ДЕЛО O ПОДДЕЛКЕ СЕРИЙ

В первой половине 60-х годов большое впе­чатление на воем юге России произвело так называемое дело серий. Вскоре по выпуске в свет это-го рода бумаги в тор­говле и на базарах Харьковской губер­нии появились во множестве превос­ходно сделанные поддельные серии, да­же окраской своей, составлявшей секрет Экспедиции заготовления государственных кре­дитных бумаг, почти не отличавшиеся от настоящих.

Летом 1865 года началось следствие, возложенное на особую комиссию, заседавшую в Изюме. Оно велось очень энергично и успешно — были добыты важные ве­щественные доказательства, и вскоре заподозренными оказались изюмский предводитель дворянства Сонцев, помещик Карпов, мещанин Спесивцѳв, дворянин Щеп- чинский, отставной гусарский полковник Беклемишев, бахмутский уездный предводитель Гаврилов и другие, оговоренные сознавшимися в участии в подделке меща­нином Коротковым, резчиком Гудковым и гравером Зебе. Когда стали привлекать их в качестве обвиняемых и производить у них обыски, Сонцев покушался застре­литься, а затем сознался и тоже оговорил всех поимено­ванных лиц. B начале следствия Карпов умер скоропо­стижно в тюрьме, причем оказалось, что смерть после­довала после того, как ему был принесен кем-то бурак с икрою. Исследование желудка в университете обнару­жило признаки отравления наркотическим ядом, но про­токол об этом вместе с остальною частью внутренностей, хранившихся в кладовой врачебного отделения губерн­ского правления, пропал бесследно, а кто приносил под видом брата Карпова икру — открыть не удалось. Аре­стованный в Одессе Спесивцев по доставлении в Изюм заявил, что желает во всем сознаться и укажет соучаст­ников, но на следующее утро после этого найден в своей камере мертвым, висящим на платке, обвязанном во­круг столба.

Старое судопроизводство было тогда в полном рас­цвете и дало себя знать. Ero правила требовали для признания виновности «лучшего доказательства всего света», как выражался закон, то есть собственного при­знания или, во всяком случае, не менее двух присяж­ных свидетельских показаний, причем в оценке этих по­казаний отдавалось предпочтение знатному перед не­знатным, мужчине перед женщиной, духовной особе пе­ред светской, и закон воспрещал доверять показаниям «людей, тайно портивших межевые знаки», «явных пре­любодеев» и «иностранцев, поведение коих не известно». Гудков и Зебе, как сознавшиеся, в разных инстанциях были приговорены к каторге, а двое главных, по обще­му убеждению, виновных — Гаврилов и Беклемишев, признанные уголовной палатой и сенатом таковыми, были оставлены Государственным советом в сильном подозрении и, вернувшись в Харьков, заняли свое место в обществе.

B это время был введен в Харькове новый суд и про­курором судебной палаты был назначен А. А. Шахма­тов. Он много и с великими усилиями поработал для разъяснения истины в деле серий еще в качестве губерн­ского прокурора. После осуществления судебной рефор­мы в Харьковском округе под его руководством начато было тщательное и строго обдуманное дознание о чрез­мерных тратах Гудкова и Зебе в течение последних лет содержания их в харьковском тюремном замке, совпав­ших с быстрым таянием большого состояния Гаврилова, которому досталось по наследству более 10 тысяч деся­тин в Бахмутском уезде. Ознакомясь с результатами до­знания, явно указывавшими на подкуп в пользу «остав­ленных в подозрении» и на обещание вознаграждения Гудкову и Зебе на первом же этапном пункте, Государ­ственный совет разрешил возобновить дело. За произ­водством нового следствия — сначала судебным следо­вателем Фальковским, а затем Гераклитовым — наблю­дать пришлось мне.

Эдмунд Петрович Фальковский — энергичный поляк с красивою седеющей головой, будучи горячо предан своему делу, был вместе с тем настоящим следственным судьею, у которого настойчивость исследования не за­слоняла собою высших интересов правосудия. И впо­следствии, в роли прокурора, он оставался тем говоря­щим судьею, каким начертали обвинителя составители судебных уставов. Отдавая все свое время работе, он жил безалаберным хозяйством старого холостяка, да­вавшим ему подчас очень осязательно чувствовать свои темные стороны. B один прекрасный день он пришел ко мне, многозначительно помолчал и затем объявил, что женится на девушке, которую видел всего три раза и почти не знает. «Как!» — невольно воскликнул я. «Вы — закоренелый холостяк и женитесь так скоропалительно! Вы очень неосторожно берете билет в житейскую лоте­рею...»— «Гм! Лотерея, лотерея!» — проворчал он. «Я сам знаю, что лотерея, но поживите с мое (ему было да­леко за тридцать), и вы меня поймете и узнаете, что на­ступает в жизни человека время, когда ему необходимо, чтобы вокруг него шелестело!..» И во взгляде его засве­тился восторг, вероятно, подобный тому, который вспы­хивает в глазах одинокого путника, узревшего оазис в печальной пустыне. Билет вынулся выигрышный, и теп­лая любовь «шелестела» около Фальковского в годы непрерывного труда и тяжких страданий по пути к мо­гиле.

Обыск в вещах возвращавшейся из Петербурга свод­ной сестры Гаврилова, Тимченковой, произведенный Фальковским на почтовой отанции по дороге в Бахмут, и затем обыск в тюремном замке дали блестящие, в смысле улик, данные, указывавшие на организованный очень искусно и в широких размерах подкуп, на кото­рый действительно ушла значительная часть состояния Гаврилова. У Тимченковой, которая все время произ­водства дела в Петербурге прожила там, найдены были письма Гаврилова, в которых он, между прочим, писал: «Надо под шумок тихонько дельце делать, бросив вред­ные иллюзии о бескорыстии.

Поняв, что обещанного вознаграждения на первом этапном пункте им уже не видать, Гудков и Зебе при новом следствии сознались в том, что получали за сня­тие своего оговіора большие суммы на расходы в тюрь­ме. Гудков, мужчина огромного роста и атлетического сложения, настоящая «косая сажень в плечах», заявил, что за время трехлетнего пребывания в остроге тратил на себя до 50 рублей в день, проиграл свыше десяти тысяч, ни в чем себе не отказывал, имел женщин, что всегда очень дорого стоило, и ежедневно ложился спать совершендо пьяный. «Вино нам проносят конвойные B кишке, обмотанной вокруг тела, и малюсенький стакан­чик, чуть не в наперсток величиной, стоит 30 копеек»,— пояснил он, прибавив: «А взгляните на меня, ваши бла­городия, сколько мне надо таких стаканчиков, чтобы я охмелел?!». Дело серий очень волновало харьковское общество, некоторые круги которого, почему-то ВИДЯ B его возобновлении ант.идворянскую тенденцию, недобро­желательно смотрели на «мальчишек», затеявших «этот скандал»; однако большинство приветствовало прокура­туру, которая занималась не одним, по выражению Не­красова, «каранъем маленьких воришек для удовольст­вия больших».

Наблюдая за следствием, которое чрезвычайно раз­рослось, я жалел несчастного, страдавшего сухоткою спинного мозга, безногого и полуслепого Гаврилова и состоявшую из подростков семью Беклемишева, про тро­гательную любовь которых к отцу я много слышал. По­этому я ограждал обвиняемых, силою предоставленных прокурору прав, от суровых мер страстного и односто­роннего судебного следователя Гераклитова, который непременно, хотя и без достаточных оснований опасать­ся уклонения их от суда, хотел их засадить и одно вре­мя, пользуясь моим отъездом за границу, даже успел в этом. Вернувшись из-за границы, куда я уехал в 1869ro- ду, страдая сильным кровохарканьем, я дал Гераклито- ву предложение об освобождении из-под стражи обоих обвиняемых, предоставив ему отдать их на поруки.

Между тем в мое отсутствие появилась очень взволно­вавшая всю прокуратуру корреспонденция из Харькова в «С.-Петербургских ведомостях», в которой говорилось, что с отъездом за границу энергичного и талантливого товарища прокурора следствие по делу серий, за кото­рым он наблюдал, заглохло и, вероятно, будет замято, так как по нему ничего больше не делается. Это изве­стие было совершенно неверное. Ходил слух, ЧТО OHO шло от известного писателя Г. П. Данилевского, горячо ратовавшего против обвиняемых и изобразившего их в одном из лучших своих романов «Новые места», Ho сам он впоследствии настойчиво отрицал это, ссылаясь на то, что корреспонденция была прислана из Харькова, где он в это время не жил и, высказывая предположе­ние, что она написана кем-нибудь по поручению обви­няемых с целью вызвать опровержение.

Когда через несколько дней после разбирательства у мирового судьи мне нужно было присутствовать при дополнительном, перед окончанием следствия, допросе некоторых обвиняемых, у меня возник вопрос 0 том, имею ли я на это право, ввиду того, что против меня может быть по статьям 605 и 608 Уст. Уг. Судопр. предъявлен отвод, как против лица, с которым один из •обвиняемых имел тяжбу. B то время — время непосред­ственного осуществления судебной реформы — лица су­дебного ведомства отличались особою щепетильностью в и-ополнении своих обязанностей и следовали совету Бентама о том, что судья не только должен быть спра­ведливым, но и казаться таким. Поэтому раз могло быть заявлено обвиняемыми сомнение, что я могу относиться по личным чувствам к ним не беспристрастно, я считал невозможным продолжать участие в деле и просил про­курора освободить меня от дальнейшего ведения дела о подделке серий. Взгляд мой был разделен и прокуро­ром судебной палаты Писаревым, который в представ­лении министру юстиции высказал: «Дело объясняется очень просто: заявленная в уголовном порядке претен­зия на лицо прокурорского надзора связана с возбуж­дением вопроса об его отводе, а товарищ прокурора К. имеет репутацию даровитого и опытного обвинителя». K этому следует добавить, что, кроме меня, при харь­ковском окружном суде тогда состояло лишь два това­рища прокурора, из которых один — E. Ф. де Росси, вполне заслуживавший, чтобы к эпіитету «даровитый и опытный» были присоединены слова «энергичный и на­стойчивый», не мог обвинять по делу оерий, ибо в каче­стве члена уголовной палаты подписал первый обвини­тельный приговор по этому делу, а другой лишь недав­но оставил следственную практику, был незнаком в подробностях с обширным и сложным производством по делу серий и поэтому не мог представлять сильного борца против опытных и искусных защитников, к кото­рым, конечно, обратились бы подсудимые. Жалоба Бек­лемишева наделала много шума в Харькове, чѳму спо­собствовало и появление у мирового судьи в качестве моего представителя всеми уважаемого присяжного по­веренного Морошкина. Я получил по этому поводу не­сколько анонимных писем. B одном из них стояло: «Гос­подин гуманный при следствии и опасный на суде обви­нитель! Enfin deloge! A Ia guerre comme а Ia guerre[89] и т. д.». Почти одновременно с представлением прокуро­ра судебной палаты министру юстиции по поводу «опро­вержения», к последнему от шефа жандармов поступи­ла докладная записка Беклемишева, в которой, прибе­гая к графу Шувалову как к единственному источнику защиты против интриг прокурорского надзора с Шах­матовым (в это время старшим председателем одесской судебной палаты) во главе, он просил о производстве, данною шефу жандармов властью, дознанйя, кбТорое, открыв массу зла, навсегда развяжет просителя с ’зло­получным дело*м о сериях. Расчет на мое устранение от дела, если таковой действительно был, оказался, одна­ко, неудачным. Я был переведен в Петербург, а на мое место был назначен умелый обвинитель Монастырский, который и провел на суде возобно-вле.нное дело о под­делке серий.

B сентябре 1871 года, будучи прокурором петербург­ского окружного суда, я поехал отдохнуть в семейство моих друЗей, в имение «Селям», на южном берегу Кры­ма, и возвращался через Одессу. Проводить меня на станцию пришел прокурор местной судебной палаты

Фукс, имевший весьма сановитую внешность и пред­ставлявший из себя то, что Горбунов называл «мужчи­ной седой наружности». Мы тепло простились, и я про­должал перекидываться с ним словами, уже сидя в ва­гоне. B числе ближайших ко мне пассажиров, на скамье наискосок, сидел гладко выбритый, суетливый господин неопределенного возраста. Едва мы двинулись и я по­махал моему провожатому шляпой в ответ на пожела­ния доброго пути, как этот господин, вероятно, введен­ный в заблуждение моей тогдашней моложавостью, спросил меня с любезной улыбкой, указывая глазами на удаляющуюся платформу, на которой еще стоял Фукс: «Ваш папаша?» — «Нет, знакомый».— «И, конечно, хо­роший знакомый?» — наставительно произнес он.— «Да, хороший».— «А вы далеко едете?» — «Да, далеко»,— отвечал я неохотно, не любя дорожных разговоров с незнакомыми. Ho мой собеседник не унимался. «Куда же именно?» — «На север»,— «Значит в Петербург?» — «Да».— «Через Киев или Харьков?» — «Через Харь­ков».— «Гм! Кажется,это хороший город, а?» — «Да, хороший».— «А вы там бывали?» — «Да, бывал».— «А кто там теперь губернатор?» — «He знаю»,— отвечал я, чтобы отделаться от расспросов, делавшихся громко, на весь вагон. «Кажется, князь Крапоткин».— «Значит прежнего уже нет!» — «Кажется, нет».— «А что там ста­лось с знаменитым делом серий? Заглохло, вероятно, с тех пор, как K- (он назвал меня) насильно перевели куда-то. Говорят — плакал, не хотел бросать этого дела. Ho уже очень сильна была интрига! Вот извольте у нас быть честным человеком! Подкупить его было нельзя, так отравить пробовали, едва жив остался...» Я не вы­терпел и неосторожно сказал: «Этого никогда не

было!» — «Как не было?» — возопил незнакомец. «Изви- ните-с, было! Я достоверно знаю».— «Могу вас уверить, что это ложный слух».— «Я не распространяю ложных слухов,— запальчиво сказал мой собеседник,— и при­вык, чтобы моим словам верили, почему и повторяю, что его покушались отравить, чтобы замять, в угоду дворянству, дело, все нити которого были в его руках!» Я пожал плечами. «Нечего пожимать плечами, молодой человек,— высокомерно сказал он,— а надо относиться с уважением к деятельности честных людей... Их у нас немного! Вот оно, наше общество,— вое более и более горячась и как-то нервно подергиваясь и вращая глаза­ми, почти уже закричал он на -весь вагон.— Вот, не угодно ли? Извольте полюбоваться! Говорят, что чело­век с опасностью жизни исполнял свои обязанности и преследовал вредных людей, а молодой человек не ве­рит, не хочет верить! Вот представитель нашего испор­ченного общества! A скажи я, что К. украл триста ты­сяч, он сейчас поверит, с радостью поверит! Вот так у нас вс-e! Стыдно, стыдно-с, молодой человек!!».

Разговор принимал неприятный оборот, и было оче­видно, что холерический путешественник только что еще начинал пускать в ход дерзости, которыми был заря­жен. Надо было положить этому конец... «Да позволь­те,— сказал я,— вы введены в заблуждение...» — «He я, а вы-с!» — снова закричал он. «Я никогда не говорю того, чего достоверно не знаю. И па-а-азвольте вас, ми­лостивый государь, наконец, спросить, на каком основа­нии вы,-даже не потрудившись узнать, с кем вы имеете честь говорить, позволяете себе сомневаться в -правди­вости моих слов?!» — «Да на том основании, что я сам тот именно к., о к-отором вы столь лестн-о отзываетесь, и могу вас уверить, что меня, в данном случае, к вели­кому моему сожалению, никто никогда не отравлял, а из Харькова я был переведен в Петербург по собствен­ному ж-еланию».— «Неправда! — почти взвизгнул незна­комец.— Вы не K.: он должен быть гораздо старше!» Я молча вынул из бумажника мою официальную кар­точку и подал ее ему. Настало общее молчание— гово­рю общее потому, что пассажиры, ожидая по тону мо­его с-обеседника какого-нибудь скандала, насторожили уши.

Желчный господин внимательно прочел мою карточ­ку, подумал, потом вскинул на меня испытующий взгляд и вдруг как бы озаренный какой-то мыслью, быстро по­ложив карточку на колени, протянул мне обе руки и торжествующе, умиленным голосом воскликнул: «А! По­нимаю: благородная скромность! Понимаю... Очень рад познакомиться... По-зволые отрекомендоваться: дирек­тор реального училища С-и». Очевидно было, что сбить его с раз занятой позиции было невозможно, и мне оста­лось покориться судьбе и навсегда остаться в его созна­нии связанным с представлением о неудавшемся отрав­лении.

Нам пришлось встретиться через 28 лет в сенате. Бедняга предстал передо мной как подсудимый, принес­ший кассационную жалобу на приговор петербургского мирового съезда по обвинению его в оскорблении горо­дового. Вспоминая прошлую встречу, я не сомневался, что оскорбление имело место, но, по счастью для C., съездом было допущено существенное нарушение форм и обрядов, и приговор был кассирован. B своих объяс­нениях перед сенатом он так же, как и в давние годы, волновался и плохо управлял собою, но по виду очень постарел, и я бы его не узнал при встрече. Да и я, ко­нечно, уже не был похож на того молодого человека, который когда-то самонадеянно позволял себе не согла­шаться со скоропалительным елисаветградским педаго­гом по вопросу о своем собственном отравлении.