Речь А. В. Лохвицкого в защиту Данилова

Господа сенаторы! Закон наш предоставляет частному человеку два разных суда — суд ваш и суд присяжных — и каждому из них придает свою особенную роль: присяжные судят по совести и объявляют подсудимого виновным или невиновным.

Закон наш в ст. 912 уст. угол. суд. говорит, что кассация решения происходит лишь тогда, когда закон был приложен или истолкован неверно, или, во-вторых, когда нарушены формы и обряды столь существенные, что за их нарушением нельзя считать приговор справедливым, и, наконец, в-третьих, когда судебное установление превысило свою власть. Что касается первого пункта касса- ции, то в деле его нет: закон приложен верно, истолкован верно. Но в деле ЭТОМ'МЫ видим, что есть повод для кассации по второму пункту ст. 912, именно по несоблюдению обрядов и форм таких существенных, которые совершенно лишают приговор характера действительно справедливого приговора, и что есть превышение судебной власти. Первый кассационный пункт, по моему мнению, есть именно акт Московской судебной палаты, которым она предала Данилова суду присяжных. Само определение уже изложено господином сенатором-доклад- чиком, и читано было то знаменитое место этого акта, на которое указано в кассационной жалобе, но я. прочту его в подлиннике. По закону нашему власть судебной палаты определена в отношении утверждения обвинительных актов ст. 534 уст. угол, суд., в которой говорится об этом ясно: «Признав следствие достаточно полным и произведенным без нарушения существенных форм и обрядов судопроизводства, палата постановляет окончательное определение о предании суду или о прекращении дела, а в противном случае обращает его к доследованию или законному направлению». Вот в чем ее дело: палата является местом, которое утверждает следствие.

Перехожу теперь ко второму пункту, также, по моему мнению, кассационному в полном смысле слова.

го класса и не желаю быть присяжным, это для меня тягость необязательная». Другой может сказать: «Я горжусь этим правом, по какой причине вы мое имя не внесли в список? Внесите». Но затем ничего другого не может быть. Разве это контроль такого рода, который должен быть со стороны обвиняемого, когда он прямо говорит, что один из присяжных есть лицо, которое не имеет права быть присяжным, и притом не по летам, а по одному обстоятельству жизни, именно потому, что был под судом и оставлен в подозрении? Таким образом, отнять у обвиняемого это право значит сделать все ошибки и пропуски комиссии безусловно обязательными для него. Мало того, комиссия по ошибке может внести в список человека, который только что вышел из арестантских рот, и вдруг, например, половина присяжных в делах о краже будет состоять из таких лиц! Разрешение точное и строгое этого вопроса тем необходимее, господа сенаторы, что оно важно не только в данном случае для обвиняемого, но имеет общее государственное значение. Если признано будет в этом отношении право обвиняемого, будет признано точно так же право прокурора, которое вы неоднократно признавали в случаях аналогичных.

Если предположить, согласно с господином обер-прокурором, что обвиняемый может злоупотреблять знанием о неспособности присяжного, то из этого можно вывести только одно заключение: надобно составлять списки присяжных с полной осмотрительностью.

Вот в каком виде представляется этот пункт, и он сохраняет полную кассационную силу именно потому, что справедливость его ничем не опровергается. Никаких доказательств от обвиняемого нельзя требовать, когда он содержится под арестом или в тюрьме, в особенности если он указывает на такую вещь, которую окружной суд мог проверить в несколько минут, и был обязан это сделать; в особенности председаФель — лицо, которое закон ставит, так сказать, опекуном обвиняемого.

Перехожу к третьему кассационному пункту. На мой взгляд, самый важный в деле вопрос касается судебной защиты. Вопрос о судебной защите вообще принадлежит к числу самых важных. Законодатель в новых судебных уставах ставит защиту как неизменное право обвиняемого: без защиты не может быть суда и приговора. Но для того, чтобы защита была настоящей защитой, надо, чтобы обвиняемый в пользовании ею имел все права, которые предоставляет ему закон, чтобы эти права ни в чем не были нарушены. Относительно защиты здесь-то и произошло чрезвычайно важное нарушение этого коренного начала уголовного судопроизводства.

Расскажу дело в нескольких словах, тем более что это обстоятельство известно из недавно читанной кассационной жалобы подсудимого. Подсудимый выбрал себе 14 декабря в защитники г. Соловьева. Остановимся на этом факте. Закон наш допускает в уголовном суде защиту двух родов, именно: когда защитник избирается самим обвиняемым, и другой способ защиты, через защитника, назначаемого для подсудимого председателем суда, так называемого защитника официального, по нашему бы сказать, казенного. Который из этих двух способов защиты главный и существенный? Несомненно, что по духу нашего законодательства главный способ защиты есть избрание защитника самим обвиняемым. Закон прямо говорит (ст. 565), что подсудимый имеет право избирать защитников. Итак, главная форма защиты есть собственное избрание защитника подсудимым. Второй дополнительный способ защиты есть назначение защитника председателем, но председателю инициативы в этом не дано; он должен ждать, когда подсудимый попросит его о назначении защитника, потому что подсудимый, даже не избравший себе защитника, сохраняет неотъемлемое право сам себя защищать. Ст. 566 говорит: «По просьбе подсудимого председатель назначает ему защитника». Итак, вот когда начинается председательская власть в назначении защитника, когда подсудимый изъявит об этом просьбу. Что же произошло в данном деле? Подсудимый объявил, что избирает присяжного поверенного Соловьева; ему дали этого защитника 14 декабря.

Через семь недель г. Соловьев представляет в суд бумагу содержания, по моему мнению, довольно странного, именно, что по множеству занятий и по недостижению соглашения с обвиняемым просит освободить его от защиты. Я повторяю, что считаю это заявление весьма прискорбным фактом. Что значит выражение: «по множеству занятий»? Разве какое-нибудь дело может быть важнее защиты лица, обвиняемого в таком ужасном преступлении, как убийство? Разве для этого не надо бросить другие исковые, гражданские, может быть, выгодные дела? Я не присяжный поверенный и не обязан являться защитником, но когда ко мне обратились и просили меня принять на себя защиту, я оставил многие дела и явился в Сенат. Это долг совести и чести для за- коноведца. Что значит еще выражение: «недостижение соглашения»? Я хочу думать, что здесь г. Соловьев хотел сказать о недостижении соглашения относительно пунктов защиты, а не каких-нибудь других пунктов. Но председатель окружного суда даже не обратил внимания на такого рода заявление, весьма странное по своему содержанию, а что же сделал? Вы изволите найти бумагу с пометой: «на основании ст. 393 уст. угол. суд. назначаю защитником присяжного поверенного Доброхотова». Но вот здесь-то я нахожу первое превышение власти со стороны председателя. Он обязан назначать защитников из присяжных поверенных по просьбе подсудимого. Что должен был он сделать в этом случае? Приняв отказ Соловьева, формальным образом послать Данилову повестку такого содержания: избранный вами защитник Соловьев отказался, кого вы теперь избираете защитником? Он этого не сделал, но прямо представил подсудимому: вот вам защитник г. Доброхотов. Заметим, что текст закона самый ясный. Ст. 393 учр. суд. уст., на которую ссылается председатель, говорит, что в делах уголовных присяжные поверенные принимают на себя защиту подсудимых или по соглашению с ними, или по назначению председателя судебного места. Разве это постановление нарушает ст. 565 о том, что подсудимый сам избирает себе защитника? Разве ст. 393 говорит, что председатель может назначить защитника, когда ему угодно и кого ему угодно? Эта статья не опровергает ст. 566, в которой сказано, что по просьбе подсудимого председатель суда назначает ему защитника: Мало того, в ст. 568 сказано: подсудимые не лишаются права переменить с ведома председателя избранных ими защитников или просить о перемене защитников, назначенных от суда. Следовательно, и в этом случае, когда самому подсудимому не понравился избранный защитник, то подсудимый имеет право вовсе не просить председателя о перемене защитника, а только заявить об этом: имею честь вас уведомить, что я избранного прежде защитника отстраняю от дела и пригласил такого-то. Если это право сохранено за ним безусловно, когда он сам отстраняет защитника, то каким образом отнимать у него это право, когда защитник отстранился сам? Каким образом председатель мог по собственной инициативе назначить Данилову г. Доброхотова? Повторяю, председатель окружного суда поступил совершенно неправильно и явно нарушил указанные мной ст. 565, 566 и 568 уст. угол. суд. Председатель Лю- минарский в оправдание свое говорит, что Данилов принял Доброхотова, с ним совещался и только 3 февраля прислал записку о том, что сверх Доброхотова желает иметь защитником и г. Соловьева. Разъясним этот вопрос. Если председатель, как я уже сказал, по закону должен был спросить обвиняемого, кого он избирает по отстранении Соловьева, и вместо того прислал Доброхотова и Данилов его принял, то последнее вовсе не равносильно свободному избранию. Это могло произойти, во-первых, оттого, что обвиняемые не знают часто своих прав, но председатель суда должен знать законы, под страхом или взыскания, или уничтожения своих распоряжений; во-вторых, если к подсудимому явился Доброхотов и сказал: я прислан к вам председателем защищать вас, спрашивается, каково положение обвиняемого? Как ему сию минуту вступать в борьбу с председателем, в руках которого отчасти находится его судьба? Как сказать присланному от председателя защитнику: ступайте с Богом, я не хочу вас знать, я избираю себе другого. Во-первых; обвиняемый мог считать, что этим поставит себя в положение весьма невыгодное относительно председателя. Я не говорю о беспристрастии этого судебного сановника, но о чувствах обвиняемого, который, естественно, всего боится, тем более своих судей. Итак, тот факт, что Данилов не отверг г. Доброхотова, не доказывает вовсе того, чтобы Данилов по собственной инициативе избрал его своим защитником. Совершенно нет! Другое дело, если бы сам подсудимый пригласил г. Доброхотова или никого другого выбрать не мог и заявил бы председателю: я не могу выбрать защитника, на основании закона прошу вас назначить мне защитника — тогда бы председатель мог назначить г. Доброхотова, а теперь — симпатизировал ли Данилов этому защитнику или не симпатизировал, доверял или не доверял, — он уже подчинился сделанному председателем назначению, но, как из всего видно, не вполне охотно. Он убеждает г. Соловьева, не уделит ли он от своих занятий несколько времени, чтобы помочь советами защитнику, назначенному председателем. Данилов открывал прежде свою дущу г. Соловьеву, который знал его в обществе и был ему симпатичен. В самом деле, защитник есть, так сказать, духовник подсудимого. Разве можно каждому с одинаковым чувством раскрыть свою душу? Данилов просит Соловьева содействовать его защите, и мы видим, что Соловьев сам не прочь от этого. В удостоверение этого я привожу номер от 4 февраля газеты «Москва». 3 февраля написано Даниловым письмо в суд о том, чтобы в помощь г. Доброхотову по трудности дела назначить г. Соловьева, а 4 февраля напечатано в газете «Москва» и в других московских газетах заявление, которое было написано накануне, т. е. 3 февраля, в тот самый день, когда суд рассматривал прошение Данилова о назначении Соловьева в помощь Доброхотову. В этом заявлении сказано, что разнеслись слухи о том, что Данилов погиб в тюрьме самоубийством, но это неправда; этот слух может повредить Данилову перед судом, показывая, что он отчаялся, сознался в преступлении. Это заявление подписано присяжными поверенными Доброхотовым и Соловьевым; стало быть, Соловьев считал себя в то время в связи с Даниловым в качестве его защитника. Может быть, и действительно, когда был прислан Доброхотов, Данилов обратился к Соловьеву, и Соловьев полагал, что не нужно особых формальностей для того, чтобы продолжать свое назначение быть защитником Данилова. Вот в каком положении было дело. Председатель, получив бумагу Данилова, вместо того чтобы поправить сделанную ошибку в том, что он навязал Данилову защитника, которого тот не желал, в нарушение коренных прав подсудимого, после объявления Данилова, что он сам избрал защитника, созывает окружной суд, который постановил отвергнуть прошение Данилова о совокупном бытии двух защитников, Доброхотова и Соловьева, на следующих основаниях. Мы разберем эти основания и все мотивы окружного суда: во-первых, окружной суд оттого не может допустить совместно двух защитников, что закон не предоставляет подсудимому права иметь по одному и тому же делу несколько защитников, что ст. 630 и 631 уст. угол. суд. прямо указывают, что при судебном заседании должен находиться у подсуди- мого один защитник. Остановимся на этом. Что такое говорится в ст. 630 и 631? В них просто сказано: «Прокурор или частный обвинитель, с одной стороны, и подсудимый или его защитник, с другой, пользуются в судебном состязании одинаковыми правами... Правами, означенными в предыдущей статье, пользуется и гражданский истец по всем предметам, касающимся его иска». Таким образом, по букве выходит, что у подсудимого бывает только один защитник, потому что в законе сказано «его защитник», а не «его защитник или защитники». Но если принять такой взгляд, то на этом же основании можно сказать, что на суде гражданском не может быть адвоката у тяжущегося, потому что в законе везде говорится: тяжущийся представляет такие-то бумаги, делает то-то. Мало того, если привязываться к грамматике до такой степени, что если в законе сказано защитник подсудимого, то на этом основании по букве закона подсудимый не может иметь двух защитников, то, следуя такой системе, я могу доказать, что половина русских подданных не наказуема за преступления, именно все женщины, потому что в Законах везде говорится: виновный в убийстве, виновный в краже, а не виновная в убийстве или виновная в краже. Но, вникая ближе в смысл приведенных узаконений, мы увидим, что выражение «его защитник» имеет отвлеченный смысл — защита; можно сказать, что несколько солидарных между собой защитников представляют все-таки одного защитника. Если сказано, что чиновник, когда болен и не ходит в должность, должен представить свидетельство врача, следует ли принять бумагу, которая подписана несколькими врачами? Я нахожу ссылку окружного суда на буквальное выражение закона не выдерживающей ни малейшей критики. Пойдем далее. По мнению окружного суда, потому еще нельзя иметь двух защитников, что на основании ст. 567 уст. угол. суд. даже «для двух и более подсудимых по одному и тому же делу может быть назначен один общий защитник», впрочем, только тогда, когда существо защиты одного из них не противоречит защите другого. Но что такое определяет закон, говоря, что для двух и более обвиняемых по одному и тому же делу может быть назначен один защитник, если защита одного подсудимого не противоречит защите другого? Он определяет minimum, а вовсе не maximum; он говорит, что может быть и 1/2 защитника, т. е. один защитник на двух подсудимых, если защита одного не противоречит защите другого. Но разве определением *не менее следует исключить всякое более? Это противно и логике, и математической теории неравенства; коль скоро мы говорим, что такая-то вещь не менее этого, мы про то, что она не более того-то, ничего не говорим. Перехожу к следующему пункту объяснения окружного суда. Он полагает, что подсудимый не может иметь совместно двух защитников, основываясь на том, что допущением нескольких защитников для одного подсудимого нарушалось бы равенство сторон обвиняющей и обвиняемой. Здесь, признаюсь, я ничего не могу понять. Что это за равенство? Разве суд — турнир, в котором нельзя одному сражаться против двоих, но каждый должен сразиться с одним противником? Если признать означенную теорию равенства, то последствия ее будут чрезвычайно любопытны. Равенство на суде, где дерутся не материальным оружием, а оружием разума, заключается не в количестве, но в качестве; следовательно, по теории равенства защитник должен быть не сильнее и не слабее прокурора. В каком же положении будет суд, если ему придется искать всякий раз прокурора, равного защитнику, и защитника, равного прокурору? В таком случае редкий процесс не подвергнется кассации: то скажут, что прокурор, обвинявший человека, известный своим умом, талантом и знанием, а защитник молодой адвокат, не знающий хорошо законов, путающийся, не умеющий ясно выражаться; борьба была неравна, надо кассировать решение. То наоборот. Кроме того, окружной суд позабыл, что даже количественного равенства в суде не бывает беспрестанно; его не бывает, если судятся несколько обвиняемых и каждый из них имеет своего защитника: тут прокурор говорит один против нескольких защитников, несколько человек ведут борьбу с одним. Мало того, возьмем такой случай: обвиняемый имеет одного защитника, но ему самому предоставляется последнее слово, и вот против прокурора говорят двое. Если добиваться количественного равенства, то никакой уголовный процесс немыслим. Посмотрим на вопрос с другой стороны. Обвиняемый имеет много случаев сказать, что равенства нет. Во многих делах за осуждением подсудимого, кроме уголовного наказания, следует частное вознаграждение лиц, потерпевших от преступления. Их может быть 15 человек, и каждый явится со своим адвокатом. Ваш суд недавно признал всю важность слова лица, имеющего право искать частного вознаграждения. Оно должно говорить до постановления приговора. Таким образом, против обвиняемого могут говорить 16 человек: прокурор и 15 адвокатов, предъявляющих требования частного вознаграждения. Таким образом, эта система равенства совершенно немыслима и никогда не существовала; принятие ее повело бы к разрушению всякого уголовного суда. Далее, окружной суд говорит, что если допустить несколько защитников по одному и тому же делу, то при этом могут произойти со стороны их разноречивые требования. Этот пункт заставляет меня несколько удалиться на время от разбора мнения окружного суда. Всегда и везде, даже в древнем мире, существовал принцип, что подсудимый не ограничивается в числе и выборе защитников. У римлян обвиняемый имел всегда несколько защитников, и принято было общим правилом, что обвиняемому необходимо иметь двух защитников; из них один был оратор, который, так сказать, играл увертюру, произносил перед народным собранием речь, в которой старался, на основании политических и нравственных начал, представлять дело в известном свете; затем говорил законник, юрист. В Англии и до сих пор постоянно существует общее правило, что у подсудимого бывает два защитника. Что касается Франции, то мы обратим на нее особенное внимание, потому что наши судебные уставы, в особенности постановления о кассации, имеют всего более сходства с французскими. Я ссылаюсь на колоссальный сборник французской юридической науки и практики, на репертуар Доллоза49. Доллоз именно разбирает вопрос, который представляется в объяснении окружного суда, что не могут возникнуть со стороны нескольких защитников разноречивые требования, проще говоря, они солидарны. Кроме того, он ставит еще другой вопрос: если каждый обвиняемый может избрать 10, 15 защитников, обвиняемых 20, судебное заседание будет бесконечно тянуться. Он отвечает на это, что если обвиняемый и найдет в среде адвокатского сословия защитников, которые согласятся помогать ему как-нибудь затянуть дело, то председатель суда обладает достаточной властью для того, чтобы в случае, если второй защитник говорит то же, что первый, остановить его. Мало того, у французов, казалось бы, интерпретация закона должна клониться скорее к тому, что двух защитников обвиняемому иметь не следует, потому что в прежнем французском кодексе, изданном во время республики, положительно было сказано, что обвиняемый может иметь одного или нескольких защитников, а при новой редакции кодекса вычеркнули выражение «или нескольких» и просто сказали, что обвиняемый сам имеет право избрать себе защитника (как у нас). Но Доллоз в 5-м томе своего репертуара в статье «Defense» («Защита») говорит: «Надобно ли заключить из молчания уст. угол, суд., что обвиняемый может иметь.только одного защитника? Этого нельзя полагать. Бывают процессы такие обширные и сложные и при одном обвиняемом, что необходимо пособие двух и даже многих защитников. В Англии каждый обвиняемый обыкновенно имеет двух защитников. То, что в обычае у многих соседей, часто бывает и у нас, и бывает таким образом, что обвиняемые и защитники видят в этом неотъемлемое право, а -*не одну терпимость председателя». Вот как выражается в этом отношении французская доктрина. Если так делается в целом мире, стало быть, такая теория не противна и не может быть противна никаким общим началам. Подобные случаи бывают в^ медицинской сфере. Разве человек больной должен непременно лечиться у одного медика и * не может пригласить двух? Скажут, что взгляды их могут быть разноречивы. Разумеется, странно, если бы один медик лечил больного от одной, а другой от другой болезни. Но их пригласят для того, чтобы они согласились в убеждениях, чтобы помогали друг другу советами; тогда дело другое. Разве этого не встречается в сфере дипломатической? Обыкновенно представляет монарха и страну один посланник, но коль скоро начинается дело особенной важности, например заключение трактата, тогда назначают двух посланников с разными полномочиями; так, например, наше правительство посылало в 1856 году на парижский конгресс двух уполномоченных, графа Орлова и барона Бруннова. Разноречие во взглядах двух посланников может быть, но оно устраняется соглашением между ними и инструкциями; каждый умеряет крайности другого и помогает ему своими советами. Этим способом надеются достигнуть более зрелой мысли. Итак, куда ни обратимся, мы встречаем этот принцип совместного действия двух или нескольких лиц. Разноречия не может быть. Когда люди преследуют одну цель, они должны согласиться на известных пунктах. Для защитников есть притом начало, которое ведет их к соглашению, есть общий знаменатель — сам подсудимый. Таким образом, я нахожу, что мотивы, выраженные Московским окружным судом, и в подтверждение того, что по нашим законам подсудимый может иметь только одного защитника, не выдерживают критики. Господин обер-прокурор говорит, что хотя он находит мнение окружного суда не вполне справедливым, но что действия председателя окружного суда относительно назначения Данилову защитника не могут быть кассационным пунктом на том основании, что Данилов не мог просить, чтобы суд назначил ему защитником сверх Доброхотова еще и Соловьева, потому что каждый подсудимый может просить одного защитника. Но когда Соловьев отказался, тогда председатель назначил Доброхотова, и суд не...

Обер-прокурор (прерывая). Позвольте мне сказать одно слово. Я не имею права опровергать речь господина защитника, но именно оттого, что не имею права говорить после вас, г. Лохвицкий, я должен теперь заявить, что вы повторяете не то, что я сказал, что вы придаете моим мыслям не то значение.

Лохвицкий. Поправьте, ваше превосходительство... Если этого не было сказано, тем лучше. Я понял слова господина обер-прокурора в том смысле. Если это не так, я представляю соображение, которое, как мне кажется, может родиться при решении вопроса. Окружной суд говорит, что Данилову был назначен один защитник и он не имел права просить другого. Допускаю на время, что защитником Данилова назначен был один Доброхотов, но коль скоро председатель суда от подсудимого, в особенности несовершеннолетнего, получает записку с просьбой назначить по трудности дела еще и другого защитника, Соловьева, как могло не прийти на мысль председателю, что обвиняемый недоволен назначенным защитником? Зачем он не сказал: двух защитников вы не можете иметь, но одного я позволю переменить; итак, избирайте или Доброхотова, или Соловьева? Или он должен был сказать: я вам могу назначить только одного защитника, если хотите иметь еще другого, вступите с ним в соглашение. На деле представляется вовсе не то. Доброхотов не есть защитник, выпрошенный Даниловым у председателя Люминарского, а, напротив, защитник, назначенный председателем, которого председатель сам, по собственной инициативе, дал Данилову; поэтому председателю оставалось взять назад своего защитника, если он не считал возможным допустить двоих, но объявить Данилову: двоих мы не допускаем, довольствуйтесь тем, кого я прислал, — не имел права. Говоря, что председатель по просьбе подсудимого назначает ему защитника, закон хочет оградить сословие присяжных, чтобы их не слишком часто тревожили, почему дозволяет назначать одного защитника для двух и более подсудимых по одному и тому же делу, но и здесь не связывает безусловно председателя и не дает права присяжным поверенным, когда дело важное, запутанное, сложное, говорить: мы не хотим защищать вдвоем, пускай будет защитников один. Между тем, назначив от себя, помимо просьбы обвиняемого, защитником Доброхотова, председатель именно нарушив постановление закона о том, что подсудимый имеет право сам себе избрать защитника. Данилов желал иметь своим защитником Соловьева, который сам считал себя защитником Данилова, как видно из газеты «Москва» от 4 февраля. Но председатель окружного суда сказал: мне до этого дела нет, я поступок Соловьева передал на рассмотрение совета присяжных. Мне кажется, что если мы вникнем в сущность дела, вместо того чтобы останавливаться на форме, то увидим, что председатель суда по закону должен оказывать обвиняемому, в особенности несовершеннолетнему, всевозможное содействие к его оправданию. А какая высшая, лучшая гарантия для обвиняемого, нежели не та, чтобы иметь защитника по выбору? В самом деле, защитник, назначенный судом, официальный, не может возбудить к себе такого чувства доверия в подсудимом. Он может исполнить свое дело добросовестно, и я прямо говорю, что г. Доброхотов исполнил его добросовестно, но будет ли у него та сердечная влага, при которой слова могущественно действуют на судей и в особенности на присяжных, какая бывает у защитников, которые свободно были приглашены подсудимыми, сошлись и согласились с ними. Он назначен не по своей воле, он может быть недоволен назначением; дело, по его мнению, не представляет никаких удовлетворительных сторон для защиты; он холодно исполнит свою обязанность. Наконец, на суде присяжных, когда является перед нами обвиняемый, который не мог сам найти себе защитника, которому защитник дан председателем, это производит эффект не совсем хороший для подсудимого, разве он совершенный бедняк или невежда, который не понимает значения защиты. Подсудимый тогда является перед присяжными вроде неизлечимого больного, которого никто не хочет лечить. Присяжные могут видеть в такой защите только один обряд; могут думать, что защитник является не для того, чтобы оправдать подсудимого или облегчить его участь, но для того только, чтобы была соблюдена форма, был исполнен обряд, для того, чтобы, так сказать, пропеть отходную. Это положение невыгодное, и в такое положение именно поставил председатель Люминарский Данилова, назначив ему защитником Доброхотова. Таким образом, рассматривая вопрос о защите, я нахожу, что относительно Данилова сделано прямое нарушение закона властью председателя назначать защитника, лишением его возможности иметь защитника по выбору. Он мог именно от одного этого проиграть свое дело. Вот главный кассационный пункт, на котором основана просьба Данилова о кассации решения по его делу. Я бы желал, чтобы, в случае кассации, она началась с самого конца обвинительного акта, потому что в конце его произведено уже было превышение власти судебной палатой и нарушение равенства между сторонами действительно не количественного, а качественного равенства, между защитой и обвинением. Более я ничего не могу сказать, потому что при просьбе о кассации я не могу указать сами обстоятельства дела, на пропуски, которые, впрочем, вам знакомы из чтения представленного в подлиннике дела. Но, строго следуя в этом отношении закону, я не считаю нарушением его сказать то, что во всех странах мира, где существуют кассационные суды, подобные нашему, хотя везде принято, что кассация может иметь место только при нарушении существенных обрядов и форм, каждый, кто внимательно следил за процессами, например французскими, знает, что очень часто бывает кассация в тех случаях, когда на взгляд юриста не было существенных нарушений, но когда само дело возбуждает некоторое сомнение по своей неполноте, когда совесть не вполне убеждена, что действительно все так произошло, когда можно думать, что новое производство может все-таки что-нибудь сделать. Кассационные судьи все-таки люди. Это имеет влияние на них и смягчает в некоторых случаях строгость постановлений о кассации. Это не может уронить значение юстиции потому, что если для юстиции важно, чтобы решения присяжных не были часто отменяемы для сохранения должного уважения к суду присяжных, то еще важнее опасение, чтобы не был невинный осужден или человек, хотя и виновный, не был присужден к чрезмерному наказанию не за то деяние, которое он сделал. В этом случае лучше смягчить строгость постановлений о кассации, нежели иметь в виду неисчислимые бедствия, которые могут произойти от строгого толкования постановлений о ней. Позволяю себе напомнить вам еще одно обстоятельство. Вы, господа сенаторы, недавно кассировали решение суда по делу Прялошникова с товарищами. Точно так же в этом случае был суд присяжных и сложная процедура. Решение было кассировано на том основании, что защитнику гражданской стороны не было дано слова до произнесения приговора, между тем как гражданский истец не есть существенная часть уголовного производства. Обвинитель, защитник, судьи, присяжные необходимы, но гражданский истец может быть и не быть; от воли потерпевшего, от преступления совершенно зависит предъявить иск о вознаграждении или не предъявить; закон дае*г ему только право, а не обязанность, и вместе с тем, говоря о требовании вознаграждения, истец касается самого преступления. Я, со своей стороны, разделяю мнение, утвержденное вами, что когда в деле есть два обвинителя, один коронный прокурор, а другой частный, который требует вознаграждения, и когда права частной стороны не были уважены, то должна иметь место кассация. Но позвольте же сказать, что дело, которое я защищаю, несравненно важнее. Судом было нарушено право защиты — священное право, которое важнее, нежели право гражданского обвинителя, потому что если есть бедствия, когда злодей не получает должного наказания, то бедствия несравненно более громадны, когда 'невинный подвергается наказанию. Если вы были так точны в отношении охранения прав обвиняющей стороны, будьте на этот раз так же точны в охранении прав защиты.

Позвольте мне присоединить, что все то, что я говорил о кассации, сказано мной не по одному чувству долга, как защитника, но что я вполне разделяю в уме и совести убеждение, что производство Московского окружного суда по делу Данилова непременно следует кассировать. Позвольте прибавить два слова'относительно последнего пункта кассации, которые я пропустил в жару речи. Наша судебная практика, хотя очень молодая, представляет уже пример допущения двух защитников, с согласия их самих и подсудимого. По делу о подделке серий, которое было судимо в 5-м департаменте, когда в числе членов был один из господ сенаторов, находящийся теперь среди вас, были для обиняемого, Гаврилова, допущены совместно два защитника: гг. Самарский-Быховец и Турчанинов. Кроме того, позвольте сделать еще одно замечание: обвинение может иметь также двух представителей; прокурор может являться с товарищем для совместного обвинения. Это также было на практике: в Верховном уголовном суде во время процесса над Карако зовым и его сообщниками господин министр юстиции в качестве генерал-прокурора явился с товарищем, что могут подтвердить находящиеся здесь присяжные поверенные. Если признать незаконным бытие двух защитников, то придется признать незаконным бытие прокурора с помощником, который может заменить его в продолжительном заседании.

Определением Сената жалоба подсудимого была оставлена без последствий.