющий матери плакать, когда его ведут под арест, обращаю­щийся со своей любовницей «как палач». Ряд показаний рисует, как он обращается вообще с теми, кто ему подчи­нен по праву или обычаю:«Идешьли?»—прикрикивает он на жену, зовя ее с собой; «Гей, выходи!» — стучит в окно, «Выходи!» — властно кричит он Аграфене. Это че­ловек, привыкший властвовать и повелевать теми, кто ему покоряется, чуждающийся товарищей, самолюбивый, непьющий, точный и аккуратный. Итак, это характер со­средоточенный, сильный и твердый, но развившийся в дурной обстановке, которая ему никаких сдерживающих нравственных начал дать не могла.

Посмотрим теперь на его жену. 0 ней также характе­ристичные показания: это женщина невысокого роста, толстая, белокурая, флегматическая, молчаливая и тер­пеливая: «Всякие тиранства от моей жены, капризной женщины, переносила, никогда слова не сказала»,— го­ворит о ней свидетель Одинцов. «Словаотнеетруднодо- биться»,— прибавил он. Итак, это вот какая личность: тихая, покорная, вялая и скучная — главное — скучная.

Затем выступает Аграфена Сурина. Вы ее видели и слышали: вы можете относиться к ней не с симпатией,но вы не откажете ей в одном: она бойка и даже здесь за словом в карман не лезет, не может удержать улыбки, споря с подсудимым,— она, очевидно, очень живого, ве­селого характера, энергичная,своегоне уступитдаром,— у нее черные глаза, румяные щеки, черные волосы. Это совсем другой тип, другой темперамент.

Вот такие-то три лица сводятся судьбой вместе. Ко­нечно, и природа, и обстановка указывают, что Егор дол­жен скорее сойтись с Аграфеной; сильный всегда влечет­ся к сильному, энергическая натура сторонится от всего вялого и слишком тихого. Егор женится, однако, на Лу­керье. Чем она понравилась ему? Вероятно, свежестью, чистотою, невинностью. B этих ее свойствахнельзясом- неваться. Егор сам не отрицает, что она вышлаза него, сохранив девическую чистоту. Для него эти ее свойства, эта ее неприкосновенность должны были представлять большой соблазн, сильную приманку, потому что онжил последние годы в такой сфере, где девической чистоты вовсе не полагается; для него обладание молодой, невин­ной женой должно было быть привлекательным. Оно имело прелесть новизны, оно так резко и так хорошо про­тиворечило общему складу окружающей его жизни. He забудем, что это не простой крестьянин, грубоватый, но прямодушный,— это крестьянин, который с шестнадцати лет в Петербурге, в номерных банях, который, одним словом, «хлебнул» Петербурга. И вот он вступает в брак с Лукерьей, которая, вероятно, иначе ему не могла при­надлежать; но первые порывы страсти прошли, он охла­ждается, а затем начинается обычная жизнь, жена его приходит к ночи, тихая, покорная, молчаливая... Разве это ему нужно, с его живым характером, с его страстной натурой, испытавшей житье с Аграфеной? И ему, осо­бенно при его обстановке, приходилось видывать виды, и ему, может быть, желательна некоторая завлекатель­ность в жене, молодой задор, юркость, бойкость. Ему, по характеру его, нужна жена живая, веселая, а Лукерья совершенная противоположность этому. Охлаждение по­нятно, естественно. A тут Аграфена снует, бегает по ко­ридору, поминутно суется на глаза, подсмеивается и не­прочь его снова завлечь. Она зовет, манит, туманит,раз- дражает, и когда он снова ею увлечен, когда она снова позволяет обнять себя, поцеловать; в решительную ми­нуту, когда он хочет обладать ею,— она говорит: «Нет, Егор, я вашего закона нарушать не хочу»,— то есть каж­дую минуту напоминает о сделанной им ошибке, корит его тем, что он женился, не думая что делает, не рассчи­тав последствий, сглупив... Он знает при этом, что она от него ни в чем более не зависит, что она может выйти за­муж и пропасть для него навсегда. Понятно, что ему остается или махнуть на нее рукой и вернуться к скуч­ной и молчаливой жене, или отдаться Аграфене. Ho как отдаться? Вместе, одновременно с *женой? Это невоз­можно. Во-первых, это в материальном отношении доро­го будет стоить, потому что ведь придется и материаль­ным образом иногда выразить любовь к Суриной; во-вто­рых, жена его стесняет; он человек самолюбивый, гор­дый, привыкший действовать самостоятельно, свободно, а тут надо ходить тайком по номерам, лгать, скрываться от жены или слушать брань ее с Аграфеной и с собой — и так навеки! Конечно, из этого надо найти исход. И если страсть сильна, а голос совести слаб, то исход может быть самый решительный. И вот является первая мысль о том, что от жены надо избавиться.

Мысль эта является в ту минуту, когда Аграфена вновь стала принадлежать ему, когда он снова вкусил от сладости старой любви и когда Аграфена отдалась ему, сказав, что это, как говорится в таких случаях, «в пер­вый и в последний раз». 0 появлении этой мысли говорит Аграфена Сурина: «He сяду под арест без того, чтобы Лукерьи не было»,— сказал ей Емельянов. Мы бы могли не сбвсем поверить ей, но слова ее подтверждаются дру­гим беспристрастным и добросовестным свидетелем, сестрой Лукерьи, которая говорит, что накануне смерти, через неделю после свидания Егора с Суриной, Лукерья передавала ей слова мужа: «Тебе бы в Ждановку». B ка­ком смысле было это сказано — понятно, так как она от­вечала ему: «Как хочешь, Егор, но я сама на себя рук накладывать не стану». Видно мысль, на которую указы­вает Аграфена, в течение недели пробежала целый путь и уже облеклась в определенную и ясную форму,— «тебе бы в Ждановку». Почему же именно в Ждановку? Вгля­дитесь в обстановку Егора и отношения его к жене. Надо от нее избавиться. Как, что для этого сделать? Убить... Ho как убить? Зарезать ее — будет кровь, нож, явные следы,— ведь они видятся только в бане, куда она при­ходит ночевать. Отравить? Ho как достать яду, как скрыть'следы преступления и т. д. Самое лучшее и, по­жалуй, единственное средство — утопить. Ho когда? A когда она пойдет провожать его в участок,— это время самое удобное потому, что при обнаружении убийства, он окажется под арестом и даже как нежный супруг и несчастный вдовец пойдет потом хоронить утопившуюся шш утонувшую жену. Такое предположение вполне под­крепляется рассказом Суриной. Скажут, что Сурина по­казывает о самом убийстве темно, туманно, путается, сбивается. Bce это так, но у того, кто даже как посторон­ний зритель бывает свидетелем убийства, часто трясутся руки и колотится сердце от зрелища ужасной картины; когда же зритель не совсем посторонний, когда он даже очень близок к убийце, когда убийство происходит в пу­стынном месте, осенней и сырой ночью, тогда немудрено, что Аграфена не совсем может собрать свои мысли и не вполне разглядела, что именно и как именно делал Егор. Ho сущность ее показаний все-таки сводится к одному, то есть к тому, что она видела Егора топившим жену; в этом она тверда и впечатление это передает с силой и настойчивостью. Она говорит, что, испугавшись, бро­силась бежать, затем он догнал ее, а жены не было;— значит, думала она, он-таки утопил ее; спросила о жене,— Егор не отвечал. Показание ее затем вполне подтверж­дается во всем, что касается ее ухода из дома вечером 14 ноября. Подсудимый говорит, что он не приходил за ней, но Анна Николаева удостоверяет противополож­ное и говорит, что Аграфена, ушедшая с Егором, верну­лась через 20 минут. По показанию Аграфены, она как раз прошла и пробежала такое пространство, для кото­рого нужно было, по расчету, употребить около 20 минут времени.

Нам могут возразить против показания Суриной, что смерть Лукерьи могла произойти от самоубийства, или же сама Сурина могла убить ее. Обратимся к разбору этих, могущих быть, возражений. Прежде всего нам ска­жут, что борьбы не было, потому что платье утопленни­цы не разорвано, не запачкано, что сапоги у подсудимо­го, который должен был войти в воду, не были мокры й т. д. Вглядитесь в эти два пункта возражений и выуви- дите, что они вовсе не так существенны, как кажутся с первого взгляда. Начнем с грязи и борьбы. Вы слышали показание одного свидетеля, что грязь была жидкая, что была слякоть; вы знаете, что место, где совершено убий­ство, весьма крутое, скат в девять шагов, под углом 45°. Понятно, что, начав бороться с кем-нибудь на откосе, можно было съехать по грязи в несколько секунд донизу и если затем человек, которого сталкивают, запачканно­го грязью, в текущую воду, остается в ней целую ночь, то нет ничего удивительного, что на платье, пропитанном насквозь водой, слякоть расплывается и следов ее не остается: природа сама выстирает платье утопленницы. Скажут, что нет следов борьбы. Я не стану утверждать, чтобы она была, хотя разорванная пола куцавейки на­водит, однако, на мысль, что нельзя отрицать ее суще­ствования. Затем скажут: сапоги! Да, сапоги эти, по-ви- димому, очень опасны для обвинения, но только по-в.иди- мому. Припомните часы: когда Егор вышел из дома,это было три четверти десятого, а пришел он в участок де­сять минут одиннадцатого, то есть через 25 минут по выходе из дома и м.инут через 10 после того, что было им совершено, по словам Суриной. Ho в часть, где, соб­ственно, содержатся арестанты и где его осматривали^ он пришел в 11 часов, через час после того дела, в со­вершении которого он обвиняется. B течение этого вре­мени он много ходил, был в теплой комнате и затемуже его обыскивают. Когда его обыскивали, вы могли за­ключить из показания свидетелей; один из полицейских объяснил, что на него не обратили внимания, потому что он приведен на семь дней,— другой сказал сначала, что всего его обыскивал, и потом объяснил, что сапоги подсудимый снял сам, а он осмотрел только карманы. Очевидно, что в этот промежуток времени OH мог успеть обсохнуть, а если и оставалась сырость в платье и сапо­гах, то она не отличалась от той, которая могла образо­ваться от слякоти и дождя. Да, наконец, если вы пред­ставите себе обстановку убийства так, как описывает Сурииа, вы убедитесь, что ему не было надобности вхо­дить в воду по колени. Завязывается борьба на откосе, подсудимый пихает жену, они скатываются в минуту по жидкой грязи, затем он схватывает ее за плечи и, на­гнув ее голову, сует в воду. Человек может задохнуться в течение двух-трех минут, особенно если не давать ему ни на секунду вынырнуть, если придержать голову под водой. При такой обстановке, которую описывает Сури­на, всякая женщина в положении Лукерьи будет пора­жена внезапным нападением,— в сильных руках разъя­ренного мужа не соберется с силами, чтобы сопротив­ляться, особенно если принять в соображение положе­ние убийцы, который держал ее одной рукой за руку, на которой и остались синяки от пальцев, а другой на­гибал ей голову к воде. Чем ей сопротивляться, чем ей удержаться от утопления. У нее свободна одна лишь рука,— но перед нею вода, за которую ухватиться, о ко­торую опереться нельзя. Платье Егора могло быть при этом сыро, забрызгано водой, запачкано и грязью не­много, но при поверхностном осмотре, который ему де­лали, это могло остаться незамеченным. Насколько это вероятно, вы можете судить по показаниям свидетелей; один говорит, что он засажен в часть в сапогах, другой говорит — босиком; один показывает, что он был в сюр­туке, другой говорит — в чуйкеит.д. Наконец, известно что ему позволили самому явиться под арест, что он был свой человек в участке,— станут ли такого человека обыскивать и осматривать подробно?

Посмотрим, насколько возможно предположение о самоубийстве. Думаю, что нам не станут говорить о са­моубийстве с горя, что мужа посадили на семь дней под арест. Надо быть детски-легковерным, чтобы поверить подобному мотиву. Мы знаем, что Лукерья приняла из­вестие об аресте мужа спокойно, хладнокровно, да и приходить в такое отчаяние, чтобы топиться ввиду семи­дневной разлуки, было бы редким, чтобы не сказать — невозможным примером супружеской привязанности. Итак, была другая причина, но какая же? Быть может, жестокое обращение мужа,— но мы, однако, не видим такого обращения: все говорят, что они жили мирно, явных ссор не происходило. Правда, она раз, накануне смерти, жаловалась, что муж стал грубо отвечать, лез с кулаками и даже советовал ей в «Ждановку». Ho, живя в России, мы знаем, каково в простом классе же­стокое обращение с женой. Оно выражается гораздо грубее и резче,— в нем муж, считая себя в своем не­отъемлемом праве, старается не только причинить боль, но и нашуметь, сорвать сердце. Здесь такого жестокого обращения не было и быть не могло. Оно, по большей части, есть следствие грубого возмущения какой-нибудь стороной в личности жены, которую нужно, по мнению мужа, исправить, наказуя и истязуя. Здесь было дру­гое чувство, более сильное и всегда более страшное по своим результатам. Это была глубокая, затаенная нена­висть. Наконец, мы знаем, что никто так не склонен жа­ловаться и плакаться на жестокое обращение, как жен­щина, и Лукерья точно так же не удержалась бы, чтобы не рассказывать хоть близким, хоть сестре, что нет житья с мужем, как рассказала о нем накануне смерти. Итак, нет повода к самоубийству. Посмотрим на выпол­нение этого самоубийства. Она никому не намекает даже о своем намерении, напротив, говорит накануне противоположное, а именно: что рук на себя не нало­жит; затем она берет у сестры — у бедной женщины — кофту: для чего же? — чтобы в ней утопиться; наконец, местом утопления она выбирает Ждановку, где воды всего на аршин. Как же тут утопиться? Ведь надо со­гнуться, нужно чем-нибудь придержаться за дно, чтобы не всплыть на поверхность... Ho чувство самосохране­ния непременно скажется,— молодая жизнь восстала бы против сврего преждевременного прекращения, и Лу­керья сама выскочила бы из воды. Известно, что во мно­гих случаях самоубийцы потому только гибнут под во­дой, что или не умеют плавать, или же несвоевременно придет помощь, которую они обыкновенно сами призы­вают. Всякий, кто знаком с обстановкой самоубийства, знает, что утопление, а также бросание с высоты — два преимущественно женских способа самоубийства,— со­вершаются так, что самоубийца старается ринуться, броситься как бы с тем, чтобы поскорей, сразу, без воз­можности колебания и возврата, прервать связь с окру­жающим миром. B воду «бросаются», а не ищут тако­го места, где бы надо было «входцть» в воду, почти как по ступенькам. Топясь в Ждановке, Лукерья должна была войти в воду, нагнуться, даже сесть и не допу­стить себя встать, пока не отлетит от нее жизнь. Ноэто положение немыслимое! И зачем оно, когда в десяти щагах течет Нева, которая не часто отдает жизни тех, кто пойдет искать утешения в ее глубоких и холодных, струях.

Наконец, самое время для самоубийства выбирается: такое, когда сама судьба послала ей семидневную от­срочку, когда она может вздохнуть и пожить на свободе без мужа, около сестры. Итак, это не самоубийстзо.

Ho, быть может, это убийство, совершенное Аграфе­ной Суриной, как намекает на это подсудимый? Я ста­рался доказать, что не Аграфене Сур-иной, а мужу Лу­керьи можно было желать убить ее, и притом, если мы остановимся на показании обвиняемого, то мы должны брать его целиком, особенно в отношении Суриной. Он здесь настойчиво требовал от свидетелей подтверж­дения того, что Лукерья плакалась от угроз Суриной удавить ее или утюгом хватить. Свидетели этого не под­твердили, но если все-таки верить обвиняемому, то надо признать, что Лукерья окончательно лишилась рассуд­ка, чтобы идти ночью на глухой берег Ждановки с та­кой женщиной, которая ей враг, которая грозила убить ее! Скажут, что Сурина могла напасть на нее, когда она возвращалась, проводив мужа. Ho факты, неумолимые факты докажут нам противное. Егор ушел из бань втри четверти десятого, пришел в участок в десять минут одиннадцатого, следовательно, пробыл в дороге 25 ми­нут. Одновременно с уходом из дому он вызвал Агра­фену, как говорит Николаева. Следовательно^ Сурина могла напасть на Лукерью толькопоцстечеиии этих 25 минут. Ho та же Николаева говорила, что Аграфена Сурина вернулась домой через двадцать минут после ухода. Наконец, могла ли Сурина один на один сладить с Лукерьей, как мог сладить с ней ее муж и повели­тель? Вот тут-то были бы Следы той борьбы, которой так тщетно искала защита на платье покойной. Итак, предположение о Суриной как убийце Лукерьи рушится, и мы приходим к тому, что показание Суриной в суще­стве своем верно. Затем остаются неразъясненными два обстоятельства: во-первых, зачем обвиняемый вызывал Аграфену, когда шел убивать жену, и во-вторых, зачем он говорил, по показанию Суриной, что «брал девку, а вышла баба» — и упрекал в том жену в последние мо­менты ее жизни? He лжет ли Сурина? Ho, господа при­сяжные, не одними внешними обстоятельствами, кото­рые режут глаза, определяется характер действий че­ловека; при известных случаях надо посмотреть и на те Душевные проявления, которые свойственны большин­ству людей при известной обстановке. Зачем он бросил тень на честь своей жены в глазах Аграфены? Да пото­му, что, несмотря на некоторую свою испорченность, он живет в своеобразном мире, где при разных, подчас гру­бых и не вполне нравственных явлениях, существует из­вестный, определенный, простой и строгий нравственный кодекс. Влияние кодекса этого выразилось в словах Аг­рафены: «Я вашего закона нарушать не хочу!» Подсуди­мый— человек самолюбивый, гордый и властный; прий­ти просто просить у Аграфены прощения и молить о старой любви — значило бы прямо сказать, что он жену не любит потому, что женился «сдуру», не спросясь броду; Аграфена стала бы смеяться. Надо было иметь возможность сказать Аграфене, что она может нару­шить закон, потому что этого закона нет, потому что жена внесла бесчестье в дом и опозорила закон сама. He тоскующим и сделавшим ошибку, непоправимую на всю жизнь, должен он был прийти к Аграфене, а челове­ком оскорбленным, презирающим жену, не смогшую до свадьбы «себя соблюсти». B таких условиях Аграфена стала бы его, быть может, жалеть, но он не был бы сме­шон в ее глазах. И притом—это общечеловечеокое свой­ство, печальное, но верное,— когда человек беспричинно ненавидит другого, несправедлив к нему, то он силится найти в нем хоть какую-нибудь, хотя івымышленную, вину, чтобы оправдаться в посторонних глазах, чтобы даже в глазах самого ненавидимого быть как бы в своем праве. Вот почему лгал Егор о жене Аграфене и в решитель­ную минуту при них обеих повторял эту ложь в виде вопроса жене о том, кому продала она свою честь, хотя теперь и утверждает, что жена была целомудренна.

Зачем он вызвал Аграфену, идя на убийство? — Вы ознакомились с Аграфеной Суриной и, вероятно, согла­ситесь, что эта женщина способна вносить смуту и раз­дор в душевный мир человека, ею увлеченного. От нее нечего ждать, что она успокоит его, станет говорить как добрая, любящая женщина. Напротив, она скорей все­го, в ответ на уверения в прочности вновь возникшей привязанности, станет дразнить, скажет: «Как же, по­верь тебе,— хотел ведь на мне жениться — два года во­дил, да и женился на другой». Понятно, что в человеке

самолюбивом, молодом, страстном, желающем приобре­сти Аграфену, должно было явиться желание доказать, что у него твердо намерение обладать ею, что он готов даже уничтожить жену-разлучницу, да не на словах, ко­торым Аграфена не верит и над которыми смеется, но на деле. Притом, она уже раз испытала его неверность, она может выйти замуж, не век же находиться под его гнетом; надо ее закрепить надолго, навсегда, поделив­шись с нею страшной тайной. Тогда всегда будет воз­можность сказать: «Смотри, Аграфена! Я скажу все,— мне будет скверно, да и тебе, чай, не сладко придется. Вместе погибать пойдем, ведь из-за тебя же Лукерьи душу загубил...».

Вот для чего надо было вызвать Аграфену, удалив, во что бы то ни стало, плаксивую мать, которая дважды вызывалась идти его провожать. Затем могли быть и практические соображения: зайдя за ней, он мог потом, в случае обнаружения каких-нибудь следов убийства, сказать: я сидел в участке, а в участок шел с Грушей, что же— разве при ней я совершил убийство? Спроси­те ее! Она будет молчать, конечно, и тем дело кончится. Ho в этом расчете он ошибся. Он не сообразил, какое впечатление может произвести на Сурину то, что ей придется видеть; он позабыл, что на молчание такой восприимчивой женщины, как Сурина, положиться нель­зя... Вот те соображения, которые я считал нужным вам представить. Мне кажется, что все они сводятся к тому, что обвинение против подсудимого имеет достаточные основания. Поэтому я обвиняю его в том, что, вознена­видев свою жену и вступив в связь с другой женщи­ной, он завел жену ночью на речку Ждановку и там утопил.

Кончая обвинение, я не могу не поверить, что такое дело, как настоящее, для разрешения своего потребует больших усилий ума и совести. Ho я уверен, что вы не отступите перед трудностью задачи, как не отступила перед ней обвинительная власть, хотя, быть может, раз­решите ее иначе. Я нахожу, что подсудимый Емельянов совершил дело ужасное,— нахожу, что, постановйв же­стокий и несправедливый приговор над своей бедной и ни в чем не повинной женой, OH со всей строгостью при-

вел его в и-ополнение. Если вы, господа присяжные, выне­сете из дела такое же убеждение, как и я, если мои до­воды подтвердят в вас это убеждение, то я думаю, что не далее, как через несколько часов, подсудимый услы­шит из ваших уст приговор, конечно, менее строгий, HO, без сомнения, более справедливый, чем тот, который OH сам произнес над своей женой.

ИМУЩЕСТВА УМЕРШЕГО НИКОЛАЯ СОЛОДОВНИКОВА

Двадцать пятого августа 1870 г. приставом Лесного участка пригородной полиции состав­лен протокол о том, что в час дня садовник при находящейся в Лесном институте даче вильманстрандского первостатейного купца Николая Солодовникова крестьянин Алим­пиев заявил, что в ночь с 24 на 25 ав­густа умер проживающий на той даче

хозяин ее. 29 августа и 1 сентября судебны­ми приставами составлены были описи ос­тавшегося после смерти Солодовникова иму­щества, из которых видно, что, кроме дачи, дома в Петербурге и разного домашнего имущества, найдено 28 рублей, три векселя с банковыми надписями купца Савина в 50 000 рублей, две запи­ски, выданные купцом Авчинниковым, на 20 000 рублей и расписка Василия Любавина на 7000 рублей. Произведенным дознанием бы­ло обнаружено, что Солодовников после смерти своего роднога брата — скопца Михаила Солодовникова, получил несколько мил­лионов рублей, и так как этих денег у него после его смерти не оказалось, то подозрение в похищении значительной части их па­ло, между прочим, на служившего у Солодовникова сначала лаке­ем, а потом управляющим ржевского купца Якова Сусленникова,. ночевавшего в ночь смерти Солодовникова на его даче. При след­ствии находившийся при смерти Солодовникова лакей Колосов по­

казал, что, придя 25 августа в шестом часу утра, по обыкновению, в спальню Солодовникова, он нашел его мертвым, о чем и заявил спавшему в верхнем этаже Сусленникову, который приказал нико­му об этом не говорить и затем, быстро одевшись, отправился в спальню Солодовникова и, как видел Колосов из буфета, подошел к комоду, стоявшему направо от дверей, отпер находившимися там ключами верхний ящик, вынул оттуда книгу, сунул ее под пиджак и, застегнув его, отправился к себе наверх, сказав при этом, про­ходя через залу, что пойдет выпить порошок, так как его трясет лихорадка; вскоре он возвратился опять в спальню, подошел к ко­моду, вынул из ящика шкатулку красного дерева, отпер ее каким- то ключом и стал рассматривать находившуюся там сложенную бумагу; из верхнего ящика комода Сусленников взял ключи от го­родской кладовой, картонку с мелкой серебряной монетой, золотую табакерку и затем, снова приказав не сообщать полиции и никому не говорить о смерти Солодовникова, уехал в город, откуда вер­нулся вместе с Любавиным в первом часу дня. По словам домаш­него доктора Солодовникова, Франца Гессе, 25 августа в половине девятого утра приехал к нему на квартиру Сусленников и, объявив о смерти Солодовникова, сказал, что ему дали знать об этом в го­роде; когда Гессе приехал на дачу, то, проходя мимо буфета, встретился с прибежавшим в верхний этаж Сусленниковым, кото­рый рукой что-то поддерживал под пиджаком. Будучи около шести лет близко знаком с Солодовниковым, Гессе знает, что он говорил о Сусяенникове неодобрительно, когда в 1866 году Сусленников по­ступил к Солодовникову; что он, Гессе, слышал, что последний от­зывался о подсудимом так: «Человек исполнительный и знающий дело, но его нужно держать в руках, а то он готов на все». Bo вре­мя посещения Гессе Солодовникова 21 августа он застал его в воз­бужденном состоянии и жалующимся на неблагодарность Суслен- никова, которого он называл при этом анафемой и разбойником, и говорил, что Сусленников как пришел к нему без штанов, так и уйдет бедным, как крыса. Показаниями других лиц подтвердилось, что Солодовников должен был иметь при себе во время смерти значительный капитал. 15 марта 1871 г. был опечатан в квартире Сусленникова железный ящик, а 17 марта произведен был у него обыск, причем в ящике найдено, между прочим, векселей от разных лиц на сумму около- 40 000 рублей, выданных позже 25 августа — дня смерти Солодовникова, счетов на проданные 5%-ные билеты на сумму около 35 000 рублей, 5%-ных билетов на сумму около 7000 рублей и наличных денег 950 рублей. Будучи привлечен к де­лу, Сусленников о своих денежных средствах давал разноречи­вые показания и совершенно отрицал свои действия утром 25 авгу­ста. Путем дознания обнаружено, что подсудимый продал и частью променял в декабре и январе в магазине ювелира Иванова пер­стень ценой в 1600 рублей и 423/8 карата мелких брильянтов на сумму 2203 руб. 50 коп. По предъявлении этого перстня жене майора Лнпранди, доктору Гессе и мещанину Василию Солодовни­кову они признали, что он принадлежал умершему Солодовникову; а относительно проданных подсудимым мелких брильянтов обнару­жено, что вошедшая в опись и сданная на хранение подсудимому икона св. Николая Чудотворца с находившимися в венце камнями, по удостоверению племянника умершего, стоила 15 000 рублей; между тем ювелир Иванов по рассмотрении этой иконы нашел, что настоящие брильянты или розы вставлены толькѳ в имени Николая ЧудотворЦа и что стоимость их вместе с изумрудами не превыша­ет 500 рублей. Спрошенный в качестве сведущего лица придвор­ный ювелир Гау дал заключение, что в большом венце и в местах, где помещены стразы, в крестах н ободке венца находились другие камни, вероятно, брильянты, затем вынутые и перемененные на про­стые стразы, и что по величине брильянтов их должно быть от 40 до 45 каратов. B отношении этих обстоятельств подсудимый давал разнообразные показания: на допросе 15 марта он показал, чта брильянтового перстня у Солодовникова никогда не видал; на до­просе 15 апреля, после показания ювелира Иванова, показал, что кольцо это действительно продано Иванову, но что оно принесено ему Колосовым с просьбой продать, и он, подсудимый, оставил кольцо у себя, заплатив за него 50 рублей, в намерении отдать его племяннику Солодовникова, но, затем, в декабре продал его. B отношении продажи мелких брильянтов подсудимый 15 апреля объяснял, что их дал ему капельмейстер императорских театроп Лядов, который оказался умершим 1 апреля 1873 г. Затем, 21 ап­реля, относительно тех же брильянтов Сусленников заявил, что Со­лодовников, чувствуя приближение смерти, поручил ему вынуть из большого венца образа св. Николая Чудотворца брильянты, вслед­ствие чего он, подсудимый, отправился к проживающему в Италь­янской улице ювелиру и, вынув брильянты, удержал их у себя, имея в виду отдать их Солодовникову по переезде в город. Спро­шенный по этой ссылке ювелир Линдгольм признал, что действи­тельно вынимал из образа св. Николая Чудотворца более 400 штук брильянтов и заменял их простыми стразами, но что образ тот был принесен к нему для этой цели Сусленниковым примерно в но­ябре; образ был очень высокой отделки, стоимостью тысяч в две­надцать.

Определением С.-Петербургской судебной палаты Сусленников был предан суду по обвинению в краже имущества Солодовникова на сумму свыше 300 рублей серебром.

Судебное заседание по этому делу происходило 20сдекабря 1871 г. под председательством товарища председателя князя Кей- куатова. Подсудимого защищал присяжный поверенный Унковский.

B заседании доктор Гессе, между прочим, показал, что он ле­чил покойного Солодовникова и постоянно бывал у него два раза в неделю; у покойного была водянка, и он умер от этой болезни; он говорил свидетелю, что у него так много денег, что ему даже совестно брать выигрыши, падавшие на принадлежащие ему биле­ты внутреннего займа. B половине девятого утра 25 августа про­шлого года к свидетелю явился подсудимый Сусленников и зая­вил, что Николай Назарович (Солодовников) скончался. Поехав вследствие заявления Сусленникова на дачу, он, проходя в спаль­ню покойного, встретил Сусленникова и купца Любавина; Суслен­ников что-то пронес под полой пиджака. Когда обмывали труп, то переносившие его дворники уронили его и покойный стукнулся го­ловой об пол,— тогда один из них поглядел на лицо покойного и с насмешкой сказал: «Что? Теперь не видишь! A летом, небось, все замечал и ругался». B последнее время покойный был чрезвычайно тяжелого характера и скуп до скаредности,— например, графина квасу должно было доставать непременно на два дня.

Подсудимый объяснил, что утром 25 августа, когда лакей Ко­лосов сказал ему, что Солодовников умер, он, войдя в спальню, удостоверился, что Солодовников скончался. Покойный лежал на боку в постели; подсудимый повернул его вверх лицом и сложил ему руки на груди и затем, уезжая в город, приказал прислуге дать знать полиции. C Солодовниковым он был знаком с 1845 го­да и находился с ним в самых дружеских отношениях.

B 1848 году у подсудимого умерла жена, а в 1851 году покой- йый Солодовников предложил ему жениться на близкой своей зна­комой, очень красивой молодой девушке, и давал в приданое 25 000 рублей; но подсудимый, по понятным причинам, не согласил­ся. Ha это Солодовников рассердился, и они с ним разошлись; не видались затем 16 лет, но в 1867 году встретились на Невском и Солодовников первый заговорил, приглашая его жить к себе. Под­судимый не соглашался и сказал, что если Солодовников даст ему какое-нибудь дело, то он готов к его услугам, но жить так, в ка­честве компаниона, он не желает. Через несколько времени он по­лучил от Солодовникова письмо, в котором он звал его к себе и предлагал - управлять имением. Подсудимый явился, и они услови­лись. Покойный сказал подсудимому, что он следил за ним во все время их разлуки, что он был очень обижен отказом его от же­нитьбы на предложенной ему невесте и был бчень рад, когда во время этой разлуки увидел, что дела подсудимого расстроились. Покойный в первые месяцы службы у него подсудимого давал емѵ только по 7 рублей в месяц, при готовой квартире в городе; подсу­димый стал часто ездить на дачу к покойному и, по его просьбе, натирал его разнымН мазями, потому чтр у подсудимого были мяг­кие руки. Покойный в это время поступал с ним весьма тираниче­ски, желая его испытать, как он сам ему впоследствии объяснил. B 1868 году кухарка покойного подала на него жалобу мировому судье за оскорбление ее словами. Когда была получена повестка, Солодовников очень испугался, тем более, что ему сказали, что он может подвергнуться тюремному заключению; он дал подсудимому 10 000 рублей и сказал, чтобы он покончил это дело. Сусленников являлся к мировому судье, который, признав жалобу кухарки не­доказанной, в иске ей отказал (она просила за бесчестье 100 руб­лей); вернувшись к Солодовникову, он объяснил, что дело конче­но; покойный очень обрадовался и в благодарность о деньгах ни в это время, ни после никогда не упоминал, так что подсудимый оставил их у себя. Покойный Солодовников, как подсудимый далее объяснил, был чрезвычайно тяжелого характера и угодить на него было чрезвычайно трудно, так что в течение двух-трех лет у него •переменилось до сорока человек прислуги; знакомых у него было очень мало, а именно — только доктор, Куликов и купец Любавин, которые у него часто бывали, но он не был искренно расположен к ним и говорил подсудимому, что к доктору он привык и другого ни за что не возьмет; с Куликовым же и Любавиным поддержи­вал знакомство только потому, чтобы было бы с кем поговорить, но ничуть не верит в их расположение к нему, а напротив, убеж­ден, что они выказывают к нему свое расположение и любовь единствённо из корыстных видов. Вообще, покойный никого не лю­бил, кроме подсудимого, всегда встречал его с радостью, беседовал с ним самым интимным образом, не пил и не ел без него и оказы­вал ему самое полное неограниченное доверие. Далее подсудимый объяснил, что покойный был скопец, и когда производилось дело о Плотицыне, раз призвал его к себе, поручил ему съездить в Москву, отдать там пакет, вероятно, с деньгами, человеку, который явится к нему и назовет свою фамилию, и при этом сам положил Сусленникову в карман брюк запечатанный двумя печатями до­вольно толстый пакет и зашил карман.

B Москве, действительно, к нему явился невысокого роста ста­ричок, совершенно такой наружности, как его описывал покойный, назвал свою фамилию, и подсудимый, распоров карман, передал старичку пакет; при этом он никакого разговора со старичком не имел. B подтверждение справедливости мнения покойного об отно­шениях к нему доктора Гессе подсудимый указал на то, что док­тор лютеранин, а между тем просил покойного крестить у него де­тей, несмотря на то, что покойный считался православным, пото­му что был оскоплен, когда ему было еще четырнадцать лет, старшим братом. Накануне своей смерти Солодовников, изъявляя свою горячую благодарность подсудимому за его услуги, располо­жение и дружбу, дал ему в награду 15000 рублей и сказал, что он остается должен еще 10 000 рублей; тогда подсудимый сказал ему, что он эти деньги уже получил, и объяснил ему, что данные ему 10 000 рублей на окончание дела у мирового судьи он оставил у себя. Покойный упал на колени и сказал: «Благодарю тебя, госпо­ди! Спасибо тебе, Яша, я теперь совершенно спокоен». B показа­ниях своих относительно поведения утром 25 августа и затем об­раза и кольца подсудимый давал на суде сбивчивые и противоре­чивые объяснения. Между прочим, относительно образа св. Нико­лая Чудотворца он объяснил, что на содержание дома и дачи, оставшихся после Солодовникова, он расходовал свои деньги и употребил более 3000 рублей. Когда приехал к нему наследник Солодовникова, племянник покойного Василий Солодовников (так­же умерший), и просил у него денег, пока он будет введен во вла­дение наследством, подсудимый не мог дать; тогда Василий Сав­вич вспомнил, что есть образ, украшенный брильянтами, предло­жил подсудимому вынуть брильянты и заменить их стразами, так как он полагал пожертвовать этот образ на Валаам и для мона­хов будет все равно будут ли брильянты или стразы.

Подсудимьій, исполняя это желание наследника, действитель­но вынул брильянты и заменил их стразами, брильянты продал и деньги употребил на содержание дома и дачи.

Из показания бывшего режиссера русской труппы Куликова, между прочим, оказалось, что покойный получил от своего брата

5 или 6 миллионов рублей ассигнациями, что, затем, он жил очень

открыто, принимал у себя артистов, производил торговлю салом, но потом все бросил и жил очень уединенно; покойный показывал свидетелю мозоли на пальцах, говоря, что натер их, отрезывая ку­поны.

Ha судебном следствии, между прочим, выяснилось, что покой­ный имел деньги на текущем счету в банкирской конторе В. Люба­вина, на которую после смерти Солодовникова найдена расписка в 7000 рублей, что подсудимый 25 августа известил Любавина о смерти Солодовникова; Любавин приехал на дачу, в Лесной, и вместе с подсудимым, когда еще не являлась полиция и не приез­жал доктор Гессе, они что-то делали в спальне покойного.

В. Любавин, спрошенный в качестве свидетеля, давал на су­де уклончивые ѳтветьі и, между прочим, объяснил, что у Солодов- никОва не могло быть много денег, так как из полученного от бра-

та наследства до 5 миллионов рублей на ассигнации он подарил двум приказчикам умершего брата 1 миллион рублей; на сале по­терял д© миллиона, за торговым домом Петра Подсосова сыновей пропало у него до 500 тысяч рублей; наконец, он выстроил церковь на Валааме и, сверх того, в первое время жил очень открыто и тратил много денег; у него, свидетеля, было на текущем счету от покойного всего тысяч 30 рублей, и он выдал ему в мае все день­ги. Хотя покойный был сам оскоплен, но со скопцами не видался и всегда бранил брата за свое оскопление. Доктор Гессе приезжал к свидетелю и спрашивал, не оставил ли покойный духовного заве­щания и не отказал ли сколько-нибудь в пользу своего крестника. Ha вопрос, зачем свидетель ходил в комнату подсудимого, находя­щуюся наверху на даче Солодовникова, когда они приехали туда и оставались одни около покойника, свидетель сказал, что ходил курить папироску, так как считал неприличным курить вблизи по­койника, тем более, что ожидали священников. По этому поводу свидетель Гессе на очной ставке с Любавиным показал, что в спальне Солодовникова стоял ящик сигар, которые покойный обыкновенно покупал для него, доктора; Сусленников предложил ему взять из ящика сигару, но Любавин, сам куря в это время сигару, заметил, что это мужицкие сигары, вынул свой портсигар и предложил ему свою.

Лакей Солодовникова Колосов подтвердил, что видел; как подсудимый вошел в спальню покойного и выбирал из ящика ко­мода какие-то бумаги и потом пошел наверх, где был в то время Любавин. Последний предлагал свидетелю у себя во всякое вре­мя место, но когда, вернувшись из деревни, OH явился к нему, TO получил отказ. Ha вопросы подсудимого, не говорил ли свиде­тель прачке, что у него пропала жилетка, в кармане которой было столько, что с него было бы совершенно достаточно, Колосов, объяснил, что у него, действительно, пропала жилетка, в которой было 70 рублей денег, накопленных им на службе у покойного. Дворники и садовник удостоверили, что подсудимый, уезжая в го­род, не велел им ходить за полицией и приказал никому не гово­рить о смерти Солодовникова.

B дополнение судебного следствия были прочитаны разнооб­разные документы, счета, свидетельства и несколько выдержек из обширного дневника, веденного покойным.

Решением присяжных заседателей Сусленников был признан виновным по предъявленному против него обвинению.

* #

*

Господа судьи, господа присяжкьіе заседатели! B Лесном, под самым Петербургом, умер одинокий ско- пец, которого считали — и не без основания — человеком очень богатым. После его смерти найдено несколько векселей и расписок на 77 тысяч рублей и 28 рублей на­личности. Так как ни векселям, ни распискам не насту*

пил еще срок, то оказалось, что этот богач проживал, в буквальном смысле, последнюю копейку и рисковал ос­таться совершенно без необходимых для ежедневных расходов средств, если бы... не поспешил умереть во­время. Обвинительная власть не может, однако, прими­риться со столь неожиданным обнищанием. Она полага­ет, что это обнищание действительно совершилось, но не при жизни покойного, а после его смерти, в ущерб его наследникам — и совершилось очень быстро и очень ловко. Она простирает свое любопытствующее недове­рие так далеко, что решается считать виновником этого превращения солидных средств в 28 рублей человека, который, по его собственным словам, будучи другом умершего, «никогда не сходил с пути чести и добра».

Для того, чтобы представить вам те соображения,ко- торые приводят к такому заключению, необходимо не­зависимо от разбора действий подсудимого взглянуть на личность покойного, на его отношения к окружающей среде. Быть может, мы найдем в том и другом точку опо­ры, чтобы судить о том, какую роль и в каких размерах играл при нем подсудимый, чтобы узнать, насколько зта роль делает подсудимого неуязвимым для несправедли­вых, по его мнению, подозрений. Обыкновенно отсутст­вие потерпевшего оставляет большой пробел в деле, ко­торый нечем наполнить. Ho настоящее дело представля­ет счастливое исключение. Благодаря ряду показаний близко стоящих к покойному лиц, благодаря его громад­ному дневнику, веденному с чрезвычайной подробностью изо дня в день в течение 20 лет, благодаря, наконец, следственному делу особой комиссии 1842 года его об­раз восстает перед нами, как живой, и со страниц тща­тельно переплетенных томов дневника говорит о себе и о своих сношениях с людьми так, как, вероятно, покой­ный не стал бы говорить перед нами, если бы явился сюда лично. Я позволяю себе поэтому остановиться па личности покойного и постараюсь почерпнуть из дела лишь такие ее черты, о которых ввиду их очевидной и чувствуемой несомненности у нас споров с защитой быть не может. Мой уважаемый противник с полным бес­пристрастием добывал вместе со мной на судебном 'след- ствии сведения об умершем и, вероятно, сойдется CO мной в представлении о том, что такое был этот умерший. A затем мы пойдем каждый своей дорогой, а вы уже решите — кто пошел верным путем, а кто зЗбрел, куда не следовало.

Судьба одиноко скончавшегося первостатейного вильманстрандского купца Николая Назаровича Соло* довникова была, господа присяжные, судьба трагиче­ская. Ee трагизм начался отроческими стонами и вопля­ми физической боли и продолжался как последствие того, что вызвало эти стоны и вопли, всю жизнь Соло­довникова. Этот трагизм неслышно вплетался в его от­ношения ко всему окружающему, присоединяя к телес­ному увечью чувство постоянной скорби, недоверия K людям и стыда... Сиротство застало молодого Солодов­никова в немецком училище св. .Петра, куда он поступил, как видно из его учебного аттестата, с хорошей домаш­ней подготовкой и знанием языков. Из средних классов училищаон был взят братом — взят и — оскоплен* Старый и влиятельный скопец-миллионер хотел спасти его душу, убив раз навсегда его плоть. Мы знаем из следственного дела, что оскопление Солодовникова со­вершилось после одного из «радений»,— и когда обли­тый кровью и обезображенный мальчик был отведен в отдаленную комнату, где его стали потом «залечивать» домашними средствами, собравшиеся у Михаила Солоч довникова запели свои «распевы», конечно, радуясь, что стая «белых голубей» увеличилась еще одним голубком, молодую жизнь которого они только что заклевали... Когда мальчик оправился, он очутился в полной власти брата, борьба с которым была невозможна: ему было

всего 14 лет. Потянулась подначальная, унылая жизнь, воспоминания о которой попадаются нередко в дневни­ках. Ho когда он пришел в возраст, познакомился с жизнью' и понял, что насильственно и бесчеловечно ли­шен многих ее радостей, отвращение и ненависть к бра­ту и окружавшим его скопцам проснулись в нем — и он без средств, тайком убежал из дому и не хотел вернуть­ся, несмотря ни на угрозы, ни на ласковые зазывания. Брат негодовал, пробовал вернуть беглеца через поли­цию и заставить жить у себя, хотел лишить его наслед­ства, ио внезапно скончался.., Николай Солодовников сделался обладателем большого состояния. Размеры его в точности не известны. Свидетели определяют его B сумме от 3' до 6 миллионов ассигнациями; Любавин, ко­торый близко знал денежные дела покойного и в инте­ресах которого, как друга подсудимого, не преувеличи­вать состояния Солодовникова, а также биржевой мак­лер Бесценный, знавший покойного с малолетства, го­ворят о 5 миллионах. Ha этой сумме, полагаю, можно и остановиться. Она не вся состояла из денег. B нее, по рассказам Солодовникова своему племяннику, входили: дом на Конногвардейском бульваре, проданный впослед­ствии князю Кочубею за 260 тысяч рублей, два корабля, товары.

Николай Солодовников был оскоплен, но не был скопцом по понятиям и привычкам. Он был чужд угрю­мому скопидомству своих собратий по увечью и их ог­раниченному взгляду на «мирскую прелесть». B нем первоначально были признаки так называемой широкой русской натуры, в нем развивались художественные вку­сы. Вступив властителем в жилище старого скопца, он удалил из него всех приспешников своего брата, щедро наградив двухего приказчиков—Тимѳнькова и Фролова, которым подарил миллион. Затем пошла жизнь в до­вольстве и несколько шумная. Явились дорогие лошади, изящная обстановка. Солодовников пристрастился к те­атру, к музыке и стал стремиться к дружеским отноше­ниям с артистами, соб.ирая их у себя, помогая им в нуж­де. Ero высокая, тучная фигура с моложавым, безборо­дым, обрюзгшим лицом — мы имеем в деле его фото­графический портрет — стала обычной принадлежностью дервых рядов кресел в бенефисы, и веселый хохот, песни и шутки стали далеко за полночь оглашать непривыч­ные стены старого скопческого «корабля»... Он скоро прекратил активную торговую деятельность и, потеряв на сале около миллиона ассигнациями, ликвидировал свои дела. У него все-таки осталось довольно, и недаром он в пятидесятых годах показывал Куликову мозоли на пальцах от стрижки купонов, а в половине шестидеся­тых, уже после потери за торговым домом Подсосова сыновей до 500 тысяч рублей, заявлял доктору Гессе, что стыдится получать выигрыши по билетам внутренних 5%-ных займов. Быть может, в этом была известная до­ля преувеличения, но во всяком случае документально удостоверено, что после постройки церкви на Валааме, стоившей, как сообщает настоятель обители, до 50 тысяч рублей, у Солодовникова было одних 5%-ных банковых билетов на 169 тысяч рублей, не считая ни наличных денег, хранившихся на текущем счету у Любавина в размере до 30 тысяч, ни билетов внутреннего займа, ко­торых должно было быть немало, чтобы его могли сму­щать падавшие на них выигрыши. Поэтому, рискуя зна­чительно уменьшить размер его состояния, мы можем без всякой боязни преувеличить, признать, что в полови­не 60-х годов у Солодовникова не могло быть менее 200—250 тысяч рублей капитала, не считая дачи, город­ского дома и вещей, между которыми была, например, икона, стоимостью до 15 тысяч рублей. Едва ли он мог проживать и половину доходов, получаемых с этого капитала. Дело в том, что с начала 60-х годов Солодов­ников был уже не тот, каким знал его театральный мир Петербурга. Хлебосольный меценат, тароватый теат­рал и помощник в нужде,заседатель надворногосуда, от­дававший свое жалованье бедным чиновникам и на улучшение пищи арестантам, к этому времени мало-по­малу обратился в замкнутого в себе, нелюдимого и по­дозрительного скупца. Дневник, идущий с начала пяти­десятых годов, веденный с точностью торговой книги, дает возможность проследить, как постепенно соверши­лась эта перемена. C первых же его страниц мы видим, что роль покровителя искусства и друга артистов пере­стает удовлетворять Солодовникова. Ему надоел этот вечный шум и эта дружба, из-за которой проглядывает эксплуатация. От базара житейской суеты его мечты обращаются к тихой семейной жизни. B них сказывается жажда любящего сердца. «Молитва одинокого,— читаем мы в дневнике,— просьба и требование, молитва семья­нина— ,благодарность!» «Добрый взгляд от доброй жен­ской души,— говорится в другом месте,— это получше, чем хорошо сыграть свою роль,— да только оно редко». Ho печальное сознание своего непоправимого физическо­го убожества стоит рядом с этими мечтами и умерщвля­ет их в зародыше. Хотя Сусленников и повествует здесь весьма неправдоподобно о преддожении Солодовникова жениться на близкой ему женщине, хотя в дневнике и встречаются два имени с прибавлением загадочных эпи­тетов и ласкательных, названий, но, по-видимому Соло­довников становился лишь жертвой корыстолюбивого кокетства и расплачивался за свои «бескрылые же­ланья» дорогими подарками и безвозвратными ссудами. C 1854 года в дневнике все чаще и чаще встречаются злобные выходки против людей, которые «только и но­ровят поживиться, так и глядят тебе в карман — лгу­нишки бесстыдные». «Приходил сегодня поздравить » узнать о здоровье,— пишет он об одном из недавних приятелей,— знаю я, какое тебе здоровье нужно, хитрая рожа: нельзя ли опять взять? Помучил его—предложил чаю, а в разговоре будто ничего не понимаю...» Он, оче­видно, ищет, чем бы наполнить пустоту и унылость сво­ей жизни; пристращается к лошадям, ездит на бега — и через год распродает всю свою конюшню; заводит доро­гих и редких голубей, строит им голубятню, восторгает­ся их шумящим полетом — и сразу прекращает эту за­баву, этот наследственный отголосок привычек молодых купеческих парней... Нужно найти берег, к которому мож­но бы пристать, нужно в чем-нибудь найти себе проч­ную, не зависящую от людей отраду... И вот, по страни­цам дневника можно проследить, как загорается и по­степенно разгорается у Солодовникова религиозное чув­ство. Руководимый, по-видимому, Куликовым, он начи­нает тщательно исполнять обряды церкви — читает жи­тия святых, восхищается святой простотой жизни стар­ца Саровской пустыни Серафима, делает выписки из «подражаний Христу» и начинает странствовать по мо­настырям. Особенно его привлекает далекий Валаам. Там — величавая природа, в связи со строгим мона­стырским уставом обители, руководимой деятельным игуменом Дамаскиным, такуспокаивают и смиряютего душу, что он решается прожить при монастыре целый год и строит на выдающемся в озеро утесе церковь. И в дневнике за это время отчет о пестрых и болезненных впечатлениях городской жизни сменяется примири­тельными и умиленными страницами. Ho случилось, од- HaKoi одно обстоятельство, которое изменило все душев­ное настроение Солодовникова. Он собирался на корот­кий срок в Петербург и зашел помолиться в свою цер­ковь, где, по словам дневника, «залюбовался отделкой, от души и с умилением молился — и в церкви, на папер­ти, благодаря бога за все оказанные ему милости, так что пошел домой совершенно довольный и счастливый...». Дома его встретил отец Дамаскин и после пожелания счастливого пути и скорейшего возвращения дал ему про­честь бумагу, где излагались предложения, что можно сделать и устроить в монастыре, если он, Солодовников, пожертвует еще миллион. Игумен Дамаскин, человек за­мечательный по своей энергии и строгой жизни, возро­дивший обитель и упрочивший ее славу, вероятно, при­нял решимость Солодовникова жить при обители за бес­поворотный разрыв с миром и потому желал средства его положить в основу новых церковных и хозяйствен­ных улучшений. Ho предложение это в связи с каким-то неловким и обидным намеком на скопчество Солодовни­кова попало на больное место и вдруг, сразу, пробудило в нем всю его утихшую на время недоверчивость и по­дозрительность. Он «чуть не выронил бумагу из рук, но пересилил себя и был, на этот раз, иезуитом». Уехав за­тем из монастыря навсегда, он записывает в дневник на пароходе: «Хорошо было мое положение! Ну, денек! Долго буду его помнить, да едва ли можно и забыть... Так вы мною гнушаетесь,— я проклятый скопец — и до­пускали меня не ради грешной души моей, а вот он — миллион вам мой нужен!» Bce спокойствие духа покину­ло его и вместо молитвенных воззваний дневник в те­чение нескольких дней наполняется выражениями него­дования и даже бранью. Разрыв был полный. Он под­тверждается сообщением игумена Дамаскина судебному следователю уже после смерти Солодовникова. «Вскоре по освящении церкви,— пишет настоятель,—Солодовни­ков перестал посещать монастырь, и хотя монастырь, ис­полненный к нему чувством признательности, несколько раз впоследствии и обращался к нему с письменными приветствиями, но Солодовников никогда не отвечал и не принимал никого из монастырских братий». Этот не­счастный эпизод глубоко повлиял на Солодовникова: по приезде в Петербург он ведет очень замкнутую жизнь, значительную часть года проводит на даче, огороженной высоким глухим забором, и, прервав почти все знаком­ства, доживает свой век в полном одиночестве, ворча на прислугу, сокращая расходы до невозможности и пугая детей, забиравшихся в сад с дозволения садовника, сво­им мрачным видом и криком... Дневник обращается в скучную запись однообразных проявлений ежедневной бесцветной жизни; скупость и даже скаредность скво­зят на каждой странице и совсем вытесняют преж­ние проблески проницательного ума и искреннего чувства.

Охладев к прежним стремлениям, Солодовников за­перся ото всех, кроме Куликова и Гессе, и нужны быва­ли их настояния, чтобы этот человек, начавший дрожать над каждой копейкой и державший единственное род­ное лицо — племянника вдали от себя и в черном теле, хоть немного улучшил бы свою ежедневную пищу, к ко­торой полагалась бутылка квасу — на два дня. Сторо­нясь ото всех, тщательно оберегая маленький железный сундучок, запертый в комодё, Солодовников умер так же неожиданно, как и его брат. Горькая судьба его, посте­пенно разбившая все, чем он думал скрасить свою изу­родованную жизнь, и поселившая на старости мрак и хо­лод в его когда-то доброй и доверчивой душе, и после смерти его не смягчилась над ним! Он долго пролежал в том же положении, в каком умер, повернувшись лицом к стене, и лишь когда окончено было опустошение, пред­принятое вокруг него, подсудимый перевернул его на спину и сложил ему застывшие руки крестом. He было над ним ни слез, ни горького молчаккя родной души. He воцарилась вокруг него торжественная тишина, таинст­венно внушаемая смертью... Вокруг него курили, дымя ие его «мужицкими», а «барскими» сигарами г-на Лю­бавина, и когда благодаря невниманию дворников, об­мывавших труп, он ударился головой об пол, ему было с насмешкой сказано: «Что? Теперь не видишь, а летом все замечал и ругался...».

Я упомянул об опустошении, которое совершалось вокруг мертвого Солодовникова. Мне представляется не­сомненным, что оно произошло. Te средства, ' кото­рые имел Солодовников в средине 60-х годов И KO- торые причиняли его рукам мозоли, а его душе стыд по отношению к выигрышам, могли только возрасти, но ни­как не иссякнуть. Стоит припомнить образ его ЖИЗНИ B последние годы, его скупость, его скаредность, по выра­жению одного из свидетелей. Всякий скупец страдает своего рода ослеплением. Он меряет одним масштабом и свое золото, и свои дни. Ему обыкновенно кажется, что по мере того, как растет это золото, растет и коли­чество дней, отсчитанных судьбой. To же было, как вид­но, и с Солодовниковым. Он сберегал, оберегал и копил деньги, отказывая себе даже в хорошей пище и в све­жем квасе. B его замкнутой жизни и не могло быть ни­каких особых затрат. Поэтому его капитал, во всяком случае, не мог уменьшиться. Это, очевидно, и не требу­ет дальнейших доказательств. Между тем этого капита­ла не оказалось ни налицо, ни на хранении при произ­водстве описей судебных приставов, начатых через че­тыре дня после смерти обладателя, имущество которого было опечатано полицией лишь через десять часов после обнаружения его кончины. Отчего так поздно — вопреки закону и обычаю? Оттого, что полиции дано было знать не тотчас, а лишь через 8 часов по смерти, так как нахо­дившийся при умершем Сусленников запретил садовни­ку, дворникам и слуге это делать раньше, внушив им вообще молчать о случившемся.

Кто же этот Сусленников, который, лишь съездив B город и приведя приятеля, разрешает уведомить поли­цию? Я друг покойного, заявляет он сам о себе, и друг стародавний, с 1843 года. Без меня, говорит он, Соло­довников не мог ни есть, ни пить, меня одного любил он, никого не любивший, меня встречал с радостью, мне доверял вполне и безусловно. Хотелось бы верить это­му: хорошая и прочная дружба в наше время — вещь редкая! Ho звание друга как-то противоречит поведению Сусленникова тотчас после того, как многолетние доб­рые отношения порваны смертью. Брошенное на произ­вол прислуги тело, суетливая беготня по дому и вся об­становка обмывания как-то не вяжутся с естественным огорчением верного и любимого друга, который, имея, по собственным словам, мягкие руки, ежедневно нати­рал разными мазями то самое тело, над которым в при­сутствии этого друга и куривших посетителей глумились стукнувшие его головой об пол дворники..,

A где есть противоречие, там законное место сомне­нию. Под влиянием этого сомнения вспоминается нам многое выслушанное здесь, на суде.

Где, в самом деле, указания на необходимые свой­ства дружбы в отношениях Солодовникова к Сусленни- кову, где уважение, доверие, забота о друге? Солодовни­ков, по словам подсудимого, будто бы предлагал ему за деньги жениться на своей «содержанке», считал его — в разговоре с Куликовым и Гессе — человеком, готовым на все и способным его задушить,и,выражаянежелание оставлять его у себя ночевать, применял к нему назва­ния, из которых «разбойник» еще было не худшим. Та­ково уважение к нему Солодовникова. Посмотрим на за­боту о нем, на любовь к нему. Сам Сусленников заяв­ляет здесь, что покойный друг его обращался с ним тиранически, радовался расстройству его дел и держал его на семи рублях в месяц жалованья, возлагая на него самые разнообразные поручения. Доктору Гессе послед­ний, ругая подсудимого, говорил, что собирается про­гнать его и что отпустит его «без штанов, как крысу»... Покойный был болен ДОЛГО, МОГ и должен был, хотя бы по временам, ожидать смерти, а между тем мы не нахо­дим ни малейшего следа завещательных распоряжений в пользу осиротелого друга... Такова забота о Сусленни- кове.

Взглянем на доверие. Хотя то, что мы знаем о степе­ни уважения Солодовникова к подсудимому, могло бы служить и для оценки степени доверия к нему, но нель­зя, однако, обойти фактов, указываемых им здесь.Итак, прежде всего — поездка в Москву для вручения таин­ственному старцу таинственного пакета с деньгами, за­шитого собственноручно Солодовниковым вкарман Сус­ленникова. По рассказу подсудимого, это произошло во время производства в Моршанском уезде дела об изве­стном скопце Плотицыне, так что приходится заклю­чить, что или Солодовников боялся своего привлеченияк скопч-ескому делу, или же оказывал тамбовским скоп­цам, находившимся вследствие ареста их главы и покро­вителя в удрученном положении, материальную помсщь.

Ho ни того, ни другого быть не могло. Из следственного дела видно, что показание Солодовникова о насильст­венном оскоплении его в отрочестве братом вполне под­твердилось и что не только всякое производство о нем было прекращено, но что император Николай в справед­ливом участии в судьбе несчастного повелел не чинить ему никаких препятствий в пользовании теми правами, которых заведомые скопцы по закону лишены. И вы знаете, что в начале 50-х годов Солодовников служил в выборной должности заседателя надворного суда. Сле­довательно, ему лично нечего было бояться, когда над виновниками его увечья, над скопцами разразилась су­дейская буря.

По этой же самой причине, не имея с ними ничего общего, он не мог и принимать какого-либо материаль­ного участия в их судьбе — и когда же? B последние годы своей более чем расчетливой жизни... Весь этот рас-сказ, несомненно вымышлен.

Затем нам могут указать, что доверие выразилось в поручениях окончить дело у мирового судьи и продать брильянты из иконы св. Николая Чудотворца. Ho дове­рие по делу с обиженной кухаркой было вынужденное: не дворника же или садовника посылать в заседание? — да и это доверие было, если верить словам самого Cyc- ленникова им обмануто. Он утаил, что кухарка просила всего 100 рублей «бесчестья» и что ей в иске отказано, а ограничился глухим указанием, что. «покончил» дело, оставив Солодовникова в уверенности, что на это окон­чание дела пошли данные ему 10 тысяч рублей сереб­ром. Он здесь говорит, что Солодовников их молчалива дал ему в награду, не спросив об условиях примирения. Ho этому противоречит его же собственный рассказ а том, что, узнав, накануне смерти, об удержаннйх Cyc- ленниковым деньгах, Солодовников радостно и на коле­нях благодарил бога, не допустившего его умереть дол­жником своего друга. И если мы поверим трогательной картине, изображающей умиравшего от водяной в груди и в ногах стоящим на коленях, то тем самым мы при­знаем, что он считал 10 тысяч рублей ушедшими на’ окончание дела, а не в карман Сусленникова, то есть, что он был обманут. A если не поверим этой картине, та

в интересах самого подсудимого лучше всего это дока­зательство доверия оставить без рассмотрения.

Что же касается драгоценной иконы, из которой бы­ли вынуты брильянты, то рассказ о поручении Солодов­никова вынуть их и продать, причем скупой, «тираниче­ский» старик даже и не спросил о результате своего по­ручения, разлетается, как дым ввиду позднейшего рас­сказа того же Сусленникова о том же поручении, сде­ланном уже наследником умершего, Василием Солодов- никовым, три месяца спустя. Оба рассказа противоре­чат один другому и служат очень зыбким основанием к заключению о доверии. Одно из них вытекает, однако, несомненно, если только не отвергнуть оба как лжи­вые,— это то, что в каждом из этих случаев подсудимый не отдал вырученных денег доверителям и после смертл каждого окончательно присвоил их себе.

Итак, вот в каком виде представляется дружба Соло­довникова с подсудимым. Ee размер и свойства дают возможность оценить истинное достоинство повествова­ния Сусленникова об источнике его обогащения. Мы знаем, что до смерти Солодовникова он был в весьма не­завидном материальном положении. Комната в Петер­бурге и 7 рублей жалованья в месяц с обязанностью ез­дить на дачу — вот все, что имел он. Недаром Солодов­ников грозился, что он уйдет от него, как и пришел, «без штанов»... Когда началось дело о расхищении иму­щества, следственная власть долго медлила привлечени- вм Сусленникова. Эта медлительность, могшая иметь, по-видимому, неблагоприятные для правосудия послед­ствия, оказалась, однако, весьма полезной. Сусленников, успокоившись за свою судьбу, никем не тревожимый, уверенный, что дело будет предано «воле божьей», ободрился, встрепенулся и начал свои обороты, так что, когда произвели у него через семь месяцев по смерти Солодовникова обыск, то он оказался богатым челове­ком.

Вы слышали, что у него нашли на 40 тысяч рублей векселей, счета, указывающие на обладание 5%-ными банковыми билетами на 35 тысяч рублей, а в налично­сти 950 рублей и на 7 тысяч тех же 5%-ных билетов. Векселя выданы ему и обороты с 5%-ными билетами произведены уже после смерти Солодовникова. Он заяв­ляет нам, что состояние составилось из 10 тысяч рублей, утаенных в 1868 году при окончании дела с обиженной кухаркой, и из 15 тысяч рублей, данных Солодовнико- Еым накануне смерти в благодарность за службу и дружбу. K этим деньгам, согласно его последним объ­яснениям, надо прибавить еще около 3800 рублей, вы­рученных за кольцо покойного и за брильянты с образа. Итого 28 800 рублей. Посмотрим на это объяснение сна­чала с цифровой стороны. Сусленников до смерти Соло­довникова ничего не имел, кроме десяти тысяч. Через семь месяцев после этой смерти у него около 83 тысяч. Откуда же взялось свыше 54 тысяч рублей? Этого он объяснить не может. Предположим, что часть этой сум­мы, даже половина ее, отдана под векселя,— все-таки откуда же взялись лишних 27 тысяч? Притом, значи­тельная часть векселей писана ранее, чем счета на про­дажу 5%-ных билетов, а с начала следствия и первога допроса обвиняемого еще в качестве свидетеля прошла семь месяцев, и в это время, на всякий случай, налич­ность можно было поместить в верные руки безопасно и для постороннего взора бесследно. Наконец, были же в этот промежуток и расходы. По словам подсудимого, он истратил на содержание дачи и дома 3000 рублей и с осени прошлого года повел, по показанию свидетеля Мо­солова, жизнь на широкую ногу, стал ездить в Москву в спальном вагоне первого класса и т. д. Таким образом, цифры плохо вяжутся с рассказом о щедрости Солодов­никова: они ее далеко превышают...

Посмотрим на способ происхождения этих средств; согласно тому же рассказу. Вы уже знаеге, господа при­сяжные, покойного Солодовникова и, конечно, так же, как и я, сомневаетесь в такой несогласной с его харак­тером щедрости. B самом деле, как мало похожа на по­койного подобная щедрость! Считать и усчитывать каж­дую копейку, во всем себе отказывать — и забыть про 10 тысяч, мучаясь в то же время при мысли, что можно наградить друга лишь 15, а не 25 тысячами, как бы сле­довало; жить для себя, думать исключительно о себе — и оставлять на расходы по смерти всего 28 рублей; всю жизнь быть аккуратным и деловитым, а вместо завеща­ния с торжественным признанием услуг ближайшего человека сунуть ему деньги тайком, без свидетелей этой щедрости... это все совершенно неправдоподобно! И при­том, разве Солодовников мог знать, что в ту же ночь умрет внезапно, один, беспомощно, чтобы лишить себя всей денежной наличности, которую имеет? И почему же Сусленников не поспешил рассказать о своем сча­стии окружающим, как предупредительно рассказывал о том впоследствии Мосолову и другим, мало знакомым лицам.

Наконец, выходит, что покойный отдал Сусленнико- ву всю свою наличность, а отдал он будто бы 15 тысяч рублей. Ho друг и советник подсудимого Любавин на­стойчиво заявлял здесь, что Солодовников получил свои 30 тысяч, бывшие на текущем счету, еще в мае. C мая Солодовников никуда не выезжал, виделся лишь с док­тором, которого, по словам подсудимого, не любил и ко­торому ничего не оставил. B августе он умер. Ужели он прожил в три с половиной месяца 15 тысяч рублей? Ужели он, жизнь которого мы знаем, проживал до 50 тысяч в год?

Затем последнее замечание по этому вопросу. Сус­ленников облагодетельствован, его служба оценена, но благодетель, поблагодарив «Яшу» за то, что тот утаил 10 тысяч и тем «успокоил» его последние минуты, за­молк навеки... Чего же суетится так этот облагодетель­ствованный, бросает покойного без призора, рыщет по городу и ведет себя сам и позволяет другим вести себя около усопшего без всякого уважения к месту и собы­тию? Что такое таскает он под полою, сторонясь от доктора Гессе? Что такое засовывает он себе под пид­жак, не замечая следящего за ним из другой комнаты Колосова? Почему он бегает из спальни умершего к себе наверх? Чего он ищет в комоде и ящиках, отпирая их разными ключами? Где, если не скорбь друга, то бла­годарность только что одаренного; где, если не благодар­ность, то простое приличие поведения самого развитого из домочадцев покойного!? Он отрицает свои похожде­ния в утро обнаружения смерти Солодовникова, но, пе­ред нами точные, ясные и совершенно определенные по­казания Колосова, дворников и садовника, которому, посланному впоследствии известить полицию, он пода­рил искусственную челюсть умершего, проданную за 25 рублей. Показания эти подкрепляются словами Гессе и пустотой в денежных хранилищах Солодовникова. Где записные и расходные книги хозяина, который «все за­мечал и за все бранился», веденные, подобно дневнику, из года в год, в величайшем порядке? Они исчезли бес­следно, а вместо них явилась какая-то расписка Люба­вина на 7 тысяч, против которой он «не хотел спорить», несмотря на то, что текущий счет Солодовникова был исчерпан еще в мае. Поэтому я верю показаниям этих свидетелей, верю и тому, что подсудимый жаловался Колосову, что его трясет лихорадка... Этобыла, вероят­но, лихорадка стяжания.

Ho, скажут нам, вы забываете, что Сусленников явился к доктору Гессе и заявил, что ему дали знать в- город о смерти Солодовникова. Это я имею в виду, но^ имею в виду и то, что он знал, что Гессе дежурный по больнице и отлучиться не может, о чем сам, накануне- бывши на даче, заявил Сусленникову и больному. Поэто­му приезд Гессе на дачу,где уже сновабылподсудимый, привезший и Любавина, был неожиданностью; этому приезду надо, конечно, приписывать снятие запрещения уведомлять полицию и посылку туда садовника Алим­пиева.

Подсудимый, думается мне, сам сознавал, что отсут­ствия правдоподобного объяснения происхождения его- капитала и отрицания раскрытых следствием фактов — мало. Поэтому он расширяет свои оборонительные рабо­ты и делает вылазки против свидетелей. Надо доказать, что похищать было нечего, ибо средства Солодовникова' ушли на какое-то таинственное назначение,— и вот яв­ляется повествование о загадочном московском старце. Ho мы уже видели, что этот рассказ есть плохо обду­манный вымысел. Надо доказать, что свидетелям верить нельзя,— и является рассказ о краже кольца покойного- Колосовым, о пропавшей у него жилётке, в кармане ко­торой было «достаточно», делаются намеки на небеско­рыстное отношение Куликова и Гессе к своему куму* Ho если перстень был действительно украден Колосо­вым, то зачем же Сусленников дал за него 50 рублей и сам его перепродал за 1600 рублей, а не отобрал прос­то, да еще пригрозив, не отдал наследнику? Простое объяснение Колосова разбивает и историю о зашитых в жилетке капиталах. B ней было 70 рублей накоплен­ных от жалованья. O потере их он и плакался прачке. Если он такой нечистый на руку человек, то зачем же Любавин, по просьбе Сусленникова, предлагал ему у себя во всякое время место? Правда, Любавин потом не дал места, но это произошло после показания Колосо­ва у следователя, причем он обнаружил не всегда удоб­ную привычку любопытствовать и болтать о результатах своего любопытства. Признавая вполне понятным ожи­дание, что богатый и одинокий старик оставил что-ни­будь своим крестникам и не видя в этом ожидании ни-' какого подрыва правдивости показаний Куликова и Гессе, обращаюсь, наконец, к иконе св. Николая Чудо­творца. Проданные Иванову брильянты подарил капель­мейстер Лядов, говорил сначала Сусленников, 15 апре­ля. За что? Надо спросить Лядова... Ho Лядов умер 1 апреля. Ссылка на мертвого редко бывает успешна и никогда не возбуждает полного доверия, A тут еще ока- ✓ зывается, что ювелиру Иванову продано около 42V2 кара­тов, а, по экспертизе Гау, из иконы вынуты именно от 40 до 45 каратов. Тогда дается другое объяснение. Брильянты вынуты по приказанию Солодовникова, перед его смертью, но не отданы в ожидании переезда в город. Ho оказывается, что брильянты заменены стразами по­чему-то не все и что это сделано в ноябре. A Солодов­ников умер в августе. И вот является третье объяснение: брильянты просил вынуть наследник Василий Солодов­ников, нуждавшийся в деньгах до ввода во владение наследством и полагавший, что монахам на Валааме, куда предназначался образ, все равно, будут ли в нем брильянты, или стразы. Подсудимый не мог дать денег и продал брильянты, но денег не отдал. Почему не мог дать наследнику денег? Ведь он только что получил от покойника 15 тысяч и долг был бы обеспечен охранен­ным имуществом, домом, дачей... Почему, наконец, не отдал вырученных денег? И это объяснение, сшитое бе­лыми нитками, является здесь лишь впервые и, главное, опирается на мертвого, ибо Василий Солодовников то­же умер... Вообще, что за странное отношение у подсу­димого ко вверяемым ему деньгам! Он все ждет удобно­го случая, чтобы отдать их, и все никак не соберется, покуда смерть, наступающая или наступившая, не изба­вит его от этой горестной обязанности. И 10 тысяч пред­назначавшиеся будто бы кухарке, и вырученное из хищнических рук кольцо, и деньги за брильянты — все это не отдано своевременно тому, кому следовало по праву...

Однако довольно. Дело это, по моему мнению, дол­жно быть ясно, вам, господа, присяжные, и его незачем далее разъяснять. Я обвиняю Сусленникова в том, что, воспользовавшись смертью Солодовникова, он похитил, насколько мог, его имущество на большую сумму, во всяком случае во много раз превышающую 300 рублей, о которых говорит карательный закон.

Подсудимый говорит, что одним из оснований любви к нему Солодовникова было то, что у него мягкие руки, удобные и приятные для растирания. Быть может, ваш приговор докажет, что у него руки не только мягкие, но и длинные...