В. Г. КОРОЛЕНКО И СУД

Кончина Владимира Галактионовича Короленко вызвала ряд некрологов и воспоминаний, в которых всесторонне и ярко обрисовывается образ этого высоко талантливого писателя,из про­изведений которого настойчиво и «проникновенно»звучат призывы к че­ловеколюбию, к уважению человече­ской личности и к свободе и нежная, глубокая любовь к чудесно описываемой природе.

B 1894 году в округе сарапульского окружного суда было возбуждено следствие об одиннадцати крестьянах села Старый Мултан, обвиняемых в убийстве нищего Матюнина с целью приношения его внутренностей в жертву языческим богам. Из преданных сарапульскому окружному суду присяжными признаны виновными семь подсудимых, приговоренных в каторжным работам. Рассмотрев принесенную на этот приговор кассацион­ную жалобу, сенат нашел, что при производстве дела было нарушено равноправие сторон и, вопреки требова­нию закона, допущены показания свидетелей «по слуху», — и отменил состоявшийся приговор, передав дело для слушания в Елабугу. Там тоже последовало обвинительное решение присяжных заседателей, со-

стоявшееся при целом ряде нарушений, препятствовав­ших всестороннему рассмотрению и правильному раз­решению вопроса о действительном существовании че­ловеческого жертвоприношения у вотяков, как двигаю­щего побуждения обвиняемых. Ha это решение была опять принесена кассационная жалоба защитника под­судимых. Рассмотрение ее состоялось 22 декабря 1895 г. при большом стечении публики. Ввиду важности этого дела и повторности нарушений, шедших вразрез с истинными целями правосудия, я высказал в моем обер-прокурорском заключении, что нарушения, допу­щенные при ведении уголовных дел в суде, представ­ляют особую важность в тех случаях, где суду прихо­дится иметь дело с исключительными общественными и бытовыми явлениями и где вместе с признанием винов­ности подсудимых судебным приговором установляется и закрепляется, как руководящее указание для будуще­го, существование какого-либо мрачного явления в на­родной или общественной жизни, послужившего источ­ником или основанием для преступления.

ное неприличие представленного сенату объяснения председательствующего о том, что принесение в жертву языческим богам Матюнина отрицается лишь только бывшим на суде представителем прессы, корреспонден­тами, да защитником, домогающимися во что бы то ни стало полного оправдания всех подсудимых, которого они, быть может, когда-нибудь и добьются, я предло­жил сенату вторично кассировать приговор по мултан- скому делу и передать его для нового рассмотрения в казанский окружной суд.

Одновременно сэтим меня посетил Владимир Галак- тионович (это была первая наша встреча в жизни — последующие были лишь в первых заседаниях разряда изящной словесности в Академии наук), причем он объяснил мне, что следил за этим делом ввиду его об­щественного значения с самого его возникновения, и рассказал, с какой предвзятой односторонностью велись по нему и предварительное и судебное следствия, как забывал обвинитель свою обязанность «не представлять дело в одностороннем виде, извлекая из него только обстоятельства, уличающие подсудимого, и не преуве­личивая значения имевшихся в деле доказат'ельств и улик или важности рассматриваемого преступления», что определенно предписывается судебными уставами, и как сн возбуждал племенные страсти, начав свою речь с указания на «общеизвестность» извлечения евреями необходимой для ритуала крови убиваемых христиан­ских младенцев и кончив напоминанием присяжным, что оправдательным приговором они укажут тысячам вотяков на возможность продолжать и впредь свои че­ловеческие жертвоприношения.

B нашей беседе он сообщил мне, что хочет принять на себя участие в защите подсудимых при разбиратель­стве дела в Казани, что им и было осуществлено, по со­временным отзывам, с большим знанием дела и свойст­венной ему теплотою и силой слова. Подсудимые были оправданы, но поднятая против вотяков травля прекра­тилась не тотчас, о чем свидетельствует следующее письмо Короленко ко мне:

Многоуважаемый Анатолий Федорович.

Вы принимали такое выдающееся участие в юриди­ческой стороне известного мултанского дела, что, ве­роятно, Bac не может не интересовать и другая его сто­рона, ставшая в последнее время вновь предметом об­суждения общей прессы. Ha X съезде естествоиспытате­лей и врачей, а затем в отдельном издании вятский свя­щенник H. H. Блинов выступил с новыми якобы доказа­тельствами существования человеческих жертвоприно­шений в вотской среде. «Московские ведомости», «Новое время» и др. издания, занимающиеся травлей инород­цев вообще, тотчас же, конечно, примкнули к взглядам, высказанным H. H. Блиновым. Прилагаемые при этом две статьи, кажется, достаточно раскрывают характер этой «ученой работы». Глубочайшее невежество, грубые искажения печатных текстов и крайнее, почти ребяче­ское легковерие к тем самым «толкам и слухам», кото­рые так трудно было разоблачатьвовремяпроцессаико- торые, однако, были, в конце концов, разоблачены,—та­ковы черты этой работы, прекрасно дополняющей инк­визиционную картину. Это — теория той практики, ко­торой держалась полиция и, к сожалению, судебные власти в этом деле.

Ио здесь есть одна сторона, которая особенно интет ресна и которую я старался по мере сил (и цензурной терпимости) подчеркнуть в обеих статьях (так как не имею оснований скрывать от Вас, что и вторая статья, подписанная П. Зырянов, — тоже написана мною)* A именно: во время мултанского дела обвинитель Раев­ский утверждал, что только благодаря взяточничеству прежних судов человеческие жертвоприношения остава­лись нераскрытыми.

по словам докладчика, «обошлось не дешево» вотякам. И это напечатано в «Вятке», значит, процензѵровано администрацией, и самая книга продается в «Вятском статистическо-м губернском комитете», то есть опять-та- ки в учреждении официальном. Ho ведь это значит, что в покрытии «жертвоприношения» или иного убийства повинна уже вся и высшая администрация, которая не может же не знать того, что так нѳдавно совершилось в губернии (и теперь оглашается печатью), и однако не возбуждает и теперь никакого дознания с виновных в убийстве и в сокрытии оного за взятку! По-моему, это самая изумительная черта этого дела.

Разумеется, будет не особенно трудно разоблачить сказки, вновь повторяемые H. H. Блиновым, но роль полиции и товарища прокурора Раевского в этих дейст­вительно темных делах, к сожалению, разоблачить го­раздо труднее, хотя печать и пыталась сделать, что могла. Ho, конечно, она не могла почти ничего.

Впрочем, простите это излишнее многоглаголание и примите уверение в искреннем моем уважении.

Вл. Нороленко

1898, 6 ноября СПб., Пески, 5 ул, д. 4.

Вторичная отмена обвинительного приговора по делу вотяков возбудила в петербургских официальных сферах значительное неудовольствие. При первом служебном свидании со мною министр юстиции Муравьев выразил мне свое недоумение по поводу слишком строгого отно­шения сената к допущенным судом нарушениям и ска­зал о том затруднительном положении, в которое OH будет поставлен, если государь обратит внимание на то, что один и тот же суд по одному и тому же дел'у два раза постановил приговор, подлежащий отмене. A что такой вопрос может быть ему предложен, Муравьев за­ключил из того, что Победоносцев, далеко не утратив­ший тогда своего влияния, никак не может примириться ни с решением сената вообще, ни в особенности с тем местом моего заключений, где я говорил, что признание подсудимых виновными в человеческом жертвоприноше­нии языческим богам должно быть совершено с соблю­дением в полной точности всех форм 'И обрядов судо­производства, так как таким решением утверждается авторитетным словом суда не только существование ужасного и кровавого обычая, но и неизбежно выдви­гается вопрос, были ли приняты достаточные и целе­сообразные меры для выполнения Россией, в течениене- скольких столетий владеющей Вотским краем, своей христиански-культурной просветительной миссии.

C сочувствием и с глубоким уважением к памяти по­койного Владимира Галактионовича вспоминаю я его живое и проникнутое политическим предвидением уча­стие в мултанском деле, заставлявшее его справедливо тревожиться за пагубный прием разрешения бытовых и племенных вопросов путем судебных приговоров и за обращение суда в орудие для достижения чуждых пра­восудию целей, поэтому я испытал особое удовольствие, получив от него вскоре после исполнившегося 50-летия моей общественно-служебной деятельности нижесле­дующее письмо:

Полтава. 8 октября 1915 г.

Глубокоуважаемый Анатолий Федорович.

Позвольте мне, отсталому провинциалу, присоеди­нить к многочисленным голосам, приветствовавшим Bac в Вашу годовщину, и мой несколько запоздалый голос. Есть много сторон Вашей работы на почве русского правосудия, вызывающих уважение и благодарность. Мне лично по разным причинам пришлось особенно сильно почувствовать в Bac защитника вероисповедной свободы. B истории русского суда до высшей его сту­пени — сената Вы твердо заняли определенное место и устояли на нем до конца.

Искренне Bac уважающий

Вл. Короленко

Если бы знаменитый криминолог Ломб- розо увидал некоего Нечаева, которо­го мне пришлось обвинять в Казани весною 1871 года, то он, конечно, на­шел бы, что это яркий представитель изобретенного итальянским ученым преступноготипа и прирожденный пре­ступник — маттоид. Маленького ро­ста, растрепанный, с низким лбом и злыми глазами, курносый — он всей своей повадкой и наружностью подходил к излюбленному болонским профессором искусственному типу. Он представлял вместе с тем и своего рода психологическую загадку по той смеси же­стокости, нахальства и чувствительности, которые от­ражались в его действиях.

B 1871 году благовещение приходилось в пятницу на страстной неделе. «Свято соблюдая обычай русской старины», старик портной Чернов решил вместо птицы выпустить на свободу человека. Он отправился в тюрем­ный замок и там узнал, что есть арестант — отставной военный писарь Нечаев, обвиняемый_ в краже и сидя­щий лишь за неимением поручителя на сумму 50 рублей. Чернов обратился к начальству тюрьмы, прося отдать ему на поруки Нечаева, и по соблюдении формальностей получил его на свои руки и немедленно привел к себе в мастерскую, подарив ему при этом две ситцевых рубаш­ки и рубль серебром. C ними Нечаев немедленно исчез и вернулся лишь перед самой пасх-альной заутреней и, конечно, без рубашек и без рубля. Утром в день свет-

лого воскресения он стал требовать еще денег, но Чер­нов отказал. B четыре часа дня последний оказался убитым с кровоподтеками на виске и на лбу, причем шея его была почти совершенно перерублена топором, валявшимся тут же, а голова висела лишь на широком лоскуте кожи. Карманы платья Чернова были выворо­чены, и со стены исчезло его новое, только что сшитое пальто.

Исчез и Нечаев. Он был обнаружен ночью в доме терпимости, причем на спине его, на рубашке, найдено было большое кровавое пятно; такое же пятно было ина подкладке пальто со стороны спинки. Нечаев ни в чем не сознавался и даже отрицал свое знакомство с Чер­новым и пребывание в его доме. Он держал себя чрез­вычайно нагло. Когда его вели в сопровождении массы любопытствующего народа на квартиру Чернова для присутствия при осмотре места преступления, он обра­тился к проезжавшему мимо губернатору со словами: «Ваше превосходительство, а что бы вам меня за деньги показывать? Ведь большая бы выручка была!».

Перед осмотром и вскрытием трупа убитого в ана­томическом театре университета Нечаев прислал мне заявление о непременном желании своем присутствовать при этой процедуре. Bo время последней он совершенно неожиданно держал себя весьма прилично и вниматель­но вглядывался и вслушивался во все, что делал и го­ворил профессор судебной медицины И. М. Гвоздев. Когда последний кончил, Нечаев спросил меня: как объясняет он кровоподтек на лбу? Я попросил Гвоздева повторить обвиняемому это место его заключения. Этот кровоподтек должен быть признан посмертным, сказал Гвоздев, он, вероятно, получен уже умершим Черновым во время падения с нар, возле которых найден покой­ный, от удара обо что-нибудь тупое. Нечаев злобно усмехнулся и вдруг, обращаясь ко мне и к следователю, громко сказал: «Гм! После смерти?! Bce врет, дурак!

Это я его обухом топора живого, а не мертвого; он еще после этого закричал». И затем Нечаев тут же, не без развязности,рассказал,как,зата'ив злобу на Чернова за отказ в деньгах, поджидал его возвращения с визитов и

как Чернов вернулся под хмельком, но грустный и жа­ловался ему, что у него сосет под сердцем «точно смерт­ный час приходит». Тут я, продолжал свой рассказ Не­чаев, увидел, что действительно его час пришел. Ударом кулака в висок сбросил я его с нар, на краю которых он сидел, схватил топор и ударил его обухом по лбу. Он вскрикнул: «Что ты, разбойник, делаешь?!» — а потом забормотал и, наконец, замолчал. Я стал шарить у него в карманах, но увидя, что он еще жив, ударил его из всей силы топором по шее. Кровь брызнула, как кислые щи, и попала на пальто, которое Чернов повесил на сте­ну, повернув подкладкой кверху, потому что оно было новое. Я крови не заметил, когда надевал пальто; отто­го у меня она и на спине оказалась. A вы, может, и по­верили, что это из носу? — насмешливо заключил он, обращаясь к следователю и напоминая свое первое объяснение этого пятна.

B тюрьме он себя держал спокойно и просил «почи­тать книжек». Ho когда я однажды взошел к нему в ка­меру, он заявил мне какую-то совершенно нелепую жа­лобу на'смотрителя и,неполучивпонейудовлетворения, сказал мне: «Значит, теперь мне надо на вас жаловать­ся?»— «Да, на меня».— «А кому?» — «Прокурору судеб­ной палаты,аещелучше министру юстиции:онздесьбу- дет через неделю».—«Гм, мое дело, значит, при нем пой­дет?» — «Да, при нем». — «Эх-ма! B кармане-то у ме­ня дыра, а то бы князя Урусова надо выписать. Дело мое ведь очень интересное. A кто меня будет обви-* нять?» — «Я». — «Вы сами?» — «Да, сам». — «То-то, я думаю, постараетесь! При министре-то?» — вызываю­щим тоном сказал он. «За вкус не ручаюсь, а горячо будет», — ответил я известной поговоркой. «А вы бы меня, господин прокурор, пожалели: не весело ведь на каторгу идти». — «06 этом надо было думать прежде, чем убивать для грабежа». — «А зачем он мне денег не дад? Ведь и я хочу погулять на праздниках. Я так ска­жу: меня не только пожалеть надо, а даже быть мне благодарным. He будь нашего брата, вам бы и делать было нечего, жалованье не за что получать». «Да, по человечеству мне и впрямь жаль», ‘— сказал я. «А коли жаль, так у меня к вам и просьба: тут, как меня выво-

дили гулять или за нуждой — что ли, забралась ко мне в камеру кошка, да и окотилась; так я просил двух ко­тяток мне отдать: с ними занятнее, чем с книжкой. Од­нако не дали. Прикажите дать, явите божескую ми­лость!». Я сказал смотрителю, что прошу исполнить просьбу Нечаева.

B заседании суда, в начале июня, действительно при­сутствовал граф Пален, приехавший в Казань на реви­зию.

Нечаев держал себя очень развязно, говорил кол­кости свидетелям и заявил, что убийство совершилось «фометально»(т.е. моментально). Присяжные не дали ему снисхождения, и он был приговорен к десяти годам каторги.

B тот же день казанское дворянство и городское общество давали обед графу Палену в зале дво­рянского собрания. B середине обеда мне сказали, что приехал смотритель тюремиого замка по экстренному делу. Я вышел к нему, и он объяснил, что Нечаев, при­везенный из суда, начал буйствовать, вырвал у конвой­ного ружье и согнул штык (он обладал громадной фи­зической силой), а затем выломал у себя в камере из печки кирпич и грозил размозжить голову всякому, кто к нему войдет. Ero удалось обезоружить, но смотритель находил необходимым заковать его в ручные и ножные кандалы, не желая, однако, это сделать без моего ве­дома, так как на мне лежали и обязанности старого губернского прокурора. Я отнесся отрицательно к зтой крайней мере и посоветовал ему подействовать на Не­чаева каким-нибудь иным образом. «Что — котятаещеу него?» — «У него — OH возится с ними целый день и из последних грошей поит их молоком». — «Так возьмите у него в наказание котят». Смотритель, старый служа­ка прежних времен, посмотрел на меня с недоумением, потом презрительно пожал плечами и иронически ска­зал: «Слушаю-с!»

Прошло три дня. Смотритель явился ко мне вновь. «Гооподинпрокурор,позвольте отдать котятНечаеву».— «А что?» — «Да никак невозможно». — «Что же? буйст­вует?» — «Какое, помилуйте! Ничего не ест, лежит у дверей своей камеры на полу, стонет и плачет горючи-

ми слезами: «Отдайте котят, — говорит, — ради хри- ста отдайте! Делайте со мной, что хотите: ни в чем пе­речить не буду, только котяточек моих мне!» — даже жалко его стало. Так можно отдать? Он уж будет себя вести примерно. Так и говорит: «отдайте: бога за вас

молить буду!»

И котята были отданы убийце Чернова.

всегда находил, что в нашей русской жизни воспитание детей построено на самых извращенных приемах, если только вообще можно говорить о су­ществовании воспитания в истинном смысле слова между русскими людь­ми. Даже вполнеразвитые родители по большей части относятся к детям со слепотою животной любви и совершенно не думают о том, что впечатления, даваемые восприимчивой душе ребенка, должны быть строго соразмерены с его воз­растом и'с той работой мысли и чувства, которую они собой вызывают. B особенности это можно сказать про чтение, невнимание к выбору которого у некоторых вос­питателей граничит с преступностью, тяжкие последст­вия которой лишь иногда парализуются чистотою дет­ской души и свойственным возрасту непониманием тех или других отношений. Сюда же относятся неосторож­ность в разговорах при детях и бессмысленное, подчас доходящее до бессознательной жестокости, стремление доставлять детям развлечение, в котором детская душа менее всего нуждается, находя себе пищу в простых явлениях окружающей природы и жизни.

Я знаю немало образованных и добрых людей меж­ду моими друзьями и хорошими знакомыми. Ho когда порой я вижу, как они воспитывают своих детей, спеша насытить их души преждевременными впечатлениями и

болезненно развить их фантазию и тщеславие, как во­зят их по циркам, загородным садам и театрам, как заставляют их разыгрывать взрослых на так называемых «детских балах», как в ущерб своему естественному ав­торитету стараются поставить их в положение равно­правных и ничем не стесняемых товарищей, я готов су­рово порицать этих добрых и милых людей за то, что к сомнительному благодеянию — дать жизнь — они при­соединяют еще и жеотокость своей воспитательной от­равы. Ho об этом можно бы писать целые часы, писать слезами и кровью, широко почерпнутыми из повседнев­ных явлений современной жизни с ея психопатами, нев­растениками и самоубийцами.

И мне невольно вспоминается первое из впечатлений ужаса, кото-рое я испытал вследствие стремления до- ставлятьдетям развлечения. Когда мнебыло летвосемь, меня взяли на Пассаж, в Петербург, где был кабинет восковых фигур. Я вижу этот кабинет и все фигуры до сих пор с такой отчетливостью, как будто я стою перед ними. B конце кабинета в последней комнате помеща­лась темная раздвижная занавесь и перед нею малень­кая рампа, за которой зажгли ряд свечей; затем хозяин кабинета на ломаном русском языке объяснил усевшим­ся перед рампой посетителям, что будет показана сце­на из времен испанской инквизиции, представляющая пытку дочери знатного испанца, которую слуга-негр об­винял в ереси. Присутствовавшая при пытке сестра не­счастной сошла, при виде ее страданий, с ума, а до­носчик, запертый в соседней комнате, сознав гнусность своего поступка и слыша стоны своей жертвы, старается разбить себе голову об стену. После этого о-бъяснения следовало меня, восприимчивого и нервного ребенка, взять за руку и немедленно увести. Ho это противоречи­ло бы теории доставления развлечений...

Занавес раздвинулся и предстала картина, которая никогда не изгладится из моей памяти. По стенам, в глубине сцены, стоял ряд монахов с надетыми на голо- ву-черными остроконечными капюшонами, в которых были сделаны лишь два маленьких зловещих отверстия для глаз; перед ними, за покрытым черным сукном сто­лом, стоял, протянув повелительно руку, главный инк­визитор в красной мантии, а на первом плане один па­лач в узком черном же капюшоне, но не в рясе, крепко держал стоявшую на коленях молодую и красивую де­вушку с растрепанными волосами, разинутым, конечно, для крика ртом и полными страдания и ужаса глаза­ми, а другой, схватив ее за руку, окровавленными кле­щами вырывал у нее ногти. B стороне, лицом к зрителю, стояла ее сестра в белом платье, устремив вдаль безум­ный взор и зажимая себе уши руками, а рядом, в не­большой комнатке, молодой негр, или вернее мулат, в светлой одежде, с ужасным выражением лица ударялся головой об стену, и кровь текла по его лицу, оставляя следы на стене и на платье. Мне трудно передать, что я перечувствовал, глядя на эту картину. Доставление мне этого жестокого развлечения сопровождалось, в том же воспитательном ослеплении, предложением книги Поля Ферраля — «Тайны испанской инквизиции», а результат всего этого выразился B том, что я почти месяц не мог спать, переживая каждую ночь В'иденную мною картину или постоянно просыпаясь с криком ужаса, если удава­лось забыться на некоторое время. C тех пор у меня явилось инстинктивное и непреодолимое отвращение K восковым фигурам, и попытки переломить себя и зайти в Panopticum[83] в Берлине стоили мне насилия над собой и отравленного на целый день настроения. Говоря откро­венно, если бы даже и теперь, когда мне идет седьмой десяток, мне предложили остаться на ночь в комнате, где лежит несколько трупов, хотя бы и B том виде, B каком их приходится видеть в анатомическом театре, или же в комнате, где находится несколько восковых фигур, одетых и даже красивых, я без колебаний пред­почел бы первое, до того мне тягостно и тошнотворно зрелище этих остановившихся глаз и этих безжизненных рук и ног, перед которыми ноги трупа все-таки кажутся более живыми. Замечу при этом, что флорентийские раскрашенные статуи не производят на меня никакого неприятного впечатления. Очевидно, в основе всего ле­жит восковой кабинет в Пассаже.

Я думаю вообще, что восковые кабинеты и во многих

отношениях современные нам кинематографы должны быть подчинены строгому и действительному надзору для ограждения их посетителей от вредных и противных стыдливости впечатлений, приучающих зрителей к спо­койному созерцанию жестокости или к удовлетворению болезненной и кровожадной любознательности. Для ме­ня несомненно дурное влияние на многих из посетите­лей музея Grevin в Париже, подносящего своим посети­телям последние новинки из мира отчаяния, крови и преступлений, или так называемых «Volterkammer»[84] немецких восковых кабинетов. При этом надо заметить, что картины страданий и вызываемый ими ужас для многих имеют в себе ядовитую привлекательность. Та­кое же влияние имеют иногда и те произведения жи­вописи, в которых этическое и эстетическое чутье не подсказало художнику, что есть в изображении дейст^ вительности или возможности черта, переходить за ка торую не следует, ибо за нею изображение уже сташ> вится проступком и притом проступком безжалостным и дурным. Несколько лет назад на художественных вы­ставках в Берлине и Мюнхене были две картины. Одна представляла пытку водою, причем безумные от страда­ния, выпученные глаза и отвратительно вздутый живот женщины, в которую вливают, зажимая ей нос, чтобы заставить глотать, второе ведро воды, — были изобра­жены с ужасающей реальностью. Ha другой, носившей название «Искушение святого Антония», место тради­ционных бесов и обнаженных женщин занимали мерт­вецы всех степеней разложения, пожиравшие друг дру­га и пившие из спиленной верхней части своего черепа, обращенной в чашу, лежавший в ней свой собственный мозг. Перед обеими картинами всегда стояла толпа, не­которые возвращались к ним по нескольку раз, и в то время, когда из их уст раздавались невольные возгла­сы отвращения и ужаса, глаза их жадно впивались во все "отталкивающие подробности...

Конечно, я говорю о пребывании в комнате с трупа­ми лишь при неизбежности выбора между ними и вос­ковыми куклами, ибо и с трупами я испытал два очень тяжелых впечатления. Оба они имели место в Харькове.

Ha Рыбной улице был убит в своей лавке купец Бе­лоусов жестоким ударом большого полена в лицо, ко­торое представляло из себя иеподдающийся описанию страшный вид; особенно тяжкое впечатление производил один уцелевший глаз, выпученный как бы с выражением застывшего ужаса, тогда как другой был выбит ударом и размозженный висел на каких-то синевато-красных нитях. Старик лежал поперек порога из задней комна­ты в лавку, так что для перехода из одной в другую приходилось шагать через его труп, одетый в длинный белый халат. Руки старика со скорченными пальцами были подняты вверх и так и застыли, а ноги широко раскинуты. Вся фигура представляла тягостное зрели­ще и казалась в полусвете задней комнаты колоссаль­ной. Было очевидно, что убийца вошел не в дверь лав­ки, которая была заперта тяжелым засовом и замком, ключ от которого оказался в кармане халата убитого. Он не мог войти и через чердак и проломанное в потол­ке отверстие, так как следы крови и -рук на приставлен­ной к зтому отверстию лестнице указывали, что она бы­ла принесена после убийства и что ее протащили через труп. Оставалось прийти к выводу, что убийца проник с заднего хода, где дверь запиралась довольно слабо вхо­дившим в петлю длинным крючком. Для подтверждения этого вывода нужно было убедиться, что убийца, дергая дверь,мог заставитькрючокпрыгать и,наконец, совсем выскочить из петли. Затем, когда Белоусов — человек одинокий и опасливый, собиравшийся уже ложиться спать в лавке, где за прилавком стояла его кровать, быть может, привлеченный шумом, пошел в заднюю комнату и показался на ее пороге, притаившийся у сте­ны убийца ударил его со страшной силой длинным по­леном по голове и убил. Полено это, все в крови И C прилипшими к -нему седыми волосами с головы и боро­ды старика, валялось около трупа. Для того чтобы на­деть крючок и видеть его положение при дерганьи двери, нужно было кому-либо войти в заднюю комнату и в ней запереться. Судебный следователь решил остаться сна­ружи и в присутствии понятых дергать дверь. Ha мое предложение помощнику полицейского пристава войти и запереться он отвечал, что ему дурно, и он просит освободить его от этого опыта. Тогда я решил запе­реться сам, оставшись один в полумраке задней ком­наты, в одном шаге от мертвого старика.

Тяжелый воздух стоял в комнате и гнетущая тиши­на господствовала вокруг, покуда следователь Геракли­тов готовился начать дергать дверь. Чем более глаза привыкали к полусвету маленькой комнаты,скореепохо- жей на каморку, тем явственнее рисовалась фигура уби­того. Накладывая крючок, я должен был обходить по­лено, чтобы оставить его для описания при осмотре в прежнем положении, и при этом полами своего пальто касаться одной из окоченелых рук старика. Началось дерганье двери, крючок прыгал, но не соскакивал с пет­ли. Иногда дерганье прерывалось, смутно было слышно, что следователь что-то объяснял понятым, затем насту­пало несколько мгновений тишины, которые начинали казаться целой вечностью. Наконец, дерганье прекрати­лось вовсе, голоса замолкли, и я остался один с убитым стариком. Так прошло минуты две. Затем дерганье во­зобновилось с новой энергией, и я должен был собрать всю силу самообладания, чтобы не помочь крючку вы­скочить из петли. Ho вот он стал прыгать сильнее и, на­конец, дверь распахнулась, и в мое заточение хлынул поток света. Я был белее старикова халата, и. сердце мое усиленно и нервно билось где-то у самого горла, стесняя дыхание и затрудняя речь. Сознание, что я, юный товарищ прокурора, подал пример смелости по­лицейскому чиновнику не очень меня радовало, ибо в глубине души я понимал, что, продлись еще одну мину­ту медлительный опыт над дверью и раздумье перед нею Гераклитова, я бы лежал без чувств в объятиях старика.

Другой случай мог бы послужить материалом для одного из рассказов Эдгара По, до такой степени в нем собрался воедино ряд впечатлений, из которых каждого было бы достаточно, чтобы не быть никогда забытым. B Харькове существовал, а быть может, существует и ныне, обычай заменять новогодние визиты раутом в дворянском собрании, где все лица общества обменива­лись приветствиями, а молодежь танцевала. Первого января 1869 г. я отправился на этот раут, но, выходя из дому, получил письмо, в котором меня как товарища прокурора извещали, что в тюремном замке товарищами по заключению был убит арестант, а начальство скры­ло это происшествие. Убитого отпели, как умершего естественной смертью, несмотря на то, что многие ви­дели боевые знаки на лице v лежавшего в гробу, и, чтобы окончательно опустить концы в воду, труп от­правили в анатомический театр, откуда его возьмут, ко­нечно, в препаровочную, и всякий след преступления потеряется.

Письмо было анонимное, но на порядках харьков­ского тюремного замка со времени знаменитого на юге России дела о подделке серий лежала тень подозрений. Поэтому, встретив на рауте прокурора судебной пала­ты Писарева, я показал ему это письмо, и мы решили, что я произведу личное дознание, немедленно отпра- вясь в анатомический театр для разыскания трупа. Ha рауте был и профессор патологической анатомии, ми­лый, глубокоученый и оригинальный друг мой Душан Федорович Лямбль. Я просил его отправиться со мною, на что он выразил согласие с большой готовностью, и мы, как были на рауте—во фраках и белых галстуках, поехали в университет, где не без труда разыскали полупьяного сторожа, и этот своеобразный Вергилий по­вел ндс по кругам анатомического ада. Миновав не­сколько комнат, мы вступили в амфитеатр, перед пу­стыми скамьями которого стоял стол с мраморной до­ской, и на нем сидела обнаженная молодая женщина, прислоненная к особой подпорке, поддерживавшей ее голову. Молодое и красивое тело ее было немного по­дернуто зеленью разложения, окоченелые руки и ноги были слегка согнуты в коленях и локтях, а лицо... лица было не видно, ибо головная кожа была подрезана от одного уха до другого через шею ниже затылка и вы­вернутая наизнанку, зияя мясом и мелкими сосудами, была надвинута на лоб и на лицо. Густые белокурые волосы спускались из-под нее и совершенно закрывали лицо это и верхнюю часть груди. B таком виде она была приготовлена накануне для какого-то анатомо-патологи- ческого исследования, которое должно было произойти 2 января. Трудно передать то ощущение сострадания и вместе отвращения, которое вызывала своим видом эта ужасная фигура... Миновав ее, мы вошли в длинный коридор с небольшими и тусклыми окнами, бывшими, если не изменяет память, на уровне выше роста чело­века. Я несколько раз оглядывался назад, и каждый раз мой взор встречал все ту же фигуру, сидевшую на столе прямо против дверей. Издали казалось, что это си­дит голый бородатый человек, нахлобучивший на себя красную шапку. B конце коридора несколько ступенек вели в кладовую, освещенную одним окном, где храни­лись трупы, присланные для вскрытия и для студенче­ских работ из полиции и больниц. Это были разные бездомные, смертные останки которых не приняли лю­бящие руки; были опившиеся или замерзшие, подобран­ные на улицах и в уезде. За праздники их накопилось много, и они лежали на низких и широких нарах друг на друге, голые, позеленевшие, покрытые трупными пятнами, с застывшей гримасой на лице или со скорб­ной складкой синих губ, по большей части с открытыми глазами, бессмысленно глядящими мертвым взором, Ha большом пальце правой ноги каждого из них на ве­ревочке был привязан номер по реестру, в котором зна­чилось — кто и откуда прислан. Лямбль послал за реестром, и мы стали курить и ходить по коридору, где было весьма холодно.

B обоих концах коридора нас постоянно встречало одно и то же зрелище: то сидящая женщина, то груда мертвых тел. Наконец, сторож принес реестр и стал отыскивать ноги трупа, присланного из тюрьмы. Так как некоторые из этих трупов лежали головами в про­тивоположных направлениях, то их пришлось перевора­чивать, чтобы отыскать номера ног, обращенных к сте­не, и сторож, должно быть по дороге еще выпивший, ворча себе под нос, для сокращения своей работы, влез на эти трупы и стал их разбирать, как дрова, вытаски­вая одного из-под другого. Искомый нами номер оказал­ся на ноге мертвеца, лежавшего в самом низу, головой к стене. Сторож стал тянуть его за ноги, причем лежав­шие сверху стали поворачиваться. Вот показались тело и руки, задевавшие других мертвецов и в них упирав­шиеся, вот грудь и плечи, но где же голова?! Оказа- ло-сь, что голова отрезана умелою рукою и исчезлавме- сте со своими «боевыми знаками». Сторож припомнил, что голова отрезана и унесена прозектором для каких-то специальных надобностей. Посланный тотчас же к про­зектору, жившему тут же на дворе, сторож, продолжая ворчать, пошел ленивою походкой, предварительно при­слонив безголовый труп к его товарищам по несчастью. МьГ снова стали ходить по коридору и курить. Между тем короткий зимний день начал сменяться надвигаю­щимися сумерками. Сторож не возвращался. Наконец, Лямбль потерял терпение и, сказав мне, «я пойду за головою сам», быстро удалил-ся, так что я не успел воз­будить вопроса о том, не пойти ли с ним и мне. Притом сторож мог вернуться без него, пройдя с какого-нибудь другого хода и, не найдя никого, исчезнуть уже на це­лый день.

Подавляя в себе ощущение невольной робости, я стал ходить по коридору, а сумерки все сгущались. Вскоре уже трудно стало различать все подробности в подвале и большой зале, и по мере приближения к ним из густой полутьмы выступали только белое тело сидящей жен­щины и зеленоватое грузное тело человека без головы. Из залы слышалось таинственное и зловещее молчание. Из подвала проникал насыщенный тяжким запахом разложения воздух, приносивший иногда похожие на вздохи звуки, издаваемые газами во внутренностях по­тревоженных трупов. Наконец, стемнело совершенно. Я перестал ходить, смущаемый гулом моих шагов, и остановился посреди коридора, сторожимый с двух сто­рон мертвыми товарищами моего тяжелого одиночества. Вспоминая, что менее чем за два часа перед этим я был в светлой и праздничной зале, видел веселую и наряд­ную толпу, говорил с изящными, полными жизни и ве­селья женщинами, я начинал думать, что видел все это во сне или, наоборот, что то, что меня окружает, какой- то тяжкий кошмар, который сейчас рассеется, и грудь, в которую начинал заползать неотвратимый ужас, вздохнет облегченно. He моігу дать себе отчета, сколько времени провел я в этом состоянии. Ho вот в зале по­казался слабый свет, и затем в конце коридора послы-

шались шаги, и появился Лямбль с мешком в руках, а за ним сторож с фонарем. B мешке была голова с ярко- красными пятнами на лице. Лямбль приладил ее к шее стоявшего трупа, убедившись, что она на своем месте, снова снял ее и, рассматривая внимательно, сказалмне: «В письме написан вздор: это не кровоподтеки от по­

боев, это воспалительное состояние кожи; это, вероятно и даже несомненно, следы местного воспаления. Я при­шлю вам завтра письменный об этом отзыв». И, взяв с собою голову, он вместе со мною удалился.

Мне пришлось и в другой раз посетить харьк'овский анатомический театр, отыскивая Лямбля для получе­ния его совета относительно экспертизы по вопросу о психозе беременной женщины, обвинявшейся в Валках в покушении на жизнь мужа. Я нашел его перед памят­ным мне мраморным столом, окруженным группою сту­дентов. Он делал вскрытие трупа в подтверждение по­ставленного диагноза и производил его с изумительным искусством, точностью и знанием, которые так и развер­тывались под каждым движением его скальпеля. Весь отдавшись разрешению патологического вопроса, ожив­ленный и уверенный в себе, жадно посасывая малень­кий окурок сигары, каким-то чудом не обжигавший ему нос, он казался настоящим жрецом науки на исключи­тельном ей служении. Когда вскрытие было окончено и заключено его блестящим выводом, он, дав мне требуе­мое указание, сказал: «Пойдемте в мой патолого-ана-

томический кабинет: я вам покажу, что осталось от гос­пожи NN...» Эта NN была жизнерадостная, изящная красавица с белокурыми, пепельного цвета, волосами и большими «бархатными» черными глазами. Она состав­ляла предмет явного восхищения и тайного злословия местного общества, в котором играла весьма заметную роль. Ей льстили в глаза, а за глаза — некоторые не без зависти — обвиняли ее в близких отношениях «со знат­ным и чрезвычайно богатым местным обывателем. Если это было верно, то надо сказать, что между свойствами, которыми OH взял ее сердце — любовь с его стороны, нежная и искренняя, играла во всяком случае главную роль. Любовь эта пережила ее кончину и вызвала со стороны осиротевшего покупку дома, где она жила, и устройство часовни в спальне, где она испустила в страшных страданиях последнее дыхание. Несчастная женщина, которую я видел дней за десять до свидания с Лямблем во всем блеске ее красоты, молодости и внешнего успеха на одном бале, вероятно, хотела изба­виться от беременности. Это под видом какой-то опера­ции было совершено поспешно и неумело. Предполагал­ся прорыв стенки... Молва обвиняла в этом одного из видных врачей, и прокурор судебной палаты Писарев возбудил по этому поводу предварительное следствие. Чем оно окончилось, я не знаю, таккаквскоре былпере- веден из Харькова.

Придя в патолого-анатомический кабинет, Лямбль показал мне плоский открытый сосуд, наполненный спиртом, и в нем пострадавшие внутренние органы не­счастной женщины. B главном из них был заметный прорыв, происшедший от ошибочного направления ка­кого-нибудь инструмента или, вернее, согнутого пальца. Сердце мое сжалось, и тщета всего житейского пред­стала передо мною со всей ясностью. C каким востор­женным обожанием относились к той, кому принадлежа­ли эти бескровные, похожие на серые тряпки внутрен­ности! И вот, освобожденная от них лежит в сырой зем­ле и уже сделалась добычею червей очаровательная красавица с большими радостными и наивными глаза­ми, которым так улыбалась принимаемая невсерьез жизнь. Над ее еще живым в памяти образом извивают­ся злоречие и злорадство, а над содержимым сосуда равнодушно скользит безучастный взгляд судебного врача и следователя...

Упомянув о Лямбле и вызвав перед собою его сим­патичный и оригинальный образ, я не могу удержаться, чтобы не сказать о нем несколько слов. Ученик знаме­нитого Гиртля, — подвижный, энергичный, с прекрас­ными, полными жизни, умными карими глазами на сухо­щавом лице под нависшим хохлом седеющих волос, Лямбль производил впечатление выдающегося человека и был таковым в действительности. Хозяин в своей ча­сти, он не был узким специалистом, а отзывался на все­возможные духовные запросу человеческой природы. Любитель и знаток европейской литературы, тонкийце- нитель искусства, он мог с полным правом сказать о се­бе «nihil humanum me alienum puto»[85]. Он, например, в подробности изучал и знал Данте, а своими объясне­ниями и замечаниями внушал мне любовь и интерес к художественной деятельности Гогарта. Как практиче­ский врач, он подсмеивался над узкой специализацией, столь развившейся в последнее время, и в понимании картины и значении болезни давал ход собственной творческой мысли, а не следовал рабски за тем, что ему скажет последнее слово заграничных книжек и, в осо­бенности, разные химические.и другиеисследования.Он лечил не теоретически понимаемую болезнь, а каждого больного, индивидуализируя свои приемы и указания и отводя широкое место психологическому наблюдению. Ero называли часто оригиналом и чудаком, но чудак этот мог записать себе в актив немало блестящих исце­лений там, где был серьезный и определенный недуг, и там, где нужно было лишь поднять душевный строй че­ловека, не привязывая к нему непременно определенно­го медицинского ярлыка с неизбежной, предустановлен­ной процедурой лечения и режима.

Судебная реформа в первые годы своего осуществле­ния требовала от судебных деятелей большого напря­жения сил. Любовь к новому, благородному делу, явив­шемуся на смену застарелого неправосудия и бесправия, у многих из этих деятелей превышала их физические си­лы, и, по временам, некоторые из них «надрывались». Надорвался в 1868 году и я. Появились чрезвычайная слабость, упадок сил, малокровие и после более или менее продолжительного напряжения голоса частые гор­ловые кровотечения. Выдающиеся врачи Харькова при­знали мое положение весьма серьезным, но в определе­нии лечения разошлись, хотя, по-видимому, некоторые подозревали скоротечную чахотку. Оди-н посылал меня в Соден, другой в Зальцбрун, третий — в горы, четвер­тый, наконец, в Железноводск. Я не знал, что делать, тем более, что и самое путешествие за границупредстав- лялось для меня затруднительным в материальном отно­шении. Заслышав о моем нездоровье, ко мне пришел Лямбль. «Надо ехать за границу»,— сказал он с чеш­ским акцентом, пощипывая любимым жестом свою эспаньолку. «Ho куда, куда?» — «А куда глаза глядят, то есть в Европу... Вам нужны новые впечатления и от­дых, но отдых деятельный и поучительный. Поезжайте сначала в Прагу (ну, конечно! — подумал я), там вы встретите — я дам вам письма — хороших людей, а оттуда в Мюнхен, где зайдете в старую Пинакотеку, по­том прокатитесь по Рейну, во Фландрию, посмотрите Рубенса и Мемлинга в Брюгге, а затем в Париж, где вам, может быть, удастся послушать Тардье...» — «Ho что же мне пить, какие воды?»—«А пить необходимо, необходимо пить, но не воды, а пиво. Вы так и делай­те — поезжайте от одного пива к другому пиву, а приедете во Францию — пейте красное вино. A глав­ное— недумайте освоей болезни. Она называетсягмо- лодость (мне было 23 года), слабая сила при большом труде и нервность; вы, в сущности, один нерв. Новые впечатления и пиво! Вот и все...» И теперь, дожив, не­смотря на многие испытания, до шестидесяти семи лет, я с благодарным чувством вспоминаю этот совет «чуда­ка», которому вполне и с успехом в свое время после­довал.

Лямбль действительно был оригинален во всем. После своего венчания,он пригласил нас — своих ша­феров — из церкви в свою квартиру, богатую книжка­ми и скудную мебелью, переоделся в свой обычный ра­бочий костюм и, попросив нас посидеть с новобрачною, ушел присутствовать при какой-то интересной, в меди­цинском отношении, консультации, продолжавшейся до поздней ночи.

C особым блеском оказывались его знания испособ- ности в тех случаях, когда по приглашению суда или сторон он являлся экспертом в уголовных делах. Луч­ших по обстоятельности, рельефности и художественной удобопонятности экспертиз по самым затруднительным вопросам мне не приходилось потом, во время моей долгой судебной деятельности, слышать. Это были це­лые лекции, глубоко и научно продуманные по содер­жанию, популярные по форме. K сожалению, в те годы

(конец 60-х годов) между профессорами харьковского медицинского факультета существовала значительная рознь. Если одна из сторон в процессе ввиду предстоя­щего состязан.ия на суде вызывала Лямбля, то другая непременно вызывала одного из его недоброжелате­лей — и в научный спор нередко вносился элемент лич­ных обостренных отношений. Надо было видеть, как умело и с достоинством истинного знания отражал Лямбль направленные на него удары, сколько тонкой иронии и остроумия бывало в его ответах на недоуме­ния суда или сторон! He только лиц прокурорского над­зора, обыкновенно довольно беззаботных по части су­дебно-медицинских сведений, но и своих товарищей по профессии он побивал легко и неотразимо. Надо заме­тить, что особой глубиной и всесторонностью отлича­лись психиатрические экспертизы этого профессора патологической анатомии. B них он являлся настоящим служителем науки, который понимает задачи истинного правосудия с теплотою доброго, с широтою просвещен­ного человека. По поводу одной из них в Варшаве, в начале 80-х годов, по делу об убийстве врача Курциуша он писал мне своим своеобразным слогом: «Я завидую дару слова прокурора, набросавшего на черном фоне небосклона великолепную логическую радугу, которой все восхищались, забывая, что внизу, под нею — на сы­рой холодной земле лежит смятое существо, побитое градо'М роковых событий; оно едва дышит и между ним и этой радугой нет никакой связи. Прокурор стер в* порошок всю мою, трудом добытую экспертизу с лица земли, успокаивая меня тем, что вся эта моя отврати­тельная истина — «аосиметрия черепа, неравенство зрачков, наследственность» и прочие гадости, все это на втором плане. Да! Ha втором, на третьем, если угод­но, на последнем плане, но на этом же плане и сам подсудимый, и с этого плана его надо понимать, а не с надоблачной высоты этических соображений...».

Мы расстались в 1870 году, чтобы видеться затем лишь урывками. Он перешел в Варшаву, я оставил Харьков. Чуждый всякой рутины, ставивший впереди всего исключительно интересы дела, он, по-видимому, судя по некоторым местам его писем, переживал под-

час трудные дни. Чех по рождению, он горячо любил Россию и желал ей истинного величия и сопричаст.ия культурным задачам Запада. Действительность, окру­жавшая его, шла нередко вразрез с этими его жела­ниями... «В иашнх сферах, — писал он мне в сентябре

1880 года, — все то же водотолчение. Попечитель вы­ходит из себя потому, что студенты ходят в студенче­ских шапках, без студенческих мундиров, а ректор страдает бессонницей потому, что попечитель принимает студенческие шапки к сердцу. Между тем, как вопросо шапках тревожит умы, возбуждает кровь и грызет пе­чень, другие дела себе гуляют, например, одна клиника остается без преподавателя, а другой преподаватель остается без клиники. Вы знаете, Анатолий Федорович, как иногда бывает стыдно за человека, но поверьте, что еще стыднее иногда быть профессором университета в России». «Здесь тоже веет каким-то ветерком, пахнув­шим богатыми надеждами, — писал он в начале

1881 года. — Газета «Врач» напечатала докладную за­писку медицинского факультета о нуждах клиник, статья была принята с глубоким сочувствием со сто­роны зрячих и со скрежетом зубовным со стороны без­душных представителей злополучной бюрократии». B следующем году по поводу несчастий, обрушившихся, как из рога изобилия, на одного нашего общего близ­кого знакомого, он прислал мне строки, отлично харак­теризующие склад его собственной души, всегда, впро­чем, ясный для тех, кто знал его ближе. «Я вполне по­нимаю удручающее горе нашего друга,— писал он,— но мне кажется, что еслинесчастиевообщеоблагоражи- вает хорошую душу,тонеможетнебыть,чтобытяжелые страдания его чуткого сердца не придали бы еще боль­ше цены тому твердому закалу характера, которым он стольких к себе привлекает. Пусть идет он именно этой дорогой горестей, которая называется per aspera ad astra[86]. Придет время, и он будет благодарить провиде­ние за то, что оно дало ему пострадать и вытерпеть жгучие душевные мучения. Он потом с кроткой улыб­кой скажет:

«Ich kenne einen braven Mann;

Schade, dass ich ihn nicht kussen kann,

Denn ich bin selbst der brave Mann»[87].

Говорю это по собственному опыту и наблюдению. Пусть на этой странице в тетради своей жизни он на­пишет славное слово «наплевать», а я припишу «si fra- ctus illabatur orbis, impavidum ferient ruinae»[88].

Он скончался в Варшаве 13 февраля 1895 г.