ЙЗ ПРОКУРОРСКОЙ ПРАКТИКИ

В бытность мою прокурором окружного суда в Петербурге мне приходилось иногда выходить из формальных рамок своей деятельности и в одних случаях не торопиться с возбуждением уголовно­го преследования, а в других, наоборот, предупреждать о возможности такого преследования, чтобы сделать его впоследствии в сущности ненужным.

Вот два из памятных мне случаев.

B первой половине 70-х годов в мой прокурорский кабинет пришел офицер, в армейской форме, с Георги­евским крестом в петлице. Лицо его было мрачно и ре­шительно, глаза желчно смотрели куда-то вдаль. «Я сын тайного советника NN, вам, вероятно, известного,— по­ручик войск, расположенных в Туркестанском военном округе. Я был ребенком, когда умерла моя мать, оста­вившая мне весьма хорошее состояние в недвижимости и назначившая опекуном моего отца. Bo время пребы­вания моего в кадетском корпусе и, затем, пользуясь моей службой в отдаленном крае, мой отец продал зна­чительную часть моего имения, будто бы для его округ­ления, и присвоил себе все, что было выручено в виде доходов и покупной платы. Когда я временно вернулся из Средней Азии, он отказался дать мне какие-либо объяснения о моем имущественном положении, и я вы­нужден был предъявить против него иск в порядке ис­полнительного производства об истребовании отчета. Суд уважил мои требования, но на предъявление отцу моему постановления суда он отозвался, что никаких моих денег у него нет и не было и что вознаграждать меня он не намерен. Это было официально удостовере­но, и я заявил, что.дела так не оставлю. Вслед затем меня потребовал к себе товарищ шефа жандармов, под­вел к карте России и, показав на ней город Колу Ар­хангельской губернии, посоветовал мне иметь в видѵ, что если я не прекращу своих претензий к моему почтен­ному родителю, то я могу близко ознакомиться C этим городо'М, то есть быть сосланным административно.

Я действительно знал, или, вернее, встречал, отца этого офицера. Он был большим любителем искусства и даже, кажется, участвовал в одном из учреждений, предназначенных «насаждать и упрочивать» одну из от­раслей искусства. Я видел его в 60-х годах раза два, сколько мне пом.нится, у поэта Майкова. Это был высо­кий, подвижной и словоохотливый старик.

«Хорошо,— сказал я моему посетителю,— я предло­жу следователю о производстве следствия».— «He сле­дует ли арестовать обвиняемого? — сказал тот с недоб­рой улыбкой.— Я имею сведения, что он покупает золо­то в большом количестве: вероятно, думает бежать за границу. Позвольте узнать, когда вы дадите предложе­ние следователю: нельзя ли сегодня же?» — «Нет, ранее недели я этого предложения не дам».— «Ho почему же? Дело ясно, и жалоба потерпевшего для вас и для следо­вателя по 303 и 307 статьям Уст. Уг. Судопр. обязатель­на,— сказал он,волнуясь и густо краснея».— «Вы недур­но знаете судебные уставы, но не обратили внимания на то, что обязательного срока на возбуждение пресле­дования не существует. Это и понятно, так как проку- pop и следователь нередко должны иметь возможность убедиться путем дознания в наличности состава пре­ступления».— «Да! — воскликнул он.— Ho виновный убе­жит за границу, покуда вы будете собираться дать сле­дователю предложение!» — «Об этом не беспокойтесь: ввиду вашей жалобы, будет сделано сношение с градо­начальником о приостановлении выдачи ему загранич­ного паспорта в течение нескольких дней».— «Так не раньше, как через неделю?» — резко сказал мне моло­дой человек и, круто повернувшись, направился к вы­ходу. «Позвольте вас остановить и попросить при­сесть,— сказал я.— Могу ли я вас спросить, чем вы существуете, несмотря на присвоение вашим отцом ва­шего имущества?» — «Жалованьем».— «И вам хватает на жизнь?»— «Дау меня потребности скромные».— «Так что, в сущности, вы в присвоенных вашим отцом деньгах не нуждаетесь?» — «Нет, но он не имел права! Я не могу позволить!» — «Ясно ли вы представляете себе картину будущего суда над вашим отцом? Стари­ка придется посадить под стражу: вы даже сами этого требуете.

Прошла неделя, настал тот же самый день (кажется среда) и приблизился тот же самый час. 0 жалобщике не было ни слуху, ни духу. Я уже вынул из ящика сто­ла его прошение с тем, чтобы через несколько минут на­писать на нем мою резолюцию о предложении следо­вателю приступить к следствию, как вдруг молодой че­ловек явился. Подойдя к столу с тем же суровым видом, как и прежде, он, не смотря на меня и окосив глаза в сторону, сказал: «Я пришел просить вас оставить мою жалобу на отца без последствий».— «Он вас удовлетво­рил?»— «Нет, я его не видел, но не хочу его преследо­вать».— «Слушаю. Ваше желание будет исполнено». И я стал писать на полях жалобы: «оставить без послед­ствий ввиду словесного заявления потерпевшего». Ho он не отходил от стола и на мой недоумевающий взгляд ответил просьбой отдать ему назад самую жалобу. «За­чем она вам? C моей пометкой она все равно недействи­тельна...»— «Мне,— сказал он глухим голосом, опустив голову и опять густо покраснев,— мне стыдно». Я мол­ча подал ему бумагу. Он скомкал ее, сунул в карман и быстро пошел из кабинета. Ho, взойдя на лесенку (ка­бинет прокурора был ниже уровня соседних комнат, и

в него вели две двери с нѳсколькими ступе.ньками), OH нерешительно взялся за ручку двери, приотворил по­следнюю и запер, а затем, потупясь, сказал мне тем же глухим голосом: «Господин прокурор, я вам должен

сказать... я вам очень благодарен: вы мне помогли

остаться порядочным человеком!» И, сильно хлопнув дверью, 0'H исчез.

* *

❖

По некоторым специальным делам, преимущественно об оскорблении женской чести и целомудрия, мне не раз приходилось встречаться с экспертом, весьма сведу­щим врачом. Это был изящный молодой человек, всегда элегантно одетый и, очевидно, придававший значение, как и все почти акушеры и гинекологи, которых я знал, своей внешности. У него были холеные руки, он всегда был красиво причесан, и от него слегка пахло тонкими духами.

Однажды, в первой половике 70-х годов, курьер мне доложил в моей камере, что приходил этот эксперт и настойчиво желал меня видеть.

«Я не могу начать никакого следствия,— сказал я,— сделка не была окончена, да и во всяком случае недей­ствительна, так как хозяин действовал в заблуждении, воспользоваться которым вы же сами, в первом порыве, считали невозможным. Конечно, он мог бы вам предло­жить гораздо большее вознаграждение и поступил с ва­ми, предлагая 300 рублей, довольно некрасиво, но пре­ступления здесь нет, и, пожалуй, если бы вы утаили от него ваше открытие и воспользовались билетом, он имел бы большее, чем вы, основание обращаться к уго­ловному суду». «Неужели все потеряно? — сокрушенно говорил мой посетитель.— Неужели нельзя мне по­мочь?» Он был просто жалок, и становилось очевидным, что он провел тяжкий день и еще более тяжкую бессон­ную ночь в состоянии отчаяния от пролетевших мимо его кармана 75-ти и, во всяком случае, многих тысяч. A между тем это был человек молодой, полный энергии и не только не нуждавшийся, но имевший прекрасную практику.

Вскоре после того, как он ушел от меня колеблющей­ся походкой, растерянный и печальный, мне доложили, что пришел владелец меняльной лавкиипроситегопри- нять. Типичный скопец, уже немолодой, объяснил мне, что просит сообщить ему, справедлива ли угроза «гос­подина доктора» о возбуждении им против него обвине­ния в мошенничестве и можно ли такое дело прекратить миром. Я сказал ему, что упомянутое лицо действитель­но было у меня, но в сообщенных им данных я не вижу признаков преступления, а по вопросу о том, достаточ­но ли вознагражден он за свой поступок, не считаю нужным высказываться. «Да ведь помилуйте, господин прокурор,— заметил скопец своим бабьим голосом,— ведь господин доктор все о благородстве своем говори­ли, так ведь это самое благородство оценивать на день­ги никак невозможно. Впрочем, если вы изволите ска­зать, что предложено было мало, так я готов сотенки две накинуть для их... благородства за то, что они мой выигрыш себе не присвоили. Прикажите накинуть?» Я ответил, что это до меня не касается, и больше не встре­чал в жизии ни того, ни другого.

ерейдя в Петербург из Казани, в на­чале 70-х годов, я нашел в производ­стве у следователя одно из тех мрач­ных дел, про которые можно сказать словами знаменитого Tardieu: c’est ici que Гоп desespere de Thumanite[90].

B Петербурге жило семейство чиновника K-, состоявшее из ро­дителей, двух дочерей, замечательных красавиц, и забулдыги-брата. Старшая дочь была замужем тоже за чиновником, но не жила с ним. Семейство позна­комилось с богатым банкиром, который среди петер­бургских развратников слыл за особого любителя и це­нителя молодых де.вушек, сохранивших внешние при­знаки девства, за право нарушения которых старый и безобразный торговец деньгами платил большие суммы.‘ Почтенная семья решила представить ему старшую дочь в качестве девственницы и, по-видимому, получила кое- что авансом, Ho кем-то предупрежденный о готовив­шемся обмане, банкир потребовал точного исполнения условленного, грозя какими-то имевшимися у него ком­прометирующими родителей подложной девственницы документами. Тогда вся семья, за исключением млад­шей дочери Надежды, решилась пр.инести ее в жертву современному Минотавру[91], причем старшая сестра ее играла самую активную роль и была посредницей в пе­реговорах, выговорив себе за это часть из общего воз награждения. Ho несчастная Надежда K-, которой толь­ко что минуло 19 лет, приходила в ужас от той роли, на которую ее обрекала развращенная семья. Кроме того, она была влюблена, хотя без доказательств взаимности, в красавца-офицера лейб-гвардии Казачьего полка. Понадобились просьбы, слезы, настояния и всякого ро­да психическое принуждение и давление, чтобы побу­дить ее, наконец, согласиться отдаться в опытные и жадные объятия старой обезьяны. Для этого назначен был и день, в который сестра должна была приехать с нею к банкиру и затем после роскошного ужина оста­вить их вдвоем.

Ho произошло нечто неожиданное.

Накануне своего жертвоприношения Надежда К. на­писала письмо любимому человеку в казармы, в кото­ром просила приехать отобедать с нею в одном из заго­родных ресторанов. Около 5 часов дня она явилась в этот ресторан, взяла отдельный кабинет, заказала обед на двоих и приказала заморозить бутылку шампанско­го. Ho ожидаемый сотрапезник не приехал. Прождав его до 9 часов вечера, не дотрагиваясь до обеда, но вы­пив несколько бокалов шампанского, Надежда К. уехала.

Около 11 часов вечера она явилась в казачьи гвар­дейские казармы, где пожелала видеть своего знакомо- го. Его, однако, не было дома, и она, весело поболтав с тремя его товарищами, удалилась, сказав, что отправ­ляется домой. Ha этом след ее потерялся. B 6 часов утра (дело было летом) какая-то дама, растрепанная и шатавшаяся, наняла на Знаменской площади извозчика и, подъехав к дому, где жило семейство K., дала извоз­чику полуимпериал, а на выраженное им недоумение махнула рукой и вошла в подъезд. Это была Надеж­да K- Она быстро прошла через комнату спавшего бра­та, потревожив его своим появлением и тем, что чего-то искала в столе, ничего не ответив на его вопрос. Через несколько минут в ее комнате раздался выстрел. Пуля прошла снизу вверх, не задев сердца, но произведя же­стокое повреждение спинного мозга, выразившееся в быстром нарастании паралича верхних конечностей и языка.

Понесшая убыток благородная семья («а счастье было так возможно, так близко!») не дала, одиако, знать полиции, а пригласила находившегося в близких отношениях со старшею сестрою доктора медицины, преподававшего студентам медико-хирургической ака­демии и известного некоторыми научными работами.Он подавал первую помощь несчастной девушке, покуда она еще обладала речью, но когда, через несколько ча­сов, она уже не могла владеть ни руками, ни языком, было дано знать полицейскому врачу, который нашел Надежду К. в ужасном положении. Она не могла гово­рить и двигать руками, лицо ее выражало жесточайшее страдание, а когда врач, осматривая рану, обратил вни­мание на ее половые органы, то нашел, что они находят­ся в таком состоянии воспаления и даже омертвения, которое свидетельствует о том, что она сделалась жерт­вою, вероятно, нескольких человек, лишивших ее невин­ности и обладавших ею последовательно много раз. Ни­каких знаков насилия, однако, на ее теле найдено не было.

Несчастная прострадала несколько дней, на расспро­сы полиции и следователя отвечала лишь слезамиисто- нами и, наконец, умерла от своей раны и от явлений острой уремии как последствия местного повреж­дения.

K следствию была привлечена старшая сестра, взя­тая на поруки упомянутым выше профессором, но, не­смотря на все усилия следователя и сыскной полиции, открыть виновников совершенного над Надеждой К. злодеяния и вообще разъяснить эту драму не удалось. Существовал ряд предположений, розыски направля­лись TO в ту, TO в другую сторону, HO это не приводило ни к чему, и все обрывалось на роковом и вынужденном молчании покойной.

B начале октября того года, когда все это случилось, ко мне в камеру пришел поручитель за старшую дочь и с большим сознанием собственного достоинства сказал, что желает отказаться от поручительства за нее, так как разошелся и не хочет более иметь с нею ничего об­щего. Я сказал ему, что он может подать об отказе от поручительства заявление мне или следователю, но, вос­пользовавшись его пребыванием у меня, завел с ним разговор о существе этого дела. Он согласился со мною, что оно ужасно, и когда я сказал ему, в каких направ­лениях шли розыски, он заявил мне, что это все ложные пути, и если бы покойная могла теперь говорить, она бы рассказала другое, «и весьма неожиданное», прибавил он, лукаво усмехаясь. «Ho ведь вы были при ней, когда она еще говорила, конечно, расспрашивали ее, и без сомнения, она вам сказала все, как другу семьи. Вы могли бы поэтому нас вывести из лабиринта, дать нам руководящую нить... ведь вы тоже возмущаетесь этим мрачным делом и не можете ке жалеть несчастную де­вушку».

«Ho, само собою разумеется,— ответил он совер­шенно спокойно,— она мне все рассказала, и жаль мне ее, и возмущаюсь я, а все-таки помогать вам не хочу. Ee не воротишь, а мне это невыгодно и неудобно. Впро­чем, если вы дадите честное слово,— и он оглянулся на двери кабинета,— что не только не передадите ни­кому того, что я вам скажу, но ни в каком случае и ни­каким способом этим не воспользуетесь, то я вам, как знакомому, для удовлетворения вашего любопытства, по дружбе, пожалуй, кое-что расскажу».— «Милостивый государь, я с вами говорю, как прокурор, а не по друж­бе, которой между нами существовать не может, тем более что я не имею чести быть с вами знакомым и ви­жу вас в первый раз».— «Ну вот, вы уж и сердитесь! Если так, то я вам, господин прокурор, заявляю, что я ничего по этому делу не знаю».— «Даже и того, что старшая сестра погибшей заявила, что подделка ее не­винности для господина банкира должна была совер­шиться при вашем техническом содействии?» — «Нет, знаю!» — «Ho разве это возможно?!» — «Почему же нет? Для этого есть разные спюообы, между прочим, не­которые вяжущие средства».— «Я не в этом смысле говорю 0 НеВОЗ'МОЖНО'СТИ. Ho разве мыслимо, чтобы врач, профессор, руководитель молодежи, служил свои­ми знаниями такому презренному предприятию. Ведь это безнравственно!» — «Э-э-эх, господин прокурор, за­чем вы такие страшные слова употребляете: нравствен­но, безнравственно. Нравственность-то ведь понятие гут­таперчевое, растяжимое. Есть более реальные вещи: возможность, целесообразность, о них только и стоит говорить. Так то-с!» И он с напускным добродушием протянул мне руку, а когда я ее не принял, то с насмеш­ливым удивле-нием пожал плечами и неторопливой по­ходкой пошел из кабинета.

Дело было прекращено судебной палатой.