ПО ДЕЛУ O СТАНИСЛАВЕ И ЭМИЛЕ ЯНСЕНАХ, ОБВИНЯЕМЫХ BO ВВОЗЕ B РОССИЮ ФАЛЬШИВЫХ КРЕДИТНЫХ БИЛЕТОВ, И ГЕРМИНИИ АКАР, ОБВИНЯЕМОЙ B ВЫПУСКЕ B ОБРАЩЕНИЕ ТАКИХ БИЛЕТОВ

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Позднее время, в которое начинаются судебные прения, утомительное судебное заседание и, наконец, то внимание, с которым вы слушали настоящее дело, обязывают меня и дают мне возможность быть кратким, дают возможность указать лишь на главные стороны дела, основанием кото­рых послужат только те данные, которые вы слышали и оценили на судебном следствии.

Пред вами трое подсудимых. Один из них старик, уже оканчивающий свою жизнь, другой — молодой челоЕек,

третья — женщина средних лет. Bce они принадлежат к классу если не зажиточному, то во всяком случае доста­точному. Один из них имеет довольно прочное и солидное торговое заведение; он открыл и поддерживает в Петер­бурге торговый дом, у него обширные обороты, он зани­мается самою разнообразною деятельностью: о'н и комис­сионер, и предприниматель, и прожектер, и член многих, по его словам, ученых обществ, наконец, — человек развитой и образованный, потому что получил во Франции даже право читать публичные лекции; он некогда занимался медици­ной, но затем оставил ее и пустился в торговые обороты, посвящая этим оборотам всю свою деятельность и все свои способности для того, чтобы довести эти обороты до воз­можно большего объема.

Вы знаете, в чем состоял этот случай. K курьеру фран­цузского министерства иностранных дел Обри явился неиз­вестный человек, назвавшийся Леоном Риу. Он принес ему посылку и просил отвезти ее в Петербург. Обри решился взять эту посылку. Как курьер, он нередко это исполнял, и понятно, почему исполнял. Он не подвергается таможен­ному досмотру, везет беспошлинно всю кладь, а между тем бывают драгоценные вещи, которые можно переслать и верно, и дешево, и не безвыгодно для курьеров. Вы слы­шали показание Газе, который говорит, что Обри не хотел согласиться, но что начальник его приказал взять посылку.

Прежде всего, в этом рассказе встречаются на первом плане действия переводителей фальшивых бумаг. Эмиль Янсен цопал в руки двух лиц: Верникё, который через его дядю отправил бумажки, и Куликова, который их должен был получить. Посмотрим, как действуют эти лица. Вер­никё приносил к Янсену посылку для отправления, а ведь Янсен обыкновенный человек, едет обыкновенным путем B Петербург. Этого Верникё не может не знать. Ho багаж обыкновенных путешественников осматривается в тамож­нях, и, вероятно, и у Эмиля Янсена тоже осмотрят, могут у него найти фальшивые бумажки, и они пропадут. Ho фальшивые бумажки, как бы плохо они ни были сделаны, а настоящие сделаны хорошо, представляют известную цен­ность, они стоят, в смысле труда, дорого, и подделка их сопряжена с большим риском, поэтому отдавать их незна­комому человеку, зная, что они при таможенном обыске могут весьма легко пропасть, по меньшей мере неосторожно, и обличает неуважение к своему труду в таких ловких лю­дях, как фальшивые монетчики, которые, конечно, работают не из цростой любви к искусству. Итак, вот первая стран­ность со стороны Верникё. Затем Верникё все-таки остав­ляет эти бумажки у Эмиля Янсена. Понятно, что, оставляя их, он должен бы был известить немедля своих сообщни­ков о том, где они находятся. Ho он этого не делает сейчас же, потому что Эмиль Янсен приехал в Петербург 21 ян­варя, а Куликов явился гораздо позже. Это объясняется отчасти рассказом Риу.43ы слышали, что посылка передана Риу, который отправил ее в ящике. По мнению Риу и Эмиля Янсена, в этой коробке французские товары на сумму в 30 франков. Вы знаете, что Обри, французский курьер, уехал из Парижа, как он показывает, около 8 мар­та. Затем, за семь дней до его отъезда, к нему Риу принес коробочку с бумажками, следовательно, это было около 1 марта по французскому стилю, т.,е. это было, во всяком

случае, не ранее 16 февраля по русскому стилю. Куликов же явился за 10 дней до приезда Обри в Петербург: приезд этот произошел 1 марта нашего стиля, следовательно, Ку­ликов явился 18 февраля. Таким образом, он явился через два дня после того, как Обри получил бумажки. Предполо­жим, что Верникё телеграфировал своему сообщнику, но он мог телеграфировать только после того, как Обри согла­сился везти пакет. B таком случае Куликов явился черес­чур скоро, немыслимо скоро. Ему телеграфировали 16 фев­раля, что Обри взялся везти бумажки, а 18 он уже яв­ляется за их получением, да еще сердится, что Обри не доехал из Парижа в одни сутки! Ho предположим, что те­леграммы не было послано, а было послано письмо, в кото­ром Верникё извещал, что бумажки сданы Обри и прибу­дут к Янсену. Письмо это могло быть отправлено в день вручения бумажек, следовательно, 16 февраля. Письмо из Парижа получается на четвертый день, следовательно, могло быть в Петербурге только 20 февраля, между тем, Куликов является 18. Каким же образом он мог прийти ранее получения письма? Таким образом, в действиях Ку­ликова представляется явная несообразность. По числам мы видим, что если он получил телеграмму, то явился слишком рано, если же получил письмо, то должен бы явиться гораздо позже; между тем он является в срок, слишком ранний для телеграммы и невозможный для письма. Затем Куликов знает, что ему отправлены фаль­шивые бумажки; он заботится о посылке, сердится, что бумажки в свое время не прибыли, а между тем не остав­ляет Янсену своего адреса, не приходит в течение 12 дней, не приходит и до настоящего времени. Где же этот пере- водитель или приемщик, куда он девался? Оставил он бу­мажки на произвол судьбы? Забыл о них? Ho это невоз­можно: ведь бумажки представляют целый капитал в

18 тыс.! Ведь не случайный же он человек в этом, хотя и опасном, но выгодном предприятии, если ему прямо были адресованы бумажки!

Потом этому же Куликову поручено передать печать дома Бурбонов. Это тоже довольно странное явление. За­чем какому-то Куликову печать дома Бурбонов? И зачем не укротил гнев Куликова Эмиль Янсен хотя бы отдачею печати? Вы видите, что оба — и отправитель, и получатель посылки — действуют странно: оба поручают ее лицу, им совершенно неизвестному; оба сначала употребляют боль­шие хлопоты, чтобы отправить и получить ее, сердятся, шу­мят и затем внезапно умолкают, мало того — оба исчезают* и притом бесследно. O Куликове мы не имеем никаких сведений, о Верникё таісже. Из справки французской адрес­ной экспедиции видно, что никакого Верникё никогда не жило в той местности, на которую указал Эмиль Янсен. Есть указание на какого-то португальского выходца, но он уже уехал из Парижа, когда шло дело об отправке посыл­ки; этот же Верникё был, по словам Янсена, не португалец и имел определенные занятия и постоянное местожи­тельство.

Посмотрим теперь на действия самого Эмиля Янсена и Риу. Ведь ящик, который должен был быть отправлен в Петербург, заключал в себе весьма недорогие вещи: об­разчики товаров, оцененные в 30 франков. Их нужно пере­везти в Петербург< Очевидно, их поручают перевезти не по почте потому, что не желают заплатить несколько фран­ков почтовых расходов, а между тем какие из-за этого хлопоты! Эмиль Янсен оставляет паяет в Париже у дяди и говорит, что поручил отдать его себе в минуту отъезда, т. e. тогда, когда берут с собою самые нужные вещи, кото­рые надо всегда иметь под рукою, а не в багажном вагоне. A тут чужая, малоценная посылка, с которою придется возиться всю дорогу, бояться утраты ее, рисковать забыть и т. д. Ho пусть будет так! Дядя позабыл ее отдать на станции железной дороги — и Эмиль Янсен уехал без дра­гоценного ящика с образчиками товаров на 30 франков. Ho что за важность, если он забыл пустую посылку, оце­ненную недорого и порученную ему малознакомым чело­веком? Ведь ее можно прислать по почте и, в наказание за забывчивость, заплатить за это несколько франков. Ho мы видим, что из-за пустой посылки начинаются большие за­траты, посылаются телеграммы, которые стоят по 4 руб., между тем как посылка по почте стоила бы не более 4 фран­ков, начинается писание писем, являются хлопоты и бе­готня. Из письма Эмиля Янсена к Риу видно, что он дол­жен отыскивать адрес курьера, ходить в министерство, кланяться и умолять начальника Обри... Наконец, Риу должен обещать вознаграждение курьеру, торгуясь, по сло­вам письма Эмиля, но немного. И эти-то затраты и хлопоты происходят из-за образчиков в 30 франков! Правдоподобно ли это? Защита здесь приводила письмо Риу к Эмилю Янсену, в котором он рассказывает о своих хлопотах и пишет, что первые хлопоты были неудачны. Защита обра­щает особенное внимание на то, что письмо приходит из Парижа 12 февраля, т. e. до отправки письма Эмиля Ян­сена к Риу, в котором он просит хлопотать в министерстве, просит исполнить поручение относительно отправки по­сылки. Ho что же это доказывает? Доказывает только, что нужно было хлопотать в министерстве даже до полу­чения письма Эмиля. Откуда же знать об этом Риу? Из телеграммы, которая была ему прислана, как видно из его письма к Эмилю. Он отвечает на эту телеграмму, что в ми­нистерстве ничего нельзя устроить. Затем, 14 февраля, ему посылается письмо с более подробными указаниями. Мо­жет быть, нам скажут, что это вызывалось обещанием Ку­ликова, который, рассердившись, что бумажек нет, выразил обещание заплатить много, лишь бы посылка была скорее на месте. Ho Эмиль Янсен показал, что Куликов приходил за десять дней до прибытия посылки через Обри, т. e., как мы уже доказали, ни в каком случае не позже 18— 20 февраля. Между тем, письмо Эмиля Янсена, в котором он требует, чтобы Риу так сильно хлопотал, помечено 14 февраля, т. e. до прихода еще Куликова, когда, следо­вательно, никто не мог обещать вознаграждения и сам Эмиль знал только, согласно своему рассказу, что ему был поручен маленький ящик с образчиками товаров. Такими представляются действия Риу и Эмиля Янсена. Действия эти весьма странны. Они указывают, вместе с отсутствием Куликова, на то, что Эмиль Янсен не мог не знать, что находится в ящике, который отправляется к нему. Почему он пересылается через Обри — это весьма понятно: Обри не будут осматривать, он может провезти бумажки без­опасно; но ни по почте, ни самому везти их нельзя. Един­ственное средство препроводить бумажки.— это или запря­тать их в какой-нибудь товар, например в карандаши, как это делается иногда, что довольно хлопотливо и трудно, или отправить их с таким лицом, которое не будут осма­тривать. Ho такое лицо можно найти только среди дипло­матических агентов, курьеров посольства. И вот обра­щаются к Обри. Являются хлопоты, телеграммы, деньги, и, наконец, бумажки прибывают в Петербург. Здесь их ждет Эмиль Янсен. Он посылает за ними свою мать. Ho женщине их не отдают. Тогда он является со своим отцом.

Здесь мне предстоит перейти к определению отношений отца к сыну и участия его в настоящем деле.

Прежде всего возникает вопрос о том, мог ли знать отец Эмиля Янсена о том, что такое получил сын. Я думаю, что он должен был и мог это знать. Для этого существует уже одно первоначальное указание. По прибытии посылки в Петербург к Обри явилась жена Янсена и предлагала ему 100 франков. Ho жена Янсена показала здесь, что она в материальном отношении была в полной зависимости от мужа: у нее нет своих средств, и она не может истратить без разрешения мужа даже такой небольшой суммы, как 25 франков. Однако она предлагает вчетверо больше, зна­чит, уверена, что муж одобрит ее расход. Ha другой день является ее супруг. Он действует очень осторожно, тор­гуется, недоволен высокой ценой, которую запрашивает Обри, и, наконец, приказывает сыну расписаться, несмотря на то, что Обри предлагает сделать это ему, одним словом, старается остаться в тени и обезопасить себе выход. И дей­ствительно, если проследить всю деятельность Станислава Янсена, если посмотреть на его положение в деле, нельзя не заметить, что это человек, который никогда очевидным, явным, резким виновником какого-либо преступления явиться не может: он слишком опытен, слишком много пережил, слишком много испытал профессий, чтобы так легко попасться в подобном деле, как его сын, который сумел устроить все нужное для привоза бумажек, но лишь попался, тотчас же стал давать опасные для себя показа­ния. Посмотрим на те предварительные данные, которые мы имеем для суждения о Янсене-отце в 1831 году. Он был эмигрантом и вернулся в Россию в 1858 году, когда ему было это позволено, благодаря заступничеству саксонского посланника в Париже; с этого времени он начал зани­маться торговлей, сначала один, потом с Гарди, стал цисать проекты и бросаться в самую разностороннюю деятель­ность. Такая деятельность не совершенно ясна; в ней есть много туманных пятен. Вы знаете про письмо какого-то «Старого», где говорится об условии с курьерами француз­ского посольства — «по 15 руб. с килограмма». Какие же это посылки? Ведь Янсен ведет обширную торговлю, все, что нужно ему получить, он может получить через та­можню. Он ведет, наконец, настолько важную торговлю, что не может нуждаться в нескольких франках и сберегать их посредством посылки чрез курьеров. Очевидно, он дол­жен перевозить через курьеров такие вещи, которые трудно и даже опасно перевезти иначе. Вы знаете, что жена его живет в Париже и не раз пересылала через курьеров ка­кие-то пакеты. Почему же их было ке послать с товаром? Она заведовала его комиссиями, пересылала товары боль*» шими грузами, для чего же еще пересылать через курьеров, бегать в министерство и там хлопотать? Затем, следя далее за деятельностью Янсена-старика, мы знаем, что в 1875ro- ду, в конце его, он вступает с Гарди в компанию. Вы слы­шали показание Гарди. Ha Гарди действительно лежат какие-то темные пятнышки. Я не стану их отрицать ввиду отзывов, которые прочла защита. Правда, что отзывы, без подтверждения их фактами, ничего не доказывают, но по­ложим, что они более или менее справедливы, предполо­жим, что люди не станут отзываться о ком-либо так враж­дебно без всяких поводов с его стороны. Положим, OH был несколько нечист в своей деятельности, но в какой дея­тельности? Он что-то такое нечистое сделал 20 лет тому назад. Ho ведь и более важные преступления докрываются давностью, а тем более проступки и увлечения, совершен­ные в молодости. Поэтому я думаю, что пятнышки эти можно бы уже и смыть... Допустим, однако, в угоду за­щите, что Гарди самый порочный человек, но все же я пола­гаю, >4TO ему нельзя вовсе не верить; нет такого заподо­зренного человека, которому нельзя бы было сказать: «Ты лживый человек и не верен в словах, но могут же быть случаи, где и ты говоришь правду, и эти случаи будут те, когда сказанное тобою подтвердится другими побочными обстоятельствами, которые, подкрепив твои слова, прида­дут им непривычную нравственную силу». Обращаясь к Гарди, мы видим, что такие подобные обстоятельства су­ществуют: это, во-первых, показание Бадера, которое под­тверждает показание Гарди, и, во-вторых, заявления Гарди властям. Вы знаете, что им найдены были бумажки, спря­танные у Янсена; убедясь, что они фальшивые, он подавал ряд заявлений в особое отделение канцелярии министер­ства финансов., в третье отделение и к обер-полицеймей- стеру. У него был опытный адвокат, как это видно из самой формы бумаг, самому же ему было некогда заниматься, и он рассказал адвокату, что компаньон его по торговле имеет фальшивые бумажки. Заявления эти, как не под­крепленные надлежащими неопровержимыми доказатель­ствами, представить которых он и не мог, остались втуне. Вы слышали здесь его показание. Он находил у Янсена неоднократно фальшивые билеты и однажды даже нашел £елую пачку фальшивых бумажек. Он говорит, что, оберты- іая бумажки около банок с помадой и румянами, он прятал деньги от жены. Здесь возбужден был вопрос о том, как же можно держать деньги, хотя бы и фальшивые, в неза­пертых помещениях, там, где находился еще слуга Михай­лов, который был здесь допрошен. Я полагаю, что возбуж­дением такого вопроса ничего не доказывается. Шкаф, гово­рят, не запирался; но ведь в квартире могли быть только два лица, могущие ходить в магазин: Гарди и Янсен. K Гарди Янсен мог относиться с доверием, да ему и не надо было ходить в шкаф, так как в нем хранились разные ненужные ему вещи. Вы слышали, что Гарди заведовал лишь фабричною частью и что только случайный приезд знатной невесты заставил его отыскать среди банок с ру­мянами бумажку. Затем, что касается до Михайлова, то он жил в особой комнате, на кухне, и когда господа уходили, то магазин запирали, запирание же лавки действительнее запирания шкафов. Одна из бумажек, взятых Гарди у Ян­сена, представлена к делу. Она, бесспорно, фальшивая. Вы слышали об этом удостоверение Экспедиции заготовления государственных бумаг, вы слышали также показание Ба­дера, который говорит, что ему бумажка была дана для размена, но никто ее не менял, как фальшивую, и она оста­лась. Конечно, могут сказать, что человеку, занимающемуся торговлей, среди большого количества бумажек могли по­падаться фальшивые бумажки. Ho он их мог бы отдать назад, или разорвать как негодные, или, наконец, снести в банк. Однако нет: он хранил ихих сам по рукам — по одной, по две. Это требует долговременного пребывания и, при незнании русских обычаев и языка, было бы опасно.

Итак, он должен знать, куда их сбыть. Ho кто же его зна­комые? Мы их видели на суде. Это добрые малые, хоро­шие приятели, которые ходят с ним в театр, обедают, охо­тятся, но фальшивых бумажек, очевидно, не распростра­няют. Для успеха и безопасности его предприятия необхо­дим хорошо знакомый с сбытчиками человек, знающий пе­тербургские обычаи и притом человек верный, близкий, в том возрасте, который «ходит осторожно и осмотрительно глядит» *. Кто же является таким лицом? Ero отец Стани­слав, который мог указать сыну на возможность пересылки посредством курьера французского посольства, так как не раз посылал чрез подобных лиц посылки, Станислав — компаньон Гарди, у которого последний нашел бумажки вокруг баночек с румянами, друг Жуэ, так много распро­странявшего бумажек в путивльском округе и получавшего такие странные посылки. Таковы данные против Янсена. Я говорю здесь только об общих, самых главных основа­ниях к обвинению и избегаю приводить целый ряд мелких подробностей, которые оставляют, однако, общее впечат­ление и убеждение в виновности. Вы видите уже из тех данных, которые я привел, что между Э. и С. Янсенами не могло не существовать связи. Если вы признаете, что Э. Янсен действительно устроил ввоз бумажек, если вы вспомните рассказ его о Риу, Верникё и Куликове, об этом неизвестном русском человеке, которому понадобилась пе­чать дома Бурбонов, если вы припомните, что этою пе­чатью, которую он взял с собою, а не отослал вместе с ящиком, были запечатаны фальшивые бумажки, если вы, повторяю, вспомните все это, то вы едва ли можете не при­знать, что он не мог сделать этого иначе как при посред­стве своего отца, так как в Петербурге он совершенно чу­жой, незнакомый. Вам, может быть, скажут, что поведение отца его у Обри показывает, что Янсен действовал с со­знанием своей невинности. C видом невинности, HO не C сознанием ее, скажу я... Когда Янсены явились к Обри, пакет оказался распечатанным, и у них, конечно, возникло подозрение, что Обри знает о содержании посылки. Ho они имели основание предполагать, что Обри посмотрел только на обертку, что снималась только клеенка, так как он мог думать, что коробка, в ней заключенная, сломалась, они знали, наконец, что пакет запечатан и что едва ли кто ре­шится сорвать чужую печать. Ho если бы даже и допу­стить, что Обри узнал, что в ящике содержатся бумажки.

то, как иностранец, он мог не знать, какого происхождения эти бумажки. Да, наконец, какое ему до всего этого дело? Разве он пойдет заявлять русской полиции, будет возиться с нею, зная, что его будут таскать и допрашивать? Да и какое дело ему даже и до того, что это фальшивые бумаж­ки? Ему лучше оставаться с Янсеном в добрых отношениях и получать от него вознаграждение. Даже если и предпо­ложить, что Обри догадался, в чем дело, то и в таком слу­чае надо сохранить наружное спокойствие, не бежать, не отказываться от посылки, иначе Обри, пожалуй, подымет крик, а надпись на посылке: «от Риу — Янсену» — послу­жит тяжкою уликою против Янсенов. Лучше доиграть свою роль до конца, лучше взять спокойно посылку, распла­титься, поторговавшись для виду, распрощаться и уйти. Таковы действия обоих Янсенов. Подсудимые составляют два небольших, но веских звена в массе подделывателей и переводителей фальшивых бумажек. Что эти лица являются таковыми — на это указывают вам и те цифры, которые я приводил. Я их вам напомню. Вспомните,чтоприобыске у Станислава Янсена найдена бумажка за № 91701; вспо­мните, что фальшивые бумажки, найденные при арестова­нии у Эмиля Янсена, были за №№ 91700, 91702 и 91704 и т. д. Эти бумажки, как уведомил банк, принадлежат к одному и тому же роду подделки, к одному и тому же вы­пуску, именно к 19 роду подделки. Затем вы знаете, что в Варшаве не ранее арестования Янсенов, как заявила за­щита, а позже — 20 марта, открыта подделка бумажек на огромную сумму — на 100 тыс. руб. Бумажки эти оказа­лись той же фабрикации, и между ними являются пробелы, именно они идут через номер, таким образом, что один номер у Э. Янсена, а другой в Варшаве. Я приведу цифры: 23544 в Варшаве, а 23545 у Э. Янсена, 23546 в Варшаве, а 23547 у Янсена, 23552 у него же, 23553 B Варшаве. Ка­кой же вывод из этого? Нам скажут, что единственно тот, что бумажки выходили из одного места подделки. Да, но самое разделение их на две группы не показывает ли, что они были разделены так для того, чтобы не подать ника­кого подозрения в подлинности их. Так обыкновенно де­лают распространители бумажек. Наконец, бумажка, кото­рая найдена у С. Янсена, очевидно, поступила к нему до привоза бумажек к Э. Янсену. Откуда же она взялась? Она оказывается одной подделки с теми, которые найдены у Э. Янсена. И вот является вполне основательное, как мне кажется, предположение: за границейсуществуетподделка русских бумажек; нужно выпускать их сериями в Россию; для того, чтобы распространение не подавало особого подо­зрения непрерывностью номеров и для большего удобства в счете их, они разделяются на две группы: направо и на­лево. Таким образом, образуютсядвепачки — однаотправ- ляется в Варшаву, другая — в Петербург. Для Петербурга находится Э. Янсен, который берется устроить провоз че­рез французского курьера, благо у его отца есть связи с курьерами. Ho для того, чтобы отвезти, надо иметь лицо, которое возьмет бумажки, будучи уверено, что их можно сбыть с барышом, а для этого надо отвезти бумажку и по­казать ее: «Годятся ли-де такие?» И вот такая-то пробная, образцовая бумажка за № 91701 найдена у С. Янсена. Она ему предъявлена сыном, рассмотрена и им одобрена. За­тем является телеграмма, переписка, поручение выслать бу­мажки, и остальные бумажки являются к Э. Янсену, кото­рый так усердно и назойливо хлопочет о провозе тридцати франковых образчиков. K счастью, Обри слишком любо­пытен, а сыскная полиция достаточно бдительна, и бу* мажки вместе с Янсеном представлены теперь на ваш суд, господа присяжные. Вот доводы относительно обвинений Янсенов... Перехожу к обвиняемой Германс Акар.

Хотя главным деятелем физическим в настоящем деле является, по-видимому, Эмиль Янсен, хотя против него существует большая часть не подлежащих сомнениюулик, я должен заметить, что главным деятелем, д.ушою всего этого преступного дела является, по мнению моему, Ста; нислав Янсен, и он своею деятельностью оттеняет и обри­совывает деятельность Германс Акар. Она обвиняется в том, что распространяла фальшивые бумажки. Ho для этого ей нужно было их получить от кого-нибудь, нужно было войти в сношение с лицами, которые нашли бы удоб­ным распространять через нее бумажки, нужен был, нако­нец, случай для их распространения. Вы слышали из опре­деления судебной палаты, что обвинение ее основано на свидетельских показаниях. Начиная свидетелями, палата приходит к общему выводу о виновности Акар. Я попро­бую действовать наоборот и рассмотреть сначала те пред­положения, которые вытекают из сведений о личности Ян­сена и о его отношениях к Акар.

Вы знаете, что между Янсеном и Акар существовала большая дружба, старинная приязнь, переходящая почти в родственные отношения, которая допускает постоянное пребывание Янсена у Акар, допускает возможность обе­дать и завтракать у нее, заведовать ее кассою, вести рас­четы, почти жить у нее, так что даже ключ от магазина, по закрытии его, Гарди должен был посылать к Акар. Из того, что я говорил уже о С. Янсене, я вывожу, что у С. Янсена была возможность — в виде промысла сбывать и распространять фальшивые бумажки, получаемые с места производства. Ho распространять их посредством раздачи мелким промышленникам не всегда верно и по большей части опасно; передать же их в руки распространителей в больших размерах — не всегда выгодно. Лучше всего пу­стить бумажки в чьи-либо торговые обороты. Ho в чьи? B свои — неудобно, в чужие — опасно; лучше всего в чу­жие, но которые были бы подобны своим. Итак, нужно их передать в руки такого лица, которое близко, верно и не выдаст. Это лицо, к которому Янсен относится с пол­ным доверием, этот старый верный друг — Акар, богатая модистка, имеющая заведение* в лучшем месте города. Вы видели здесь ее* мастериц, их блестящий костюм, изы­сканные* манеры. Ввг знаете, что каков магазин, таковы должны быть и заказчицы. Если мастерицы одеваются ве­ликолепно, если модное заведение помещается на лучшей улице, то, очевидно, заказы должны быть в широких раз* мерах и по количеств^у, и по платежу. Такие заказы не в рублях, а в сотнях, могут делаться лишь лицами богатыми, которые покупают много и расплачиваются сразу боль­шими суммами. Вот этим-то лицам под шумок, среди лю­безностей и веселой французской болтовни, лучше всего и сбывать фальшивые бумажки. Им можно дать сдачи не­сколько десятирублевых бумажек. Великосветская барыня, купившая на большую сумму, не станет, пожалуй, их и считать, а тем более рассматривать, а положит, скомкав не­брежно, в кошелек. По приезде домой окажется, быть мо­жет, что есть в нем бумажки фальшивые, ноона посетила столько магазинов, испытала столько встреч, что ей неиз­вестно, где она их получила, да и стоит ли хлопотать, «уни­жаться» из-за какой-нибудь десятирублевой бумажки, ри­скуя, может быть, встретить наглое отрицание и удивле­ние? Так сегодня, так и завтра. Вы знаете, какие покупки делают светские дамы высшего полета, вы знаете, напри­мер, о закупках невесты польского графа, которая купила сразу на 245 руб. разной косметичеёкой мелочи, что и по­служило к открытию фальшивых бумажек около банок с румянами. Ho кто покупает на 245 руб. помады и духов, румян и белил, тот, очевидно, не очень ценит деньги. При таких-то покупках всего удобнее распространять фальши­вые бумажки. Итак, удобств о распространения фальшивых бумажек существует. Затем существует и возможность приурочить Акар к преступлению. Янсен заведует ее кас­сою. Чрез расходную кассу и потекут фальшивые бумажки. Весь вопрос в том: знала ли она,что распространяетфаль- шивые бумажки? Она не могла не знать этого. Если бы в кассу попадали часто фальшивые бумажки, без ведома Акар, то лица, являющиеся за платежами, своими разговорами и протестами по поводу их фальшивости смутили бы хозяйку, и Акар стала бы беспокоиться, негодовать, отыскивать при­чины появления бумажек, заподозривать заведующего кас­сою, т. e. Янсена, и дело могло бы принять дурной оборот. По­этому лучше откровенно сказать ей, представить всю безо­пасность этого дела и своим нравственным влиянием побу­дить ее распространять бумажки. Верный друг не выдаст, а вместе они сумеют вести наступательную войну против покупателей и получателей и принимать оборонительные меры, когда это, в некоторых случаях, окажется нужным. Здесь вы слышали показания свидетелей, которые, ка­жется, достаточно указывают на то, что Акар распростра­няла бумажки. Дозье, Десиметьер, его сестра, Наво, Ше- вильяр, Алексеев, Кондратьев, Филиппов единогласно утверждают, что Акар очень часто выдавала фальшивые бу­мажки, но беспрекословно принимала и обменивала, когда их ей возвращали. Защита выставила ряд свидетелей, ко­торые говорят, что им никогда фальшивых бумажек не да­вали. Ho преступление всегда совершается относительно определенных лиц, а не всех приходящих в соприкоснове­ние с виновным. Ha одного обокраденного, побитого, обма­нутого приходится всегда несколько лю^ей, которых обви­няемый не затронул своими действиями. Их присутствие разряжает ту атмосферу преступности, в которой происхо­дит деятельность обвиняемого, но их показания доказы­вают лишь отрицательные факты — доказывают лишь, что они благодаря случаю, обстановке или личным видам об­виняемого избегли возможности быть его жертвами. Рас­смотрим притом показания свидетелей защиты и обвине- ния.Они разделяютсяна две группы. Однислужат у Акар и, очевидно, боятся выдать свою госцожу, говоря, что они никогда не видели фальшивых бумажек и не слыхали об этом, и даже отрицают такие обстоятельства, которых не отрицает и сама Акар, например получение бумажек от Лесникова и от Десиметьер. Акар признает, что ей была возвращена бумажка от Лесникова, признает также и то, что бумажка была^озвращёна и от Десиметьер, свидетели же первой категории говорят, что этого ничего не было. Вы слышали здесь показания Десиметьер и его сестры, совершенно точные, ясные. Бумажка, принесенная Ревек­кою Катц, была ею самою отмечена, и только благодаря этому дня через два была возвращена Акар для обмена на настоящую. Ревекка же говорит, что ничего подобного не было, что когда оказалось, что бумажку принять нельзя, то она тотчас же унесла ее назад, а на вопрос — для чегопри- носила она бумажку — указывает ка то, что в магазине не было сдачи. Ho невозможно предположить, чтобы в таком громадном магазине не было сдачи с десятирублевой бу­мажки, как в какой-нибудь табачной лавочке, — и притом на Михайловской улице, где кругом масса меняльныхкон- тор. Затем следует другая группа свидетелей. Bce они го­ворят, что в магазин часто возвращали фальшивые би­леты; они поступали преимущественно по субботам. Здесь постоянно возникал вопрос о том, могли ли мастерицы видеть мелких поставщиков галантерейного товара, прихо­дивших за деньгами, так как они находились наверху, касса же внизу, и сверху ничего нельзя было видеть. Да, быть может, все это так, но что же из этого следует? Ведь они все вместе обедали в седьмом часу, в то время, когда мел­кие торговые заведения в субботу все уже по большей части закрыты, и, следовательно, в это-то время купцы и являлись обменивать фальшивые бумажки. Да, наконец, разве все эти изящные мастерицы целый день сидели со­гнувшись в своей душной рабочей комнате? Акар, вероятно, профессор своего дела: они должны были у нее просить разных выкроек, спрашивать указаний, объяснений, сле­довательно, они могли постоянно к ней являться, сбегать сверху вниз и присутствовать при расчетах с покупате­лями. Мы.имеем показание Маргариты Дозье. Оно вполне правдиво. Свидетельнице этой, после того, как поссорив­шись с Акар, она должна была отойти по настойчивому требованию последней, следовало получить 13 руб., в числе которых ей была дана десятирублевая фальшивая бумажка; она отнесла ее назад, но Акар у нее ее не при­няла. Против этого были выставлены две свидетельницы; они очень неопределенно говорят о двух пятирублевых бу­мажках, но ни одна из них не объясняет, какого рисунка были эти бумажки, старого или нового, ни одна из них не может сказать, что говорилось по поводу этих бумажек, ни одна из них не утверждает даже, чтобы присутствовала при вручении их Дозье. Сама подсудимая заявила под ко­нец, что действительно ею были даны две пятирублевые бумажки, но вы слышали, что сначала она говорила о двух десятирублевых бумажках. Притом, какой повод Дозье возводить напраслину на свою соотечественницу? Хотя она и отошла от Акар, но, по-видимому, совершенно до­вольна своим положением. Вы слышали ее показание, пол­ное добродушной иронии, вы видели, как богато и красиво она одета. Очевидно, что давняя ссора с хозяйкою отошла для нее в область прощения и забвения, и здесь она гово­рит то, что было действительно, даже и не зная, что ее десятирублевая бумажка есть только кусочек мозаики в одной общей картине. Другим свидетелем является приказ­чик Лесникова, который показал, что приносил назад фаль^ шивую десятирублевую бумажку и требовал взять ее на­зад, что и исполнила Акар. Ho нам могут сказать: какое же это распространение, если бумажки берутся назад? Да, это единичные бумажки, распространяемые между ре­месленниками и мелкими торговыми людьми в виде пробы, наудачу... Люди эти дорожат каждой копейкой; они на­чнут шуметь по поводу своего добра, а когда такой человек зашумит, то он не скоро перестанет, и потому приходится иногда великодушно взять бумажку назад, пожаловавшись при этом на экономическое положение России, где такая пропасть фальшивых бумажек. Приводят здесь кассовую книжку, но что же она доказывает? Это только простая книжка, не отличающаяся от книжек мелочных лавочни­ков, чуждая всяких бухгалтерских приемов; в ней своя рука — владыка, а потому вечером, когда сводились счеты, легко было свести концы с концами; книжка не имеет ни­чего ясного и точного, полна перемарок и перечеркиваний. Наконец, вы знаете, чтокассойдолгоевремязаведовал сам С. Янсен. Припомните частое пребывание его у Акар, при* помните, что от нее выходят все десятирублевые бумажки, припомните, что они выходят одновременно с тем, когда Янсен бывал так часто у Акар, и в то время, когда и в Пу­тивле распространялись десятирублевые бумажки. Откого же исходят эти бумажки, распространяющиеся и в Путивле, и в Петербурге, и между светскими барынями, и между несчастнымиработникамижелезной дороги?Почему именно у Янсена такие друзья, как Акар и Жуэ, от которых исхо­дят бумажки одинакового достоинстваиподделки?Почему именно в то время, когда кассою госпожи Акар заведывает друг господина Жуэ, от нее исходят фальшивые бумажки, которые она так спокойно и беспрекословно принимает? Почему именно та из ее мастериц, которую она выгоняет, получает десятирублевую фальшивую бумажку? Вот во­просы, на которые может быть один ответ: потому что Акар виновна, потому что она распространяет бумажки со­знательно.

Вот, господа присяжные заседатели, те данные, кото­рые я имел вам передать. Сожалею, что не могу вам изло­жить всего подробнее. B настоящую минуту нет времени на это, все очень устали, а вас еще ждут три защититель­ные речи. Если, однако, защита будет касаться подробно­стей, которые я обходил, я поговорю и о них, ио не те­перь... Я должен бы был в начале своей речи сказать, что я не могу представитьотносительыо двух подсудимых,Ста- нислава, Янсена и Акар, прямых доказательств. Защита, вероятно, будет поэтому говорить, что обвинение мною не доказано, что всякое сомнение должно служить в пользу подсудимого. Я на это скажу, что если требовать для об­винения в распространении фальшизых ассигнаций поимки человека с бумажками в руках, который затем во всем со­знается, тогда, пожалуй, и судить не нужно, тогда воз­можно действовать одними карательными мерами. Затем мне могут сказать, что сомнение служит в пользу подсу­димого. Да, это счастливое и хорошее правило! Ho, спра­шивается, какое сомнение? Сомнение, которое возникает после оценки всех многочисленных и разнообразных дока­зательств, которое вытекает из оценки нравственной лич­ности подсудимого. Если из всей этой оценки, долгой и точной, внимательной и серьезной, все-таки вытекает такое сомнение, что оно не дает возможности заключить о ви­новности подсудимого, тогда это сомнение спасительно и должно влечь оправдание. Ho если сомнение является только от того, что не употреблено всех усилий ума и вни­мания, совести и воли, чтобы, сгруппировав все впечатле­ния, вывести один общий вывод, тогда это сомнение фаль­шивое, тогда это плод умственной расслабленности, которую нужно побороть. Над сомнением нужно поработать, его нужно или совсем победить, или совсем ему покориться, но сделать это во всяком случае серьезно, взвесив и оце­нив данные для обвинения. Мне оставалось бы лишь ска­зать о важности преступления. Я говорил, однако, уже об этом. Упомяну только, что от него много потерпевших и что во имя этих потерпевших нужно строго ОТНОСИТЬСЯ K деянию, совершенному подсудимыми. Россия в последнее время сделалась обширным полем, на котором ведется си­стематическая война против общества и государства по* средством кредитной подделки всевозможных систем. Про­тив каждого из русских людей, против всего нашего оте­чественного рынка, против нашего кредита и против це­лого общества —ввозом фальшивых бумажек ведется война; от преступления здесь страдает и отдельная личность, и целое общество. Эта война не может быть, однако, тер­пима, нужно по возможности стараться прекратить ее. Под­делыватели и распространители фальшивых билетов вно­сят в эту войну искусство, ум, энергию, изобретательность и всевозможные средства, нечистые и бесчестные, но об­думанные и ловкие. У нас есть против этого одио сред­ство— чистое, торжественное и хорошее. Это средство — суд. Только судом можносократить, в сфере государствен­ной и общественной безопасности, подобного рода преступ­ления и не давать им развиться. Господа присяжные ^a- седатели, ваш приговор является таким средством. Он является сильным оружием в борьбе общества с подделы­вателями и распространителями. Если вы придете к тому выводу, к которому пришло обвинение, если вы взвесите все обстоятельства дела внимательно, то, может быть, ваш при­говор покажет, что это средство сильно, что это оружие для борьбы не заржавело и что оно строго и беспристрастно карает виновных в таких против общества преступлениях, каково настоящее.

Я прошу несколько минут внимания. Постараюсь быть краток. Существенными местами защиты вообще я считаю объяснения о личностях переводителей, о которых гово­рил Эмиль Янсен, указания на. отсутствие капиталов у( Янсенов и замечания, которыми защита хочет доказать, что Янсены, придя к Обри, действовали как ни в чем не повинные люди. Ho прежде чем приступить к разбору этих доводов, я должен сделать маленькое отступление, ввиду заявлений защитника Станислава Янсена. Он нападает на обвинительный акт и с особой энергией старается поста­вить на вид то, что он называет «невниманием и неразбор­чивостью в составлении обвинительного акта». Ho я ду­маю, что это совершенно напрасная затрата сил. Вы су­дите, господа присяжные, на основании того, что вы видите и слышите здесь на суде, и живое впечатление происходя­щего пред вашими глазами, вероятно, отодвигает обвини­тельный акт на задний план. Пред вами раздается живое слово, и на него-то желательно слышать возражения, вместо опровержения таких мест обвинительного акта, на которые вовсе не указывалось во время судебных прений. Перей­дем поэтому прямо к возражениям на обвинительную речь., Защита, разбивая обвинение, особенно долго останавли­вается на письме «Старого», но обвинение ему вовсе не придает особенного значения: я не просил даже и о проч­тении этого письма и тем лишал себя права на него ссы­латься. Правда, мне помог один из защитников, который счел нужным обратить ваше внимание на это письмо. Оно, по мнению обвинения, указывает на давние сношения Ян­сена с курьерами, подписано подозрительным именем «Ста­рый», которое намекает на какие-то особые интимные отно­шения между Янсеном и автором письма. Ho обвинитель забывает, говорит защитник Станислава Янсена, что пи­сать или произносить по-французски длинные польские фамилии, оканчивающиеся на «ский», почти невозможно, чему служит указанием даже один из известных водеви­лей Скриба. Я готов согласиться, что французские буквы плохо складываются при писании польской фамилии, но все-таки, прочитав письмо, прежде чем говорить о нем, не могу не заявить, что ссылка на французский водевиль мало помогает делуи для обвинения не опасна по очень простой причине: письмо написано по-полъски. Поляк, наверно, не затруднился бы написать свою фамилию на родном языке, какие бы «трудные» буквы в нее ни входили. Перехожу к более существенным доводам защиты. Нам говорят, что Верникё существует и что надо верить показанию Эмиля; если бы он знал, что ему дают бумажки, и хотел бы их про­везти, он мог бы положить их в карман; посылка, согласно его новейшему рассказу, должна была быть отдана Риу, потому что не была еще готова. Ho где же этот Верникё? По самому тщательному розыску он не найден, да и дей­ствия его какие-то странно-неосновательные, чтобы неска- зать более. Он имеет бумажки на большую сумму — плод долгих трудов подделывателей — и пристает с ними кпер- вому попавшемуся в кафе человеку, с которым почти вовсе незнаком. Ho ведь если Эмиля и не обьгщут на таможне, то он сам может посмотреть, что такое он везет, и при­своить бумажки себе, или выбросить, или отдать полиции! Однако и этот рискованный комиссионер не может ждать и поручает обратиться к Риу. Ho Риучеловек оседлый: он служит в Париже, занимает место химика горной школы, он сам не поедет в Россию, следовательно, он пошлет по­сылку Эмилю. Ho на почте ее вскроют — непременно. За­щита ,скажет, быть может, что Верникё знал, что Риу отпра­вит чрез курьера посольства. Нет, он этого знать не мог! Он должен был явиться к Риу тотчас по отъезде Эмиля. Эмиль уехал 21 января, а о курьерах впервые говорится (по словам самого же Риу) лишь между 10 и 12 февраля, в телеграмме, присланной Эмилем из Петербурга. Оче­видно, что несуществующий Верникё действует безумно­опрометчиво. Да и можно ли предположить, чтобы подде­лыватели таких превосходно сработанных ассигнаций, выпускаемых на огромную сумму (в Варшаве арестовано бу- мяжек на 100 тыс., в Петербурге на 18 и по России на 32 500, итого на 150 с лишком тыс.), можно ли предполо­жить, чтобы они не имели никакого устройства, никакой определенности в своих оборотах, не имели верных людей, опытных сбытчиков, чтобы они сновали, бегали и отдавали свои бумажки первому встречному и тому, на кого он ука­жет? Это просто немыслимо! Эмиль мог бы провезти две пачки бумажек в карманах, если бы хотел, говорят нам. Ho вспомните номера билетов, незнание Эмилем русского языка и обычаев и его отношения к отцу, и вы увидите, что он не мог везти с собою билетов. Почему? Потому, что их ему бы и не дали, так как он ехал «внове». Ему вру­чили только образчик — № 91701. «Покажи, мол, в Петер­бурге, и если окажется хорош и условия сбыта удобны,то напиши, чрез кого и когда пересылать». C этим-то билетом и явился Эмиль к отцу, тот одобрил — и посылка явилась после телеграммы и письма к Риу. Янсена-отца выставляют застарелым сбытчикам бумажек, говорит защита, но где же нажитые им капиталы? Да их не должно быть, этих капиталов! Янсен жил хорошо и в довольстве, расплачи­вался, начиная с 1860 года, с довоЛьно значительнымипа- рижскими долгами и вел обширную торговлю. Он не был, так сказать, банкиром для фальшивых бумажек, он был для них менялой, фактором и потому мог получать хоро­шую прибыль, но не наживать сразу огромных капиталов. Правда, два раза представлялся случай забрать большую сумму в руки, но оба раза помешало неуместное любопыт­ство посторонних. Раз полюбопытствовал Гарди — и при­шлось сжечь целую пачку пятидесятирублевых билетов; другой раз полюбопытствовал Обри — и пришлось пред­стать пред вами, господа присяжные заседатели. Наконец, по мнению защиты, поведение Янсенов у Обри указывает на сознание ими своей невиновности. Если бы было иначе — они могли бы не приходить, а придя — уйтй не­медленно, не торговаться, торопиться и поскорей сбыть ящик. Ho едва ли этотак. Прежде всего Янсены не знали, что Обри распаковал ящик, тем более, что он сказал ма­дам Янсен, что ящик еще в посольстве. Поэтому Янсены смело могли прийти к Обри. Придя, они увидали, что ящик был открываем. Что же делать? У них должны были явиться три неизбежных предположения. Первое — что Обри не смотрел бумажек, не распечатывал пакетов. Оста­ется отдать ему деньги и уйти. Второе — что Обри знает о содержании пакетов, но не сообщил полиции. Остается тоже взять пакеты подобру-поздорову и уходить, обласкав Обри и дав ему денег. Если уйти просто — он может под­нять крик, показать обличительный адрес на клеенке, и дело пропадет. Третье — что Обри заявил полиции, и каж­дую минуту она может явиться. Главная улика, кроме ящичка, — пребывание в квартире Обри. Поэтому надо покориться судьбе и постараться в то же время уничто­жить эту улику. Для этого надо совершенно спокойно взять ящик и торговаться для виду и затем, не торопясь, уйти, и если по выходе на улицу полиция не явится тот­час, оплошает, то действительно забросить ящик куда-ни­будь и таким образом спрятать концы в воду. Ho поли­ция не оплошала... Итак, действия Янсенов в квартире Обри нисколько не служат к их оправданию. Защита го­ворит, что они не могли так неосторожно ставить на карту свою безопасность, я же думаю, что они до прихода к Обри ничем не рисковали, а придя, действительно уви­дели, что поставили свою безопасность и не на карту, а на фальшивую бумажку, но ретироваться было и поздно, и даже невозможно. Можно еще указать на действия Эмиля с печатью. Какую из «версий», по выражению его защит­ника, ни принять, рассказ оказывается вымышленным. Если посылка Верникё не была готова при отъезде Эмиля, то как же она оказалась запечатанною тою печатью, кото­рую он привез? Значит, она была готова. Затем, если она не была еще готова, то почему же Эмиль не предложил вложить и печать в посылку, вместо того, чтобы везти ее в Россию отдельно?

Перехожу к защите госпожи Акар. Нам указывают на то, что интимных, как выразился господин защитник, от­ношений между подсудимою и Станиславом Янсеном не существовало, и горячо старается опровергнуть возмож­ность их существования. Ha это я считаю нужным заме­тить, что обвинение не может рассчитывать, по каждому данному делу, на сочувствие защиты, но имеет право ожи­дать, чтобы к словам его относились со вниманием, выте­кающим из уважения к взаимному труду, который должен иметь одну общую цель. Если так отнесется к обвинению защита, тоона должна будет сознаться, что, кроме указа­ний на старинное знакомство и приязнь, никаких других заявлений обвинением делаемо не было, тем более, что для выяснения дела вовсе и не нужна интимность отношений между Янсеном и Акар. Довольно, если Янсен стоял в по­ложении пользующегося полным доверием друга и заведо­вал кассою Акар. Делать из слова дружба произвольные выводы, конечно, можно, но едва ли защита госпожи Акар оказывает ей хорошую услугу подобными выводами... По­вторять доводов против Акар я не стану, равно как и вновь приводить показания свидетелей. Общий образ го­спожи Акар уже, вероятно, сложился у вас, господа при­сяжные заседатели, и мы едва ли изменим его нашими спо­рами, наложением на него темных красок или освещением его искусственным светом. Замечу только, что присутствие Акар в России вовсе не доказывает спокойного сознания ею своей невиновности, так как уехать за границу она не могла по той простой причине, что тотчас после упавшего на нее подозрения была задержана под домашним арестом. От обвинительной власти требуют, чтобы она привела сюда созданных ее воображением свидетелей — великосвет­ских дам. Это невозможно, да и не нужно, потому что ссылка на них сделана как на могших потерпеть от пре­ступления. Я уже объяснял свойство дел о подделке бу­мажек, состоящее в отсутствии явнр потерпевших лиц на суде. У нас могли бы требовать и привода тех рабочих, которые работали на железной дороге, где Жуэ укладывал шпалы и распространял фальшивые бумажки. Ho вы, вероятно, не потребуете этого привода для тОго, чтобы ре­шить дело. Фальшивые ассигнации похожи на сказочный клубок змей. Бросил его кто-либо в одном месте, а по­ползли змейки повсюду. Одна заползет в карман вернув­шегося с базара крестьянина и вытащит оттуда последние трудовые копейки, другая отнимет 50 руб. из суммы, на­значенной на покупку рекрутской квитанции, и заставит пойти обиженного неизвестною, но преступною рукою парня в солдаты* третья вырвет 10 руб. из последних 13 руб., полученных молодою и красивою швеею-иностран- кою, выгнанною на улицы чуждого и полного соблазна города, и т. д., и т. д. — ужели мы должны проследить путь каждой такой змейки и иначе не можем обвинить тех, кто их распустил? Едва ли это так, и ваш приговор, быть может* покажет противное. Здесь заявлялось, что подсудимые явились в Россию с полным доверием к рус­скому гостеприимству. Оно им и было оказано. Станислав Янсен прочно устроился в России; Акар основала магазин, куда рбильно потекли русские рубли; Эмиля встретили в Петербурге театры и охоты. Ho одного гостеприимства мало! Когда нам льстят, то хвалят наше русское госте­приимство; когда нас бранят — а когда нас не бранят? — про нас говорят, что единственную хорошую нашу сто­рону— гостеприимство — мы разделяем с племенами, стоя­щими на низкой степени культуры. Поэтому надо иметь что-нибудь за собою, кроме благодушного свойства. Надб дать место и справедливости, которая выражается в право­судии. Оно иногда бывает сурово и кончается подчас на­сильственным гостеприимством. Этого правосудия ждет от вас обвинительная власть.

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Около месяца тому назад, в Спасской улице, в доме Дми­тревского, произошло большое несчастие. Семейство, един­ственною поддержкою которого был Алексей Иванович Ры­жов, состоявшее из жены его и четырех детей, внезапно и неожиданно осиротело: глава этого семейства был ли­шен жизни. Он лишился жизни не окруженный попече­ниями и участием родных, не благословляя своих детей, а сопровождаемый их отчаянными криками и падая от руки близкого и обязанного ему человека. Этот близкий и обя­занный ему человек находится в настоящее время пред вами, и от вас зависит решить его судьбу.

Существенные обстоятельства настоящего дела так сами по себе несложны, так, мне кажется, очевидны, что указывать на них подробно и разбирать их вновь перед вами представляется излишним или, лучше сказать, пред­ставлялось бы излишним, если бы к ним не приросли не­которые побочные обстоятельства и благодаря им не воз­будились некоторые вопросы, которые требуют более под­робного рассмотрения всех данных дела. Когда преступ­ление совершено, то только в первые минуты события, J3 которых оно выразилось, остаются в своем первоначаль­ном незатемненном виде, а затем со стороны преследова­телей усилия осветить и раскрыть его преступный смысл, со стороны обвиняемого стремление обставить его всевоз­можными данными и доводами в свою пользу существенно усложняют дело, иногда даже затрудняют его разбор. Та­ким путем по каждому делу возникают около настоящих,

первичных его обстоятельств побочные обстоятельства, так сказать, наслоения, которыми иногда заслоняются простые и ясные его очертания. B некоторых случаях на обвини­тельной власти лежит только очищение дела от этих посторонних, наносных обстоятельств, снятие этой посторон­ней, лишней коры, и, по снятии ее, дело оказывается про­стым и несложным. Снятием этой коры я и займусь B настоящее время. Насудебномследствии,во-первых,подсу- димого стараются представить человеком, действовавшим ненормально, не владевшим всеми своими умственными способностями и потому безответственным; затем, во-вто­рых, показания главных свидетелей, которые единственно и могут быть названы свидетелями в этом деле, стараются нравственно пошатнуть перед вами и, наконец, в-третьих, личность покойного Рыжова — личность, о которой обви­нение самого высокого мнения, — стараются низвести с того высокого нравственного уровня, на котором она, казалось бы, должна стоять. Bce эти категории опровержений, засло­няющих истинный образ дела и участвующих в нем лиц, представленные впервые во время судебного следствия, бу­дут, вероятно, развиты перед вами еще более подробно, и защита постарается искусною рукою подрезать корни об­винения и пересадить все дело на почву защитительных соображений. Насколько это ей удастся — я не знаю; но я, со своей стороны, постараюсь рассмотреть прочность вы­рабатываемых ею данных. Обращаюсь — к показаниямсви- детелей. Из них в сущности только три относятся к убий­ству Рыжова, а именно: показания его вдовы, Марии Сте­пановны Рыжовой, воспитательницы детей его госпожи Гора и кормилицы Прокофьевой; все же остальные пока­зания не относятся прямо к этому событию.

Первое показание дала перед нами женщина, совершен­но растерзанная и убитая горем, вся целиком поглощенная несчастием, ее постигшим; другое показание идет со сто­роны женщины, которая довольно безучастно относится к происшедшему, и, наконец, кормилица рассказывала о том, что она видела и слышала и как она это «по простоте своей» поняла. Я думаю, что нет возможности усомниться в правдивости показания вдовы Рыжовой. Правда, отча­сти в тоне ее голоса, отчасти в манере говорить проявля­лась здесь некоторая трагичность, в ее тоне слышалось не­которое стремление выставить особенно рельефно, обрисо­вать самыми мрачными красками то несчастие, которое разразилось над нею. Ho, господа присйжные заседатели, войдя в положение этой женщины, вы поймете, что иначе, при нервной и впечатлительной ее организации, и быть не может. Положение ее поистине ужасно:оналишиласьмужа, которого горячо любила, лишилась в нем единственного заступника, единственной поддержки — и лишилась от руки своего брата. Являясь сюда, она должна или признать, что ее брат был прав, и тем показать, что муж ее сделал что-нибудь очень дурное, выходящее из ряда вон, для того, чтобы вынудить его на убийство, или же сказать все как было, а это может быть гибельно для брата. Ей пре­доставляется ее жестокою судьбою на выбор — или молча­ливое согласие на опозоренье памяти покойного, любимого, неповинного мужа, чем, быть может, будет куплено спасе­ние брата, или же горестное и тяжкое служение правде, которое, не возвращая ей мужа, должно подвести брата под справедливую кару. Для нее нет выхода из этого. Я думаю, что характеру более сильному, силам менее по­трясенным, чем ее характер и ее силы, трудно бороться с подобным положением и что в голосе всякого лица, поста­вленного в такое положение, помимо его воли, бессозна­тельно, зазвучит трагическая нота. Мы знаем из дела, что у Рыжовой и у Шляхтина есть родные, жив отец, но знаем ли мы ту борьбу, те колебания, те муки, которые должна была пережить злополучная женщина, прежде чем решиться прийти сюда обличительницею брата, сына своего отца; прийти во имя чести отца своих детей и прий­ти, по-видимому, как дозволительно заключить из вырвав­шихся у нее невольно слов, вопреки ожиданиям и требова­ниям своей семьи?! Знаем ли мы это? Трагичность жеста и возвышенность тона законны там, где над человеком разыгрывается настоящая трагедия... Указывая на глу­бину оскорбленного чувства, они не идут вразрез с жи­тейскою правдою. Рыжова здесь, по словам брата, не по­щадила его. Я думаю, что она сказала истину. Показание ее точное ri ясное, отличающееся теми мелочными подроб­ностями, которые вообще свойственны рассказам людей, настигнутых несчастием, к которому они, растравляя себя, постоянно возвращаются, вспоминая все его печальные подробности, — и часто в то же время не отдавая себе яс­ного отчета о всем его объеме, — еще более приобретает вероятия с той минуты, как подтверждается и проверяется другими показаниями. Эти другие показания суть показания

Гора и Прокофьевой. Показание Гора тоже стараются подорвать. Во-первых, здесь были сделаны, при ее допросе, намеки на то, что она могла все свое показание почерпнуть из рассказов Рыжовой, что рассказы эти послужили кан­вой и материалом ее показаний и что она дала его, так сказать, по молчаливому соглашению с Рыжовой. Как ос­нование для этого могло бы быть приведено то, что она живет у Рыжовой или дает там постоянно уроки, и затем то, что она сердита на Шляхтина. Ho рассмотрим оба эти основания. Она дает уроки у Рыжовой и потому могла согласиться с ней показывать одинаково. Ho мы знаем, что показание ее совершенно согласно с тем, которое было ей дано на предварительном следствии. Здесь она слово в слово повторила то, что сказала у следователя и что вне­сено в обвинительный акт, а там она показывала впервые в вечер самого убийства. Я полагаю, что никто не решится сказать, чтобы через два часа после убийства, когда еще пролитая кровь не засохла совершенно на полу и стенах квартиры, Рыжова могла найти достаточно силы для того, чтобы в беседе с гувернанткою рассчитывать на будущее судебное следствие и, так сказать, производить репетицию своих будущих показаний. Следовательно, показание Гора, подтвержденное ею притом здесь всецело, было дано вне влияния Рыжовой. Ho она в дурных отношениях с Шлях? тиным, скажут нам, быть может. Я этого не отрицаю. Она даже не хотела здесь говорить о каком-то письме, полу? ченном ею от Шляхтина, которое было для нее оскорби? тельно. Ho что же из этого следует? Уж если она жещина, способная дать из-за личного неудовольствия ложное по* казание, которое погубит неповинного человека, то, конеч? но, ей свойственны и другие, присущие подобным людям, недостатки; конечно, ей свойственна и .корысть, которая, по объяснениям Шляхтина, и должна была служить по* водом к ее злобе на него. Ho вы знаете, что этого повода не было. Она из милости нянчила ребенка Шляхтина и, ничего не получая, она работала даром, а когда он рассер­дился на ее обращение с сыном и взял его, то в сущности он избавил ее только от труда, который ничем не возна­граждался. Поэтому о неудовольствии из-за денежных расчетов не может быть и речи. Ho могло быть помимо расчета оскорбленное самолюбие, уязвленное до желания мщения. И для такого предположения нет никаких осно­ваний. Она занимала положение воспитательницы в семей* ствах среднего круга, и всякий знает, как горька у нас под­час доля гувернантки, и как приходится ей привыкать ко всякого рода уколам самолюбия, начиная с тонких «шпи­лек» и кончая явно грубым, презрительным обращением. Таким образом, изъятие ребенка из-под надзора Topa,pe- бенка, ей притом никогда и не порученного, ничего для нее оскорбительного не представляло, ввиду профессии Гора, в ее душе не хватило бы места для ненависти, если бы она могла до ненависти обижаться действиями, подоб­ными тому, что сделал Шляхтин. Перед нами старались выставить Гора дурною воспитательницею. He знаю, на­сколько это справедливо. Может быть, она действительно не знает современных приемов педагогии; может быть,она недостаточно верит в пользу мягкого обращения с детьми и считает лучшею мерою исправления телесное наказание. Bce это может быть так, и все это, конечно, должно быть принимаемо в соображение при оценке вопроса, годится ли она в воспитательницы. Ho какое отношение это имеет к правдивости ее показания? Какое значение может иметь то, что она несколько грубо обращалась с сыном Шлях­тина, для того чтобы определить, видела ли она и слышала ли то, что она показала? Конечно, никакого. He решится же она умышленно губить человека своим показанием, да еще рискуя быть уличенною, только за то, что он отнял у нее возможность лишний раз высечь ребенка за «неакку­ратность». Наконец, показание третьей свидетельницы — правдивое, благодушное — в сущности закрепляет все то, что говорили две предыдущие свидетельницы — Гора и Рыжова. И кормилица Прокофьева говорит о двух вы­стрелах, из которых один она слышала из-за дверей, ког­да стояла за ними притаившись, боясь, что и ее застрелят, а при втором — сама присутствовала. Эта же свидетель­ница удостоверяет, что Рыжов не наносил ударов Шлях­тину, и ей нельзя не верить. B ее простоте, в наивности, с которою она рассказывала о страшном несчастии, слу* чившемся в доме, с простонародною певучестью в голосе и украшениями в речи, стараясь указать прежде всего на ту опасность, которой она сама подвергалась, — во всем этом звучит правдивость.

Обращаюсь к личности Рыжова. Судя по допросу не* которых свидетелей, нам, очевидно, будут говорить, что Рыжов вовсе не был таким хорошим человеком, каким он выставлен в обвинительном акте и каким старались его выставить жена и академик Безобразов. Ho, господа при* сяжные заседатели, если вы отнесетесь внимательно к тому, что слышали от некоторых свидетелей, если вдумае­тесь в сущность их показаний относительно покойного Ры­жова, то увидите, что показания их нисколько не колеблют того чистого, нравственно красивого образа, который на­чертан в обвинительном акте. Этот человек остается тем, чем он был в действительности, по удостоверению тех, ко­торые знали его близко. Правда, перед вами было дано чрезвычайно характеристическое показание доктора прав Лохвицкого, который, хваля вообще покойного, в конце, однако, прошелся по сделанному им портрету кистью, по­груженною в довольно мутные краски, рисующие Рыжова с непривлекательной и отчасти даже грязной стороны. Ho я думаю, что если вглядеться даже и в этот портрет поближе, то эти краски сотрутся и исчезнут. B сущности, господин Лохвицкий сказал, что Рыжов был человек очень пристрастный к женщинам, но он не указал нам, когда это с ним было; не сказал, чтобы Рыжов теперь, когда был человеком осевшимся, семейным, оставался по- прежнему под влиянием своего влечения к женскому по­лу. Наконец, есть ли это влечение в сущности по отноше­нию к нравственным правилам человека такая черта, ко­торая лишала бы его права на уважение, заставляла бы предполагать его неспособным на благородные и нрав­ственные поступки? Я полагаю — нет. Минутные увле­чения могут не помешать человеку остаться честным, стой­ким и строгим во взгляде на свои обязанности. Затем гос­подин Лохвицкий указал, что в служебной деятельности покойный искал с охотою командировок. Признаюсь, это замечание вытекает, очевидно, не из близкого знакомства свидетеля с деятельностью чиновников особых поручений министерства государственных имуществ. Деятельность их проходит, по большей части, в командировках, да и вообще деятельность этого министерства имеет в себе столько сельскохозяйственных сторон, что польза дела требует постоянных разъездов и ревизий опытных и све­дущих лиц. Если Рыжов сознавал, что, зная свое дело, может приносить пользу и был не прочь от командиро­вок, то почему не объяснить этого желанием энергиче­ского и живого деятеля приносить пользу, а не сидеть за канцелярскою работою по жизненным и практическим во­просам? C командировками было связано несколько большее содержание, и странно было бы упрекать челове­ка, бедного, обремененного большим семейством, за то, что ему приятны занятия, которые его наибольше возна­граждали за труд, полезность которого признает и Лох­вицкий. Итак, тут нет никакой дурной черты. Отбросиз, таким образом, эту часть показания Лохвицкого, мы на­ходим в Рыжове человека глубоко честного и справедли­вого, строгого как к себе, так и к другим (потому что он строг к себе), любящего правду, вмешивающегося за нее в чужие дела, иногда с самопожертвованием, доходя­щим даже до неблагоразумия. Ho, господа присяжные за­седатели, можно ли это ставить в вину человеку, можно ли в этом не видеть достоинства? Это «неблагоразумие» есть великое качество в наш черствый, себялюбивый век. Правда, вам говорят, что он был человек резкий, грубый. Да, он был груб, смело выражая свое мнение; он резко высказывал порицание, когда образ действий человека ему не нравился, не стесняясь тем, не стоит ли этот че­ловек выше егр на общественной лестнице, и, как вы слы­шали из показания академика Безобразова, ему больше приходилось говорить резкости о людях, выше его стояв­ших по общественному положению. Эта правдивость, гру­бая, быть может, неприятная для окружающих его лиц, имела все-таки своим источником горячее чувство. Это чувство одушевляло его в исполнении своих обязанностей и делало его «алчущим и жаждущим правды», а таких людей нужно ценить и прощать им ту грубую форму, в которую они облекают свои честные и чистые мысли. И вот, этот человек, вспыльчивый по характеру, — я не стану этого отрицать, — настойчивый в своих мнениях, упорный в своих привязанностях, в то же время живо при­нимающий к сердцу всякие изменения в людях, которым вёрил, прямо и резко говорящий всем правду, вмешиваю­щийся в чужие дела там, где находит это полезным и не­обходимым для других, иногда навязывающий чуть ли не насильно свое мнение, этот человек остается таким же, ка­ким начертан свидетелем Безобразовым, и после показа­ний всех остальных свидетелей. Правда, здесь говорилось еще нечто, что должно было породить некоторое сомне­ние, — говорилось об его отношениях к свидетельнице Дмитриевой. Ho я не стану повторять этого ее рассказа, вы сами оцените всю его несостоятельность. Человек уха­живал потому, что в то время, когда девушка идет на гибель, когда бросает дом, где ее приютили, говорит ей: «Останьтесь, я постараюсь, чтобы молва не распростра­нилась, я охраню вас от нападений, от злых насмешек». Этот человек только благодаря этому, по ее словам, за ней волочится! Человек этот раз пришел к ней в спальню и, стоя на пороге, позвал ее к жене — он за нею воло­чится! Я думаю, что скорее всего можно признать, что услужливое воображение свидетельницы вызывает в ней желание думать, что за нею волочился Рыжов, что ей са­мой хочется верить в это и в таком смысле истолковывать поступки покойного.

Обращаюсь к душевному состоянию Шляхтина. Ве­роятно, нам будут говорить, что Шляхтин, после убий­ства Рыжова, имел вид потерянный, говорил несообраз­ные вещи, едва стоял на ногах, был бледен, весь трясся, хотел ехать к генералу Трепову, приходил в отчаяние от сделанного им поступка, путался в словах и вообще производил впечатление больного. Вы слышали здесь по­казания экспертов. Я не могу прибавить ни слова к их точному, строго научному выводу, высказанному с пол­ным убеждением и с сознанием его важности. Из слов их оказывается, что Шляхтин не человек, не владеющий здравым смыслом, а человек нервный, раздражительный, болезненный от неправильной жизни, что он от не всегда, может быть, приятно слагавшихся обстоятельств сделался человеком впечатлительным, на которого всякое препят­ствие действует раздражающим образом, вызывая сильное нервное расстройство и заставляя горячиться там, где че­ловек нормальный, обыкновенный этого делать не будет. Я говорю: человек обыкновенный, человек нормальный! Ho где этот человек?! Я думаю, что все мы, жители больших городов, люди последнего времени, получившие слишком раннее умственное развитие и недостаточное раз­витие физическое, все мы люди болезненные, у всех нас нервы не в порядке, у всех они натянуты, как струны, и звучат сильнее, нежели у жителей деревни, близких K природе. Ho все это не может служить поводом к тому, чтобы мы во всех наших действиях ссылались на нервы, как на причину ненормальности наших действий, чтобы в них искали оправдания в наших капризах, убежища в наших преступлениях. Это развитие нервозности, кото­рая делает нас более раздражительными, чем людей про­стых, живущих в других условиях жизни, B TO же время делает нас и более восприимчивыми и дает нам возмож­ность тоньше и отчетливее понимать все оттенки челове­ческих действий и тем самым строже к себе относиться. Утонченный и истощенный житель города, принадлежа­щий к так называемому образованному обществу, — всегда гораздо больше аналитик и скептик, чем здоровый жи­тель деревни... Ho где анализ и сомнение — там и охлаж­дение порывов, и наблюденье за собою, и копанье в самом себе, а следовательно, и некоторая препона необуздан­ной игре нервов. Поэтому нервозность, которую мы заме­чали в подсудимом Шляхтине, не может служить к оправ­данию его преступления. Она служит лишь объяснением, почему так быстро совершилось преступление, почему C такой необыкновенной силой в нем развилось негодование на Рыжова, почему ему, может быть, было труднее бо­роться с собою, нежели человеку, менее нервозному, HO нисколько его не оправдывает, не оправдывает уже по­тому, что этого не признали эксперты. Ho если бы даже эксперты не дали такого решительного мнения, если бы они отвечали уклончиво, то и тогда я старался бы дока­зать, что ни житейский опыт, ни здравый смысл не до­пускают такого умственного расстройства, от которого ле­чатся лавровишневыми каплями. Нам, может быть, ука­жут на подавленный вид Шляхтина после того, как он совершил преступление. Да, но что же из этого? Я думаю, что этот несчастный вид может служить основанием толь­ко к тому, чтобы видеть в Шляхтине человека, еще не по­гибшего нравственно, а лишь падшего. Понятно, что имен­но потому, что он человек здоровый, а только нервы его раздражены, он, совершив кровавое дело, после первой минуты утоленного гнева, после пролитой крови почув­ствовал весь ужас сделанного преступления; он понял, и как нервный человек понял, может быть, сильнее, чем че­ловек со здоровыми нервами, что он сделал, каким ужас­ным поступком отделил себя от всего окружающего об­щества, в какое отчаянное положение ввергнул сестру и ее сирот, и тогда, понятно, началась реакция: он почув­ствовал упадок сил, потом ему захотелось покаяться, от­дать себя поскорей в руки правосудия, так как с этой ми­нуты, как сказал величайший германский философ, он по­лучил право требовать себе наказания *. Эта потерянность его, бледность, несвязная речь указывают лишь на то, что он человек настолько же преступный, насколько и несчастный. И это может,посправедливости,служитьосно- ванием к смягчению его вины и наказания. Вот глав­ные соображения, которые я считал заранее нужным представить вам по поводу будущих возражений обви­нению. Затем я перехожу к самому преступлению под­судимого.

Что же за преступление совершено Шляхтиным и чем можно объяснить его? Вы знаете, что за личность был покойный Рыжов, вы можете себе отчасти составить пред­ставление и о том, что за личность Шляхтин. Неслужащий дворянин, проживающий без дела в деревне отца, не имеющий никакого определенного общественного положе­ния, но уже обзаведшийся семейством, человек нервный, болезненный, до крайности самолюбивый, и тем более самолюбивый, чем незначительней и неопределенней его положение в общественной жизни. Этот человек встре­чается с Рыжовым. Рыжову он понравился, он стал звать его к себе в Петербург. Рыжов, как всякий живой и дея­тельный человек, стал рисовать пред ним заманчивые кар­тины, картины деятельности, возможности приносить пользу. Картины были заманчивы — Рыжов умел гово­рить горячо и убедительно, — и Шляхтин отправляется с ним. Нам говорят, что Рыжов увлек его обещанием дать место в 27г или 3 тыс. Ho я полагаю, что Шляхтин неверно понимает обещание Рыжова, если оно действи­тельно давалось. Рыжов вовсе не был так поставлен, что­бы обещать столь обеспеченные места, и, конечно, не был настолько неблагоразумен, чтобы связывать себя таким обещанием. Он мог только указать на возможность за­нять подобное место, и, конечно, при труде со стороны Шляхтина, при указаниях и покровительстве Рыжова, подсудимый мог бы получить со временем такое место. И вот, такие два человека, совершенно противоположные по своему развитию и привычкам, один — ничего не де­лающий всю жизнь, другой — трудящийся, деятельный; один — весьма легко относящийся к обязанностям, дру­гой же — со всей строгостью, сурово и резко, — эти люди сошлись на время, ввиду разных целей, причем одному хотелось нравственно спасти другого, вызвать его к жиз­ни, дать ему деятельность, другому — занять известное место в обществе. B Петербурге Шляхтин был принят как родной у Рыжовых, приходил к ним как близкий чело­век — и мы слышали, что Рыжов неустанно хлопотал за него и даже являлся представителем его в некоторых слу* чаях. Чем же Шляхтин отплатил за это Рыжову? Он вступил в связь с девушкой, которая жила у него в до­ме, быв поручена Рыжовой ее родителями, с девушкою, по отношению к которой сестра подсудимого имела обя­занности, выходящие из пределов обязанностей простой хозяйки. Вы видели, какая впечатлительная женщина Ры­жова: недаром она сестра Шляхтина. Поступок брата дол­жен был ее оскорбить как женщину и как хозяйку дома и напугать ее как сестру. Ей было вместе с тем жаль Дмитриеву, которая шла на верную погибель. Это мне­ние, конечно, разделял и ее муж. B самом деле, что Дмит­риевой готовилось впереди? Вы знаете из данных здесь показаний, что та, которая имела от Шляхтина ребенка, развелась с мужем и живет у него в деревне. Туда же хо­тел везти он и Дмитриеву. Что же ее ожидало? Брак? Нет. Ee ожидало тяжелое положение девушки, сделавшей­ся барскою наложницей, в глухой степной усадьбе, где притом живет прежняя «барская барыня». Что ей могло предстоять затем? Она могла надоесть Шляхтину и, мо­жет быть, была бы заброшена в беспомощном положении отставной барской любовницы или выдана где-нибудь в глуши, на «скорую руку» замуж за покладистого и не­разборчивого человека и была бы, вероятно, еще не­счастливее. Всего этого не могла не сознавать Рыжова, хорошо зная жизнь. C другой стороны, она понимала, что женщина с характером, девушка с сильной волей, отдав­шая себя человеку, пожертвовавшая для него всем, не де­шево расстанется с любовью этого человека, и когда он разлюбит ее и покинет, то она будет требовать, чтобы он, связавший себя с нею на словах навсегда, не оставлял ее, чтобы помнил, какую она принесла ему жертву. Она, своими требованиями и упреками, своими жалобами и уг* розами, своими непрошеными ласками, своей постылою любовью, начнет отравлять его жизнь, сделает ее нестер* пимою. И этого Рыжова, зная жизнь, не могла не пред* ставлять себе. Поэтому она одновременно жалела и брата и Дмитриеву. Вот чем объясняются слова Рыжовой бра* ту: «Она тебя погубит» — вместе с советом, с требова* нием — или жениться, или оставить Дмитриеву. Шляхтин не хотел сделать ни того, ни другого. Наконец, Рыжова, как хозяйка дома, видела, что для девушки, вступившей в ее семью почти на правах члена, ,которая пользовалась ее покровительством и была доверена ей родителями, для этой девушки было создано положение постыдное — и где же?—в доме ее, Рыжовой! — и кем же?—ее братом! Bce это, вместе взятое, конечно, должно было вызвать со сто­роны Рыжовой целый ряд упреков, резких, жестоких уп­реков, какие обыкновенно умеют делать только женщины. Мы слышали, что Шляхтин просил у нее прощение, мы знаем далее из показания госпожи Гора, что покойный А. И. Рыжов тоже присоединил свой осуждающий голос к упрекам жены и требовал, чтобы Шляхтин женился. Ho Шляхтин этого не хотел. B этом отношении у него вообще оригинальный взгляд на честь. Ha требование сестры ра­зорвать связь и, не увлекая Дмитриеву за собой в дерев­ню, оставить ее по-старому у них, под условием забвения и сокрытия всего случившегося, он отвечал, что этого не сделает, ибо не способен на такой бесчестный поступок, а жениться не желает. Первое время Шляхтин, по-видимо- му, сознавал свою виновность перед сестрой и этой де­вушкой, и если бы дело оставалось в том же положении, то оно кончилось бы, может быть, лишь продолжительною размолвкою, но явились два обстоятельства, которые не могли> не изменить отношения Рыжовых с Шляхтиным на более худшие. C одной стороны, Дмитриева нисколько не щадила самолюбия Шляхтина и передавала ему все сплет­ни обо всем, что происходило и говорилось у Рыжовых, получая эти сведения через своего брата, а с другой сто­роны, Рыжова имела неосмотрительность при брате Дмит­риевой сказать, что она отправила письмо своему отцу и родителям Дмитриевой, в которых рассказала обо всем. Положение Шляхтина становилось крайне тревожным и сложным. Показания свидетелей указывают, как он вооб­ще легкомысленно относился к женщинам. По поводу на­чавшейся шутя связи с Дмитриевой он говорил, что не B таких переделках бывал, но выходил цел. A тут он уви­дел, что отношения завязываются крепко, что в дело вмешались другие, и сама Дмитриева узнала, что у него есть в деревне женщина, с ноторою он имел связь, и что это может заставить ее одуматься, отказаться от поездки и потребовать серьезных объяснений. Такие осложне­ния должны были, конечно, увеличить тяжесть его поло­жения. Таковы внешние причины его раздражения. Эти люди вмешиваются в его дело, мешают ему; он завел, связь, которая ему приятна и льстит его самолюбию, обе­щает ему, может быть, несколько месяцев, недель удоволъ^ ствия, и вдруг в это призрачное, временное счастие вли­вается яд попреков, указаний на долг и препятствий! Тут являются и родители, которые возьмут увлеченную де­вушку, и возможность с ее стороны упреков в обмане, и, главным образом, непрошеная, навязанная мысль о необ­ходимости жениться. Ero должно было возмущать, что в нем сомневаются, что его учат и, наполняя его суще­ствование тревожными мыслями, вместо приятной жизни изо дня в день, рисуют определенную, прозаическую кар­тину брака. Разве он не хозяин своих действий, не гос­подин своей судьбы?

Внутренние причины, побудившие Шляхтина к убий­ству, должны были быть еще сильнее. Вы имели возмож­ность ознакомиться с личностью Шляхтина, вы могли убедиться, что это был человек в высшей степени само­любивый, чрезвычайно щепетильный. Каждая мелочь, ко­сой взгляд, вскользь высказанное мнение оскорбляло и раздражало его, становило на дыбы всю его гордость. Самолюбие мелкое, щепетильное, заставляющее^ человека оскорбляться при малейшей шероховатости в отношениях с ним, есть самолюбие людей, не признающих за собою действительной цены, которые видят во внешних, иногда совершенно пустых отношениях к ним желание повредить их шаткому достоинству, которые не чувствуют достоин­ства своего настолько глубоко, чтоб сознавать, что повре­дить ему вздорным словом, минутною вспышкою нельзя. И вот такой человек встречается с честною, правдивою, строгою и резкою ЛИЧНОСТѢЮ, он слышит осуждение OT человека, которого встретил не случайно, которого знал не один день, который принимал в нем участие, — и этот- то человек ему высказывает строго и серьезно свое не­удовольствие, произносит жестокое слово осуждения. Это, конечно, не могло не раздражить его. Мы знаем далее из его собственного показания, что первоначальное стрем­ление его, после обнаружения отношений его к Дмитрие­вой, "было восстановить себя во мнении окружающих его лиц. Вы слышали из показания его, данного здесь утром, что он имел намерение поднять себя в глазах сестры. Ho если у него было это намерение по отношению к сестре, к которой он относится несколько пренебрежительно, TO еще более должно у него было быть желание восста­новить себя в глазах чужого человека, нравственного преимущества которого он не мог не чувствовать. Как из­вестно, тяжесть чужого дурного мнения тем сильнее, чем достойнее и уважаемее то лицо, от которого исходит это мнение, чем выше стоит оно в наших глазах. To же са­мое было и здесь. Вот второй ряд причин, так сказать, внутренних: оскорбленная гордость, желание восстановить себя в глазах Рыжова, желание услышать, что действия его правильны, благородны, что он не совершил ничего дурного, что тут ни в чем не замешаны дела чести; с дру­гой стороны, негодование, что в дела его вмешиваются, что ему не дают устроиться так, как бы он желал, раз­дражение, раздуваемое Дмитриевой,—все этовместедолж- но было довести подсудимого до крайне ожесточенного и озлобленного состояния. Мы знаем, что еще 28 января Шляхтин прислал Рыжову письмо, в котором говорил ему, что найдет его, что никогда не простит сестре тех оскорб­лений, которые она нанесла ему, пользуясь правами сестры и женщины. Письмо это было возвращено обратно с заметкой Рыжова, который, в полном сознании своей правоты, удивляется, как Шляхтин решается писать по­добные вещи, поступив таким образом в доме сестры. Ha другой день посылается другое письмо, последовавшее после рассказа Дмитриевой о том, что госпожой Рыжовой написано лисьмо к ее родителям. Оно, это письмо, не могло быть возвращено из Нижнего, как это предполагает Ры­жова, да это и неважно; важно то, что студент Дмитриев 28 числа, вечером, сообщил сестре о том, что слышал от Рыжовой о написанном ею письме к их родителям. Что это было сообщено без всякой предосторожности, что все слова раздраженной Рыжовой были приняты на веру Дмитриевым и переданы в той самой, несколько резкой форме, в которой они были, вероятно, высказаны, в этом вы могли убедиться уже потому, что студент Дмитриев без всякой критики относится к тому, что говориг. Вы слышали показание Миргородского о том, что у Шлях­тина были нервные припадки и что об этом знает он пре­имущественно от Дмитриева; Дмитриев же по этому по­воду заявил* что он знает о нервном состоянии Шляхтина, во-первых и главным образом, от Миргородского, а во- вторых, потому, что однажды видел сам, как у Шляхтина тряслись ноги. Вот, например, один из источников для суждения о нервности Шляхтина и для суждения о вдум­чивости Дмитриева в свои слова! Дмитриев должен был рассказать все, что он слышал, нисколько не умалчивая, нисколько не щадя самолюбия своей сестры, нисколько не оберегая ее, а она, в свою очередь, передала все слы­шанное ею Шляхтину. Вернувшись домой из театра, Шляхтин получает известие о том, что в дела его постоян­но и настойчиво вмешиваются; он раздражается еще бо­лее и утром идет к Рыжову. Ero не принимают. Тогда он пишет письмо, последнее, которое вы слышали, где гово­рит, что не пощадит ни себя, ни Рыжова, если только тот позволит себе нанести ему оскорбление. Затем, после того как Рыжов прислал ответное письмо, он, не приняв этого письма, говорит, что Рыжов может объясниться с ним с глазу на глаз. Рыжов приглашает его, и он идет часом раньше, чем назначено. Это желание видеться с Рыжо­вым, мне кажется, может быть объяснено довольно есте­ственно и вероятно: ему нужно было объясниться, и не­пременно лично с Рыжовым, во что бы то ни стало; ему нужно было окончательно выйти из своего тяжелого и двусмысленного положения, или разорвав навсегда и окон­чательно отношения с Рыжовым, или, помирясь с ним, услышав от него, что он, Шляхтин, не бесчестный чело­век. Он, конечно, надеялся на последнее. Он отправляется, взяв с собою револьвер. Он говорит, что имел привычку постоянно носить с собою револьвер, потому что, как вы слышали из показания свидетеля Милославского, он объ­яснял ему еще в Харькове, что не знает, что могло бы с ним случиться, если б кто-нибудь его обидел. Вот с таким- то револьвером, носимым на случай, если кто-нибудь его обидит, он отправляется к Рыжовым. Мы знаем, что про­изошло затем. Я настаиваю в этом случае на показании госпожей Гора и Рыжовой. Войдя к Рыжову, увидя этого человека, так много испортившего ему желчи, Шляхтин — нервный, впечатлительный, всегда раздражительный, от­дался весь порыву того гнева, который в нем долго на­коплялся и, вероятно, кипел всю ночь после рассказа Дмитриевой. Он забыл, зачем пришел; он видит только ненавистного в эту минуту человёка, который смеет гор­диться своею правотою, смеет не уважать его, Шляхтина, смеет резко говорить о нем... Он хватает его за бороду, плюет в лицо и грозит пистолетом. Затем жена выталки­вает его из кабинета; но и здесь, оставшись один, он чув­ствует, что не все высказал, не излил всего своего гнева, и начинает браниться — браниться t резко, непристойно, дико, вероятно, самыми грубыми площадными словами, на что намекала госпожа Рыжова. Тогда, в свою очередь, Рыжов, человек, который должен был быть ошеломлен всем происшедшим, начинает, несмотря на мольбы жены, отдаваться гневу и, взяв в руки палку, выбегает, чтобы выгнать Шляхтина. Ho известно всякому, кто имеет не­счастье быть вспыльчивым, кто когда-либо «выходил из себя», что люди подобного рода еще более раздражаются от своих собственных слов; чем более они кричат, тем более усиливается раздражение, чем более они бранятся, тем более они чувствуют необходимость продолжать брань до тех пор, пока не выскажут всего, что давит их сердце, что мутит их зрение. To же должно было быть и здесь: присутствие Рыжова, возможность браниться с ним вновь должны были развить раздражение Шляхтина до послед­ней степени, а между тем Рыжов махает палкой, может ударить, оскорбить... Одна мысль, что этот человек вме­шивается в его дела, что он имеет какое-то право класть на него клеймо нравственного осуждения, что он имеет возможность осуждать его, третировать как виноватого, постановлять о нем приговор — это одно должно было увлечь все существо Шляхтина — и тогда-то у него долж­но было явиться желание отмстить этому человеку, уни­чтожить его, устранить этого непрошеного судью, который с палкою в руках кричит:«Вон,негодяй,измоегодома!» — и который даже не верит, не хочет верить, что в него мо­жет посметь стрелять «подлец»! Вы знаете, что внутрен­няя борьба в Шляхтине была непродолжительна; он сам сегодня утром рассказывал нам, что сказал Рыжову «буду стрелять», но остановился, потому что выстрелить «было бы ужасно»; но тем не менее это не остановило его и гнев поборол голос совести и рассудка. Ho удар был отклонен женою Рыжова. Тогда, весь отдавшись своему слепому гневу, сказав опять: «Буду стрелять» — Шляхтин выстре- рил еще раз и убил Рыжова. Вы знаете, что за этим по­следовало. Здесь возбуждается вопрос о том, надел ли Шляхтин калоши или не надел; мне кажется, это все равно: важно то, что он не устремился на помощь к упав­шему Рыжову, не закричал от ужаса, не бросился к сестре, которая была также убита им нравственно, как физически был убит муж ее, не стал кричать о помощи в отчаянии от того, что сделал, не желая, не имея в виду. Напротив, весь в тумане, навеянном гневом, он с не уходившимся еще сердцем выбежал на улицу и только там оценил, что совершил.

Вот вся сущность дела. Опуская некоторые мелкие по­дробности, так как, вероятно, они сохранились у вас в па­мяти, я обращусь к тому, чтобы определить, что за пре­ступление сделал Шляхтин. Наш закон предусматривает несколько видов убийства; одним из наименее тяжких счи­тается тот вид, когда человек совершает убийство в со­стоянии крайнего раздражения, в запальчивости, когда он весь отдается влиянию своего гнева и под влиянием его решается на убийство. Я полагаю, что в настоящем случае вы, господа присяжные заседатели, найдете, что именно существовало такого рода преступление. Я не могу дока­зывать, что Шляхтин пришел с пистолетом именно для того, чтобы убить Рыжова; но вместе с тем не могу от­рицать, что он убивал Рыжова сознательно, что он по­нимал, что делал, что в нем происходила кратковременная борьба: сначала совесть его восстала против того, что он хотел сделать, в голове промелькнуло слово «ужасно», потом все померкло и преступление было совершено; OH утолил мгновенную жажду мести над человеком, который был ему ненавистен, тягостен в последнее время. Что же это такое? Соединение нервного состояния, которого я не имею права отрицать, так как оно было признано экспер­тами, с крайним гневом, который можно и должно было побороть, с которым человек может и должен сражаться и одолевать его, но гневом тем не менее очень сильным, составляющим характеристический признак убийства в запальчивости и раздражении. Вам, вероятно, придется выслушать много указаний на то, что преступление со« вершено не так, как я предполагаю; но вы, конечно, сами оцените, как все было в действительности. Я, впрочем, полагаю, что в делах, подобных настоящему, трудно усо­мниться в виновности; во всяком случае в деле нет дан­ных, дающих возможность отрицать сознательное деяние.

Говорить вам, господа присяжные заседатели, о том, что ваш приговор имеет не только значение основания для наказания подсудимого за совершенный им поступок, ка­залось бы излишне. Всякий судебный приговор прежде всего должен удовлетворять нравственному чувству лю­дей, и в том числе и самого подсудимого. Там, где дей­ствительно совершено преступление, приговор обвини­тельный, несмотря на свою тяжесть, 'завершает собою для подсудимого и для пострадавших житейскую драму, сгла­живая чувства личной злобы и негодования и успокоивая смущенную общественную среду спокойным, хотя и суро­вым словом правосудия. Вот почему я кончаю свое обви­нение тем, что обращаюсь мыслью к будущему. Я пред­вижу то время, когда несчастные, осиротелые дети Ры­жова подрастут, когда их безвременное сиротство скажется на них особенно тяжело, когда не будет отца, который мог бы руководить и воспитывать их, а будет лишь слабая, больная и убитая горем мать; тогда они пожелают по­дробно узнать, что сталось с их отцом, и им скажут, что он пал от руки человека, которому делал только добро, что он пал, защищая честь и счастие чужой дочери. Когда они это узнают, то их оскорбленное слышанным чувство невольно вызовет негодование по отношению к тому, KTO так жестоко, так бессердечно с ними поступил. Ho я на­деюсь, что окружающие будут иметь возможность сказать им: «Дети, в жизни много зла, но бывает и справедли­вость, и человек, который причинил вам столько несча­стий, уже искупил свою вину...».