Боярские «карьеры» и «генеалогии».

Ввиду крайней скудости известий, сооб­щающих о боярских «переходах», единственный способ зафиксировать перемены в служебной принадлежности представителей дружинной знати — это попытаться проследить их судьбу по упоминаниям имен в летописи.

Первые представители русской знати, о которых известно, что они служили разным князьям династии Рюриковичей, упоминаются уже в X в. Боярин Влади­мира по имени Волчий Хвост упомянут в качестве воеводы под 6492 (984) г., а за­тем в описании Любечской битвы между Ярославом и Святополком под 6524 (1016) г. его указывает Новгородская I летопись младшего извода воеводой Свя-тополка214. Очевидно, видный дружинник киевского князя перешел на службу к его сыну-преемнику на престоле, сохранив свое высокое положение.

Более многочисленны сведения о Свенельде, воеводе киевских князей, пред­шественников князя Владимира. Впервые упоминание о нем встречается в Новго­родской I летописи в статье 6430 (922) г., в «Повести временных лет» — под 6453 (945) г.; последний раз — в обеих летописях в статьях 6485 (977) г.

214 НПЛ. С. 175. «Повесть временных лет» содержит ту же фразу с упоминанием вое­воды Святополка, но он у нее безымянный — по-видимому, имя, указанное в «Начальном своде» и сохраненное в НПЛ, было умышленно опущено составителем «Повести» (ср.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 141-142). Ср.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских лето­писных сводах... С. 422, 464.

pi

и

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

219

правления князей Игоря, Святослава и Ярополка)215. Хронологический разброс сведений о Свенельде в Новгородской I летописи дал основание некоторым уче­ным XVIII-XIX вв. сомневаться в том, что речь идет об одном и том же лице. Од­нако А. А. Шахматов доказал, что упоминания о Свенельде под 6430 (922), 6448 (940) и 6450 (942) гг. в этой летописи явились результатом переработки состави­телем «Начального свода» более древних сводов: прежде всего вследствие вставки хронологической сетки эти упоминания в тексте, первоначально не имевшем аб­солютной хронологии, оказались дублированы и разнесены в разные годовые ста­тьи 216. Менее убедительным кажется утверждение А. А. Шахматова, что послед­ние упоминания Свенельда в статьях 6483 и 6485 гг. (в связи с судьбой его сына Люта) не аутентичны (см. ниже)217. В целом, учитывая результаты исследований как А. А. Шахматова, так и современных ученых, следует признать достоверность сообщений летописи, что Свенельд был сначала воеводой князя Игоря, затем его сына Святослава и, наконец, сына Святослава Ярополка (хотя точные хронологи­ческие указания и некоторые детали, разумеется, могут быть подвергнуты сомне­нию) 218.

Из этих сообщений следует, что один и тот же боярин служил последователь­но трем поколениям князей одной династии. Причем тогда, когда один из князей (Святослав), кому служил Свенельд, собирался переносить свой «стол» из Киева в другой город (Переяславец Дунайский), боярин следовал князю — то есть связь с князем и его дружиной была предпочтительней связи с городом, где он жил. Тогда же, когда в третьем поколении князей Русское государство было разделено между тремя братьями (Ярополком, Олегом и Владимиром), Свенельд остался со стар­шим в Киеве, — тем самым в данном случае мы наблюдаем такой порядок преем­ственности боярской службы: от отца к (старшему) сыну, получающему стольный город.

215 НПЛ. С. 109-110, 113,124-125; ПСРЛ. Т. I. Стб. 54-55, 72-75. В летописи это имя передается по-разному (СвЪналдъ, Св'Ьнделъ, Св-Ьнгелдъ и др.); я использую форму, при­нятую в историографии.

216 Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах... С. 78-83. Ср.: Гиппиус А. А. Рекоша дружина Игореви... К лингвотекстологической стратификации Начальной летописи // Russian Linguistics, vol. 25, No. 2 (2001), p. 156 et seq.

217 Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах... С. 254-256.

218 tot факт, что Свенельд был выдающимся лицом при Святославе, подтверждают и независимые от летописи источники. Прежде всего, он упоминается в договоре Святослава с греками 971 г. (ПСРЛ. Т. I. Стб. 72). Кроме того, некоего ЕфёукеАхх; называют вторым или третьим лицом по значению после князя Иоанн Скилица и Лев Диакон. Правда, эти авторы (использовавшие, по-видимому, общий источник) говорят, что он погиб под Доростолом в 971 г. (см.: Лев Диакон. История / Перевод М. М. Копыленко, комментарии М. М. Сюзю-мова, С. А. Иванова. М., 1988. С. 71, 76), а лингвисты допускают, что имя, переданное по-гречески, могло быть и другим, не имеющим отношения к летописному Свтэналдъ (Том-сен В. Начало русского государства // Из истории русской культуры. Т. II. Кн. 1: Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 224 (впервые издано на немецком языке в 1879 г.). Ср. ина­че: Гедеонов С. А. Варяги и Русь. М., 2004 (1-е изд.: СПб., 1876). С. 195-199).

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

221

вал из-за древлянской дани не с самими древлянами, а со Свенельдом, и был убит не ими, а сыном последнего Мистишей-Лютом-Малом.

Не буду углубляться в весьма сложную и пространную аргументацию А. А. Шахматова и отмечу лишь, что его неожиданные и в чем-то парадоксальные выводы позднее были подвергнуты серьезной, разносторонней и, по моему мне­нию, вполне убедительной критике223. По вопросу о том, кем был загадочный Мистиша, наиболее простым и естественным представляется вывод, сделанный А.

Оставляя в стороне в высшей степени гипотетические построения А. А. Шах­матова, но не берясь выносить окончательного суждения по поводу того, насколь­ко реален летописный Мистиша, отмечу только один пункт в рассуждениях ис­следователя. Отождествляя Мистишу с Малом, древлянским князем, и Малком Любечанином, ученый тем самым привязывал Свенельда и его сына звеньями к одной генеалогической цепочке, выявленной Д. И. Прозоровским по летописным и внелетописным свидетельствам еще в 1864 г.224.

Д. И. Прозоровский обратил внимание на то, что в известной приписке дья­кона Григория (писца) к Остромирову евангелию (1057 г.) заказчик рукописи Остромир («въ кр(е)щении Иосифъ») назван не только лицом, которому князь Изяслав Ярославич «поручи правити» новгородский «столь», но и «близоком», то

223 Соловьев А. В. Был ли Владимир Святой правнуком Свенельда? // Записки Русского научного института в Белграде. Вып. 16-17.

224 Прозоровский Д. О родстве святого Владимира по матери // Записки имп. Академии наук. Т. 5. Кн. I. СПб., 1864. С. 17-26. Мысль о тождественности Малка Любечанина и Ма­ла, древлянского князя, Шахматов взял у Прозоровского. При этом Шахматову пришлось обосновывать ее дополнительно, потому что аргументы, приведенные в пользу этой иден­тификации Прозоровским, были достаточно убедительно опровергнуты в ответной статье И. И. Срезневского «О Малуше, милостнице великой княгини Ольги, матери великого кня­зя Владимира», опубликованной в той же книжке «Записок», см.: Там же. С. 27-33.

222

Я. С. Стефанович

есть свойственником самого князя225. Так как по «Повести временных лет» из­вестно, что Добрыня был дядей Владимира Святославича Святого, а при Ярославе в Новгороде действовал «посадникъ Коснятинъ, с(ы)нъ Добрынь»226, Д. И. Про­зоровский выдвинул предположение, что Остромир был сыном Константина (тем более что оба упоминаются как княжеские посадники в Новгороде), и тогда он, действительно, оказывается родственником (троюродным дядей) князя Изяслава. Стоит сразу заметить, что в записи Григория упоминается также о семье Остроми-ра: писец желает «мънога лЪт(а)» не только самому боярину, но и «подружию его Феофантэ, и чядомъ ею, и подружием чядъ ею».

От Остромира Д. И. Прозоровский, вслед за М. П. Погодиным227 (хотя и не ссылаясь на него), тянул цепочку к Вышате, о котором в «Повести временных лет» есть упоминания под 6551 (1043) и 6572 (1064) гг. В первом случае говорится, что Ярослав Владимирович во главе войска, отправленного на Византию, поставил сына своего Владимира, а «воевотьство поручи ВышатЬ, о(т)цю Яневу» 228; во вто­ром — сообщается, что князь Ростислав Владимирович (внук Ярослава и сын это­го Владимира) «бт>жа» в Тмутаракань, причем Ипатьевская летопись добавляет, что вместе «с нимъ бЪжа Порей и Вышата, с(ы)нь Остромирь, воеводы Новго-родьского» 229.

Таким образом, усилиями М. П. Погодина и Д. И. Прозоровского (частично, впрочем, опиравшихся на предшествующую историографию) была выявлена вид­ная боярская династия, которая насчитывала семь поколений и находилась в род­ственных отношениях с правящим домом Рюриковичей. При отождествлении Малка Любечанина (отца Добрыни и Малуши) с Мистишей выходило, что основа-

225 Остромирово евангелие, 1056-1057. Л.; М., 1988. Л. 294-294 об. Ср. исторический комментарий к записи: Столярова Л. В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI-XIV вв. М., 2000. С. 14.

226 ПСРЛ. Т. I. Стб. 143 (6526 (1018) г.).

227 Погодин М. П. О наследственности древних санов... С. 78.

228 ПСРЛ. Т. I. Стб. 154. Как отец Яня Вышата еще упоминается в рассказе о столкно­вении Яня с волхвами в Белоозере (см. ниже).

229 ПСРЛ. Т. И. Стб. 152; ср.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 163. В таком же виде известие читается в Новгородской I летописи младшего извода: НПЛ. С. 184.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

223

телем этой династии был Свенельд, и тем самым она удревнялась еще на два по­коления, а бояре — потомки Свенельда оказывались в родстве с Рюриковичами. Генеалогическое «древо» можно представить следующим образом:

Свенельд

т

Малк Любечанин / Мал, князь Древлянский / Мистиша (Лют) Свенельдич

/

Святослав Малуша Добрыня

Владимир

i

Ярослав

i

Изяслав

Константин

Остромир / Иосиф Феофана

Вышата

Янь / Иоанн Путята Варлаам

Несмотря на критику построений А. А. Шахматова 23° и некоторые спорные моменты в отдельных звеньях этой, генеалогии, она в целом была принята в исто­риографии (иногда с указанием о наличии доли гипотетичности в этих спорных моментах, иногда и без него)231. Некоторые используют ее для подтверждения своих тезисов и идей. Например, Д. С. Лихачев с ее помощью обосновывал идею о «своеобразной устной летописи семи поколений», которая со слов Яня Вышатича была записана печерскими летописцами и вошла в состав «Повести временных лет» 232. Б. Д. Греков считал гипотезу Шахматова «вероятной» и думал, что Све-

230 Сомнения в их обоснованности были высказаны задолго до выхода в свет работы А. В. Соловьева — например, уже А. Е. Пресняковым в лекциях, которые он читал в 1907-1908 гг. в Санкт-Петербургском университете: Пресняков А. Е. Лекции по русской истории: Киевская Русь // Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси... С. 335 (1-е изд.: М., 1938; текст написан в окончательной редакции в 1915-1916 гг.).

231 См., например, в новейших работах: Свердлов М. Б. Генеалогия в изучении класса феодалов... С. 223-226; Горский А. А. Древнерусская дружина. С. 65.

232 Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 113. Ср. там же: «...устный источник летописцев — это родовые предания их друзей Яна и Вышаты». См. также: Лихачев Д. С. Устные летописи в «Повести временных лет» //

I

224

Я. С. Стефанович

нельд «мог бы стать родоначальником новой династии князей киевских, если бы ему удалось одолеть Рюриковичей» (подобно Пипину Короткому, «одолевшему» Меровингов)233. В. Л. Янин, ссылаясь на принадлежность Константина и Остро-мира к «киевской» боярской династии, доказывает, что посадники в Новгороде в XI в. были «неновгородского происхождения» 234.

Важно выявить все сомнительные пункты этой генеалогической конструкции, чтобы выводы относительно того, как складывались судьбы и карьеры бояр конца X — начала XI в., выглядели максимально надежными.

Отвергая идею А. А. Шахматова о тождественности Мистиши/Мала/Малка, из-за лапидарности летописных сообщений приходится отказаться от объяснения, кем был на самом деле Малк Любечанин, дети которого оказались в столь тесной связи с Рюриковичами. Однако едва ли может подлежать сомнению, что Добрыня занимал одно из виднейших мест при дворе Владимира Святославича 235, а его сын Константин — в дружине одного из старших сыновей Владимира Ярослава. Вывод В. Л. Янина о том, что в течение XI в. посадники в Новгороде были такими же представителями княжеской власти, как и в других городах Киевской державы 236, делает малоубедительными попытки представить Добрыню основателем «дина­стии новгородских посадников» 237, а Константина «признанным лидером новго­родской общины» 238. Тем не менее, во время событий 1018 г. Константин проявил самостоятельность по отношению к князю, вместе с новгородцами не позволив Ярославу бежать «за море» и настояв на продолжении борьбы за Киев 23^. Позднее он попал в опалу (см. выше).

Таким образом, эти данные свидетельствуют о преемственности службы бояр киевским князьям на протяжении двух поколений. На примере Константина хо­рошо видна зависимость карьеры, даже самой жизни боярина от князя, хотя уга­дывается и связь его с тем городом, который был для него, по-видимому, родным или, во всяком случае, наиболее близким.

Однако продолжить преемственность от Константина к Остромиру было бы, с моей точки зрения, не осторожно. Хотя запись дьякона Григория без сомнения говорит о родстве Остромира и князя Изяслава, но это родство совсем не обяза­тельно надо возводить к роду Добрыни — оно могло образоваться и какими-то другими путями. Именно так поставил вопрос А. Поппэ, обратив внимание на

ИЗ. Т. 17. М.; Л., 1945. С. 209-211, 217-222. Лихачев опирался на исследования Шахмато­ва, который считал, что Янь был информатором Печерских летописцев Никона и Нестора, и признавал тождество Вышат разных летописных известий (см.: Шахматов А. А. Разыска­ния о древнейших русских летописных сводах // Разыскания... С. 316-317).

233 Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 2004. С. 379-380 (впервые: М.; Л., 1939).

234 Янин В. Л. Указ. соч. С. 76-77.

235 «Повесть временных лет» упоминает Добрыню в качестве воеводы и ближайшего советника Владимира, а также посадника в Новгороде: ПСРЛ. Т. I. Стб. 69, 79, 84, 299-300.

236 Янин В. Л. Указ. соч. С. 76-78. 23? Рыбаков Б. А. Указ. соч. С. 203.

238 фроянов И. Я. Мятежный Новгород... С. 157-159.

239 ПСРЛ. Т. I. Стб. 143.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

225

редкое имя «подружил», то есть супруги, Остромира — Феофана. Польский исто­рик указывает, что под словом «близок» могло иметься в виду родство не по кро­ви, а по браку, и, выдвигая серьезные доводы, предполагает, что женой Остромира была дочь Владимира и царевны Анны 24°.

Не вдаваясь в аргументацию А. Поппэ (не относящуюся сейчас к делу), за­мечу только, что пока вопрос о происхождении Остромира и его родственных связях с Рюриковичами продолжает оставаться открытым. Имея в виду этот во­прос, стоит также отметить, что опала Константина и смерть его в заточении должны были так или иначе сказаться и на его потомках. По материалам XIV-XV вв. известно, что отстранение боярина от службы «за гнев» князя или «за вину» перед ним означало для ближайших родственников и особенно потомков опального потерю статуса при дворе («места» по позднейшей терминологии). Восстановить этот статус было очень трудно, и удавалось это немногим241. В этом случае трудно представить, как могло получиться, что сын опального и каз­ненного боярина уже в относительно скором времени после смерти отца мог за­нять его должность.

О самом Остромире известно немного. В летописях, отразивших «Новгород-ско-Софийский свод», сообщается о его гибели во время похода на чудь (с непра­вильной датировкой)242. В Ипатьевской и Новгородской I младшего извода лето­писях в уже цитированном известии о бегстве князя Ростислава, Вышаты и Порея в Тмутаракань (1064 г.) он представлен новгородским воеводой и отцом этого Вышаты. В общем, деятельность Остромира связана с Новгородом и с князем Изя-славом Ярославичем (возможно, также с сыном Изяслава Мстиславом, который управлял Новгородом какое-то время между 1057 и 1067 гг. и при котором боярин мог быть воеводой243). Сын Остромира указан в дружине не Изяслава или его де­тей (как следовало бы ожидать), а его племянника Ростислава Владимировича. Это — первый достоверный факт нарушения преемственности боярской службы от князя-отца к сыну. К сожалецию, так как неясно, откуда «бежа» Ростислав с боя­рами и по каким причинам244, невозможно и объяснить, почему произошло это нарушение.

Ростислав умер 3 февраля 1067 г. 24$. Как складывалась судьба членов его «дружины» (упомянутой летописью), неизвестно. Вплоть до 1081 г. неизвестна и судьба сыновей Ростислава (укрепившихся в конце концов в южноволынских княжествах — Перемышльском и Теребовльском). Порей упоминается в рассказе о битве на Сожице (1078 г.) среди погибших, по-видимому, в войске Всеволода

240 Поппэ А. Феофана Новгородская // Новгородский исторический сборник. Вып. 6 (16). СПб., 1997. С. 102-120.

241 См.: Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 468-469.

242 ПСРЛ. Т. IV. Вып. 1. С. 118.

243 Янин В. Л. Указ. соч. С. 70-71.

244 См. обсуждение всех возможностей: Соловьев С. М. Указ. соч. // Соловьев С. М. Со­чинения. Кн. I. С. 340-342, 671; Грушевсъкий М. С. 1стория Украши-Руси. Вид. 2. Т. II. Льв1в, 1905. С. 46, 75.

245 ПСРЛ. Т. I. Стб. 166.

226

Я. С. Стефанович

Ярославича, тогда княжившего в Чернигове246. Каким образом Порей оказался в дружине Всеволода, непонятно247.

С Вышатой дело обстоит не намного яснее. В «Повести временных лет» Вы-шата дважды упоминается как отец Яня. Первый раз — в рассказе о походе рус­ских на Византию под 6551 (1043) г. (см. выше), где специально сообщаются дополнительные подробности о героическом поведении Вышаты после бури, раз­метавшей русские корабли, и о его возвращении на Русь после заключения мира («по трехъ л'ЬтЪхъ»)248. Второе упоминание содержится в первой фразе известно­го рассказа о столкновении Яня с волхвами в Белоозере, помещенного под 6579 (1071) г.: «В се же время приключися прити от С(вя)тослава дань емлющю Яневи, с(ы)ну Вышатину...» 249.

М. П. Погодин, а вслед за ним Д. И. Прозоровский и многие другие исследова­тели определяли Вышату, сына Остромира, бежавшего в Тмутаракань, и этого Вышату, отца Яня, как одно лицо. Помимо совпадения имени, в пользу этого ото­ждествления говорит тот факт, что в походе 1043 г. Вышата действует под коман­дованием Владимира Ярославича, а в 1064 г. бежит в Тмутаракань с сыном этого князя Ростиславом. Против показывает то, что в этих двух случаях Вышата упо­минается с разными дополнительными обозначениями: то как «отец Янев», то как «сын Остромирь». Этот факт казался решающим, например, Н. М. Карамзину, С. М. Соловьеву и М. А. Приселкову, которые говорили о двух разных боярах, но­сивших одно имя «Вышата» 25°. Позднее были приведены и другие доводы против этого отождествления. Было указано на хронологические несообразности, возни­кающие при учете известия «Повести временных лет», что Янь умер в июне 1106 г., «живъ л'Ьт 90» 251. Если верить этому известию, выходит, что Янь должен был родиться в 1017 г. Следовательно, его отец должен был родиться не позже первых лет XI в., а дед — никак не позже начала 980-х гг. В таком случае получает­ся, что мы имеем дело с родом долгожителей, каждый из которых ведет активную деятельность в весьма преклонных летах: Вышата в возрасте более 60-ти лет уст­ремляется в Тмутаракань, а Остромир в 1056/1057 г. (время создания Остромиро-ва евангелия) в возрасте не менее семидесяти пяти лет еще посадничал в Новгоро­де, а потом и предпринял поход на чудь, в котором нашел свою гибель. Кроме

246 ПСРЛ. Т. I. Стб. 200. В Лавр, имя Порея передано в испорченном виде, более пра­вильные чтения дают Радз., Акад. и Ипат. (ПСРЛ. Т. П. Стб. 191).

247 Перемены в статусе Тмутаракани также едва ли помогут вычислить «переходы» Порея. Известно только, что в 1077 г. в Тмутаракани сидел Роман, сын Святослава Яросла­вича, затем к нему туда пришли Олег Святославич и Борис Вячеславич (недовольные пле­мянники Ярославичей). После смерти в 1079 г. Романа город переходил несколько раз из рук в руки разных князей (ПСРЛ. Т. I. Стб. 199, 204-205).

24§ ПСРЛ. Т. I. Стб. 154.

249 ПСРЛ. Т. I. Стб. 175.

250 Карамзин Я. М. Указ. соч. Т. П. С. 244; Соловьев С. М. Указ. соч. // Соловьев С. М. Сочинения. Кн. I. С. 358; Приселков М. А. История русского летописания XI-XV вв. СПб., 1996. С. 51 (1-е изд.: Л., 1940).

251 ПСРЛ. Т. I. Стб. 281. См. текст всего летописного известия ниже.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

227

того, Л. Мюллер обратил внимание на то, что пожелания долголетия, которые ос­тавил в Остромировом евангелии дьякон Григорий, обращены в адрес посадника, его жены и их «чад» с «подружиями». По его мнению, под «чадами» надо пони­мать детей Остромира, но не внуков, и тогда заключить, что этих последних на тот момент (1057 г.) еще не было на свете 252. Правда, все эти доводы не обладают аб­солютной силой: «долгожительство» представителей одного рода, пусть и с на­тяжкой, все же допустимо; разные обозначения Вышаты в разных летописных из­вестиях можно объяснить тем, что авторы этих известий, позднее попавших в один свод, были разные; наконец, «чада» можно понимать и в более общем смыс­ле — не как дети, а как потомки 253.

Таким образом, если не относить все известия «Повести временных лет» о Вышате к одному лицу, то цепь поколений, показанная выше в схеме, обрывается еще в одном звене. Однако в любом случае бесспорной остается связь между Вы-шатой, воеводой похода 1043 г., и Янем, боярином Святослава.

В известии о походе «на грькы» Вышата выступает однозначно боярином князя Ярослава: именно Ярослав «воевотьство поручи» Вышате, и тот именно «къ Ярославу» возвращается из византийского плена 254. Очевидно, Вышата слу­жил Ярославу и жил в Киеве (по крайней мере, в 40-е гг. XI в.). С Киевом также связывают и Яня первые известия, которые можно более или менее точно да­тировать. В «Сказании о перенесении мощей святого Феодосия» Нестор расска­зывает, что в то время, когда Феодосии уже был игуменом в Печерском монасты­ре (настоятелем Феодосии стал в конце 50-х— начале 60-х гг., но вероятнее около 1062 г.), среди его «духовных сынов» был и Янь. Феодосии заходил и «въ домъ къ Янови и къ подружию (то есть жене. — П. С.) его Марии». Мария была даже удостоена «прореченья» — святой предрек, что ее похоронят рядом с ним255. Феодосии умер в 1074г., значит, до этого времени Янь жил с семьей в Киеве.

Рассказ о волхвах в Белоозере, хотя и помещен в статью 6579 (1071) г., не имеет строгих хронологических указаний. В литературе предлагались разные ва­рианты датировки описанных в рассказе событий, но, согласно последним пред­ложениям, подкрепленным данными дендрохронологии, они имели место либо

252 Подробнее см.: Stender-Petersen А. Остромир — Вышата — Янь: генеалогическая за­метка // For Roman Jakobson: Essays on the Occasion of His Sixtieth Birthday, the Hague 1956; MullerL War Jan Vysatic ein Enkel des Ostromir? // Die Welt der Slawen, Jhrg. Ill, 1958, H. 3. Немаловажное место в спорах вокруг происхождения Вышаты и Яня занимают вопросы истории текста «Повести временных лет», поскольку Янь прямо указан летописцем как его информатор, а в Вышате поставщика сведений летописцам предположил Шахматов. Во­просы текстологии и связь конкретных лиц с историей создания древнейших летописей здесь не обсуждаются.

253 Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 3. СПб., 1903. Стб. 1467-1468. Последний «контрдовод» высказан А. А. Гип­пиусом (устное сообщение).

254 ПСРЛ. Т. I. Стб. 154.

255 ПСРЛ. Т. I. Стб. 212. Ср.: Патерик Киево-Печерского монастыря. СПб., 1911. С. 61.

228

Я. С. Стефанович

осенью 1073 — весной 1074г., либо осенью 1076г.256. В эти годы Святослав, от имени которого действовал Янь, сидел как раз в Киеве. Принимая эту датировку, получаем еще одно свидетельство связи Яня с Киевом257.

Другие известия также показывают Яня в Киеве: под 6597 (1089) г. сообщает­ся, что собор в Печерском монастыре был освящен «при бл(а)городьнЪмъ князи Всеволод^», «воеводьство держащю кыевьскыя тысяща Яневи»; под 6601 (1093) г. Янь упоминается среди «смысленых мужей» в дружине нового киевского князя Святополка Изяславича258. Наконец, в статье 6614 (1106) г. находим сразу два отдельных известия о Яне. Из-за того, что они трактуются в науке неоднозначно, приведу их целиком:

«В лЪт(о) 6614. Воеваша половци около ЗарЪчьска и посла по них С(вя)то-полкъ Яня {Вышатича и брата его Путяту} и Иванка Захарьича Козарина и уго-ниша половц-Ь [до Дуная] и полонъ отяша, а половц-Ь {исъсЬкоша}. В се же лЪт(о) преставися Янь старець добрый живъ лЪт 90 в старости маститЬ живъ по закону Б(ож)ью не хужии 6Ь первых праведник. От него же и азъ многа словеса слышах [яже вписахъ в лЪтописиць]. Bt бо мужь бл(а)гъ и кротокъ и смЪренъ, огрЪбаяся всякоя вещи. Егоже и гробъ ес(ть) в Печерьском монастыри в притвор^, идеже лежить тЪло его положено м(е)с(я)ца иуня въ 24...» (далее годовая статья про­должается другими известиями)259.

При первом взгляде на эти сообщения возникают уже знакомые сомнения: идет ли речь в них об одном и том же человеке, или же это два разных Яня. Н. М. Карамзин, судя по его описанию деятельности Яня Вышатича, думал, что в статье имеются в виду разные люди 26о. М. П. Погодин ясно высказался в том смысле, что киевский боярин Янь Вышатич первого известия не имеет никакого отношения к Яню, которому исполнилось в 1106г. девяносто лет261. С.М.Со­ловьев только высказал сомнения по этому поводу, однако разрешить их не су­мел262. После него в науке возобладал взгляд, что имеется в виду одно лицо. В ча­стности, этого взгляда придерживался А. А. Шахматов. Дополнительные данные

256 Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X-XIV вв. М., 1984. С. 63-64.

257 Если принималась более ранняя датировка поездки Яня в Белоозеро, то выходило, что он должен был быть черниговским боярином, поскольку Святослав сел в Киеве только в 1073 г., а до этого княжил в Чернигове (см., например: Приселков М. А. Указ. соч. С. 51, 53). Однако такой ход рассуждений не учитывает то, что Яня связывали близкие отноше­ния с Феодосием, по-видимому, задолго до смерти последнего; и если Феодосии заходил в «дом» к Яню, надо думать, что этот дом боярина находился именно в Киеве.

258 ПСРЛ. Т. I. Стб. 208, 219.

259 ПСРЛ. Т. I. Стб. 281. Буквы, выделенные жирным шрифтом, в рукописи написаны киноварью. Слова, заключенные в квадратные скобки, взяты из Ипат. Слова в фигурных скобках в рукописи Ипат. приписаны над строкой или — те, что выделены курсивом, — на полях. Радз. и Акад. опускают слово «козарина» в первом известии.

260 Карамзин Н. М. Указ. соч. Т. П. С. 274.

261 Погодин М. П. О наследственности древних санов... С. 80.

262 Соловьев С. М. Указ. соч. // Соловьев С. М. Сочинения. Кн. I. С. 396-397.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

229

Ипатьевской летописи, заключенные здесь в фигурные скобки, А. А. Шахматов, отмечая их наличие в Новгородской IV и Софийской I летописях, относил к выде­ленной им 3-й редакции 1118 г. «Повести временных лет» (по его мнению, неко­торые чтения этой редакции, в том числе и эти слова, лучше сохранились даже не в Ипатьевской летописи, а в летописях, восходящих к «Новгородско-Софийскому своду»)263. Сомнения относительно того, как мог человек в возрасте 90 лет пред­принять тяжелый поход «до Дуная», попытался рассеять Д. С. Лихачев. Он посчи­тал, что указание на возраст Яня является здесь «эпическим определением пре­клонного возраста», и привел несколько параллелей из былин264.

И все же сомнения остаются даже несмотря на убедительность вывода А. А. Шахматова, что сведения о Вышате, участнике похода 1043 г., и Яне, его сы­не, были сообщены печерским летописцам именно тем Янем, некролог о котором помещен под 6614 г. Например, А. Поппэ, на чьи работы, касающиеся генеалоги­ческого древа «от Свенельда до Яня», мне уже не раз приходилось ссылаться, ре­шительно отверг мнение о тождественности двух Яней в этой статье «Повести временных лет» 265. Он предположил, что в сообщении о смерти и похоронах Яня речь идет о монахе («старец добрый» - ср. греч. Ka^oyrjpoq, др.-русс, «ка-ло(у)гер»266)267. Это предположение не лишено логики: киевский боярин, чьи рассказы были явно использованы печерскими летописцами, завершив светскую карьеру, отправился на покой в тот самый монастырь, с которым был давно и тес­но связан (там же была похоронена и его жена в 1091 г.). В первом же известии годовой статьи 6614 г. речь идет о каком-то другом Яне, возможно, брате Иванка, потому что «Захарьича Козарина» можно понять и как двойственное число. Вставку отчества «Вышатич» и ссылки на Путяту можно объяснить как пояснение позднейшего летописца, «поправлявшего» оригинальный текст. Легко отвести и довод Д. С. Лихачева: вряд ли корректно сравнивать с былинами данное летопис­ное место, где мы имеем погодную запись с точной хронологией в сочетании с церковным некрологом и где'«эпические определения» явно неуместны.

С другой стороны, сам факт участия престарелого боярина в военном похо­де не кажется совершенно невозможным в свете других данных. Во всяком слу­чае, летопись сообщает именно о таком факте несколько позднее: в статье 6655

263 Шахматов А. А. Повесть временных лет... С. 906. В более раннем «Обозрении рус­ских летописных сводов XIV-XVI вв.» он только указывал, что эти слова были поздней правкой по «Владимирскому полихрону», не связывая их с редакциями «Повести времен­ных лет» (Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV-XVI вв. // Шахма­тов А. А. Разыскания... С. 601-602).

264 Лихачев Д. С. Русские летописи... С. 102-103.

265 РорреА. Opowiesc latopisarska о wyprawie «na Grekow» w r. 1043 // Slavia Orientalis, 16,1967, z. 4, s. 354, 356-357 (частично опубликовано на русском языке: Поппэ А. К чтению одного места в «Повести временных лет» // ТОДРЛ. Т. XXIV. Л., 1969. С. 54-57).

266 Словарь древнерусского языка... Т. IV. С. 195.

267 Впервые эта мысль была мельком высказана еще митрополитом Евгением (Болхо-витиновым): Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина Греко-российской церкви. Изд. 2-е. Т. И. СПб., 1827. С. 91.

230

П. С. Стефанович

(1147) г. сообщается о боярине Святослава Ольговича, что он умер во время похо­да: «и ту преставися добрый старечь Петръ Ильичь, иже 6fe отца его мужь, уже бо от старости не можаше ни на конь веЬсти, 6Ъ ему лЪт 90» 268. Правда, старость боярина отмечается здесь как нечто исключительное, и указывается к тому же, что она не позволяла ему даже сесть на коня, то есть полноценно исполнять службу, по крайней мере военную, он уже не мог. В этом сообщении обращает на себя внимание характеристика Петра Ильича как «доброго старца» — очевидно, эти слова не обязательно должны были иметь в виду именно «калугера»-монаха.

По-видимому, в конечном счете решающими в вопросе о Янях в этом извес­тии должны стать текстологические аргументы относительно подлинности того пояснения, которое содержится в исправлениях и маргиналиях Ипатьевского спи­ска и в летописях, отразивших «Новгородско-Софийский свод».

Не имея твердой уверенности в этом вопросе, трудно настаивать на том, что Янь Вышатич и Путята приходились братьями друг другу, хотя теоретически можно предположить, что даже если информация об участии Яня в походе 1106 г. неверна, тем не менее тот факт, что Путята был его братом, достоверен. Так или иначе, признание родственных отношений между этими двумя лицами ни в чем не противоречит тем данным, которые летопись сообщает о них. О Путяте известно, что он был «мужем» и воеводой у Святополка Изяславича в 1099269, 1100 и 1104 гг., а на момент смерти последнего (1113 г.) был киевским тысяцким и имел двор в Киеве270. При признании родственной связи Яня и Путяты выходит, что должность киевского тысяцкого последовательно держали лица одной семьи.

Наименее надежным представляется другое отождествление, распространен­ное в историографии: Яня, сына Вышаты, с боярином Иоанном, отцом Варлаама, игумена киевского Дмитриевского монастыря. Нестор в «Житии Феодосия», кра­сочно описывая историю пострижения Варлаама в Печерском монастыре (кото­рое, видимо, произошло в начале 1060-х гг.), называет этого Иоанна «первым» боярином князя Изяслава271. Идентификация этих двух лиц была произведена публикаторами печатного Патерика 1661 г. Это издание, как известно, готовилось радением Иннокентия Гизеля в Киево-Печерском монастыре, где интересовались и ранним русским летописанием. Публикаторы, по всей видимости, обратили вни­мание на данные в Патерике и в летописи, свидетельствующие о близости Яня Вышатича Феодосию и Печерскому монастырю, и, с другой стороны, сопоставили летописные упоминания Яня (можно сказать, обильные по сравнению с единич­ными упоминаниями других бояр) с замечанием, что отец Варлаама был «пер­вый» при дворе Изяслава. Кроме того, на публикаторов должно было оказать влияние первое печатное издание Патерика Сильвестра Коссова, где хотя и не бы-

268 ПСРЛ. Т. И. Стб. 340.

269 ПСРЛ. Т. I. Стб. 272. Это сообщение содержится в «Повести об ослеплении Василь­ка Теребовльского» в статье под 6605 (1097) г., хотя на самом деле описанные в нем собы­тия относятся к 1099 г.

270 ПСРЛ. Т. I. Стб. 274, 280; Т. 2. Стб. 275-276.

271 «Иже 6Ъ прьвыи у князя въ болярЪхъ имьньмь Иоан» (Успенский сборник... С. 83).

Князъ и бояре: клятва верности и право отъезда

231

ло еще этой идентификации, но во всех случаях имя «Иоаннъ» передавалось как «Jan» 272. Естественно, на Украине в XVII в. было само собой разумеющимся, что формы «Янь» и «Иоаннъ» представляют собой вариации одного и того же имени. В итоге был сделан вывод, что Янь и был отцом Варлаама273. Удивительно, на­сколько популярной и живучей среди историков оказалась эта мысль, для кото­рой, на самом деле, аутентичные источники не дают ровно никаких оснований 274. В этих источниках нет и намека на связь Яня с Варлаамом или с Дмитриевским монастырем, а рассказ «Жития Феодосия» о появлении Варлаама в монастыре специально подчеркивает недовольство его родителей пострижением их сына и их враждебность по отношению к печерским старцам и не говорит — хотя это было бы вполне уместно, — что позднее эта враждебность сменилась доброжелательно­стью. В то же время в летописи фигурируют и другие лица, вполне подходящие для отождествления с боярином Иоанном, упомянутым в «Житии»: например, воевода Ярослава Иван Творимирич (участник похода 1043 г.) или Иван Жиро-славич, погибший в битве на Сожице (1078 г.) 275.

Нельзя также не обратить внимания на то, что Янь Вышатич ни в летописи, ни в «Сказании о перенесении мощей Феодосия» не называется Иоанном или Иваном, а в известии 6614 г. «Янь» и «Иванко» приводятся рядом друг с другом как два разных имени. Более того, в Лаврентьевской и в большинстве случаев в Ипатьевской летописях имя боярина последовательно передается с мягкой «н» (Янь, Янев, Яневая и т. п.)276. Если считать, что это имя было формой христиан-

272 Патерикоп abo Zyvoty ss. oycow pieczarskich... przez Silvestra Kossowa, w Kiiowie 1635. Str. 38, 72, 87, 89,109.

273 «Блаженный сей Варлаам, иже бысть от благородных и христолюбивых родителей рожден, сын Иоанна перваго в Болярех Князя Изяслава и матере Марии, внук Вышаты славнаго и храбраго, правнук Острамира воеводовый...» (Патерик, или Отечник Печер-ский..., повелением Иннокентия Гизеля исправлен и типом изображен. Киево-Печерская Лавра, 1661. Л. 132). Как видно, был сделан и другой вывод, а именно, что Янь был не только сыном Вышаты, но и внуком Остромира. Основой послужили летописные данные. В Патерик был даже помещен летописный некролог Яню с соответствующими добавлениями об Остромире и пр. (Там же. Л. 91 об.). Этим было положено начало конструкции боярской династии семи поколений. Отмечу еще, что вслед поздней рукописной традиции было при­нято ошибочное чтение в одном месте Жития Феодосия с мнимым указанием на Иоанна / Яня. В Житии рассказывается о пожертвовании одним боярином трех возов хлеба и всяче­ской снеди в Печерский монастырь. В оригинале сказано, что это сделал «прЪже реченыи онъ боляринъ» — то есть «оный, тот боярин» (имелся в виду, видимо, незадолго до того упомянутый боярин Климент) (Успенский сборник... С. 109), а позднее эти слова были по­няты как указание на боярина Иоанна: «прежереченныи Иоанъ боляринъ...» (Патерик Ки­евского Печерского монастыря. С. 41; Патерикоп abo Zyvoty... Str. 38; Патерик, или Отеч­ник... Л. 69).

274 См., например, помимо указанных работ Погодина и Прозоровского: Карам­зин Я. М. Указ. соч. Т. П. С. 244; Бутков П. Г. Оборона летописи Русской, Несторовой, от навета скептиков. СПб., 1840. С. 203, 417; Кучкин В. А. Указ. соч. С. 64.

275 ПСРЛ. Т. I. Стб. 154, 200.

276 На это обстоятельство внимание обратил А. Поппэ (устное сообщение).

232

П. С. Стефанович

ского (еврейского по происхождению) имени Иоаннъ, то на конце его следовало бы ожидать букву «ер» (ъ)277. Возможно, это говорит о том, что эти имена вообще никак не связаны. Оставляя решение этой проблемы лингвистам и специалистам по ономастике, замечу только, что, как показывают специальные исследования, ряд коротких (односложных) древнерусских имен, оканчивающихся на «ер» или «ерь», представляли собой первые части древних славянских двусоставных имен278. Если, например, Хотъ возводится к первоначальному Хотъмыслъ или Хотымыръ, то нельзя ли возвести Янь к Яныслав или чему-то подобному279? Как бы то ни было с происхождением имени, отождествление бояр Яня Вышатича и Ио­анна, отца Варлаама, нельзя признать убедительным2^.

Обобщение тех данных о Яне, сыне Вышаты, которые представляются более или менее достоверными, приводит к выводу, что на протяжении своей карьеры он служил по крайней мере трем князьям: Святославу и Всеволоду Ярославичам и Святополку Изяславичу, причем именно в то время, когда они правили в Киеве. Выходит, князья в Киеве менялись, а боярин там оставался, переходя из дружины одного князя в дружину другого. Нет достоверных сведений, служил ли он Изя-славу (правившему в Киеве в 1054-1068,1069-1073 и 1077-1078 гг.), но это пред­ставляется вполне вероятным, тем более что отец Яня Вышата служил Ярославу, а значит, его сын, оставаясь в родном городе, скорее всего должен был продолжить службу у старшего сына Ярослава, занявшего после смерти князя Киев (напомню, что в 1054 г. Яню было 37 лет). Можно допустить, что Янь с самого начала попал в дружину Святослава Ярославича, но сохранял связи с Киевом и, оказавшись в го­роде со Святославом (весна 1073 г.), так и осел там. Но это допущение плохо вя­жется с сообщением Нестора, что Янь с женой Марией тесно и, видимо, в течение долгого времени общались с Феодосием, который умер уже в мае 1074 г.

277 Стяжение «иоа» в «я» находит аналогии: например, др.-русс. Янъка из Иоанна или Яким из Иоаким (см., например: ПСРЛ. Т. III: Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / Репринт изд. 1950 г. с приложениями. М., 2000. Издатель А. Кошелев. Указатель личных имен, с. 645-646, особенно примечание А. А. Гиппиуса на с. 646).

278 Гинкен Г. Г. Древнейшие русские двуосновные личные имена и их уменьшитель­ные // Живая старина. Год 3-й. Вып. IV. СПб., 1893. С. 450-454.

279 Имя Янислав (lanislaus) известно в польских источниках с начала XIV в. (Slownik staropolskich nazw osobowych. T. II. Wrodaw etc. 1968. S. 403-409, 418; Slownik etymologic-zno-motywacyjny staropolskich nazw osobowych. Cz. 2: Nazwy osobowe pochodzenia chrzescijanskiego. Krakow, 1995. S. 59-62). Это имя и еще ряд двусоставных имен с первой основой Ян существует в болгарском языке (Ковачев Я. Честотно-этимологичен речник на личните имена в съвременната българска антропонимия. Вел. Търново, 1995. С. 577-579). Однако авторы словарей связывают все эти имена с христианским Иоанн.

280 В литературе встречаются и другие идентификации и «увязки» Яня Вышатича с ли­цами, известными из истории домонгольской Руси. Например, до сих пор имеет сторонни­ков давняя догадка А. Ф. Вельтмана, что Янь — это поэт Боян из «Слова о полку Игореве» (Велътман А. Ф. Упоминаемый «бо Янъ» в «Слове о полку Игореве» есть старец Ян, упоми­наемый Нестором// Москвитянин. 1842. № 1; ПодлипчукЮ. В. «Слово о полку Игореве»: научный перевод и комментарии. М., 2004. С. 294-295). Такого рода гипотезы имеют под собой слишком мало реальных оснований, чтобы их всерьез обсуждать.

И N

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

233

Каким именно образом происходили перемены в службе Яня и оформлялись его «переходы», судить нельзя. Тот факт, что Яню удалось сохранить одно из вид­ных мест в киевской элите в течение правления по крайней мере трех князей, можно объяснить только тем, что смены на киевском престоле происходили каж­дый раз (не считая вокняжения в 1068 г. Всеслава полоцкого) без военных дейст­вий, а в большинстве случаев по соглашению Ярославичей или их детей, и при этом киевские «мужи» переходили, так сказать, по наследству от отца к сыну, от брата к брату или от дяди к племяннику. В этом плане очень показательны упоми­нания летописи в двух статьях 1090-х гг. о том, что у внуков Ярослава служили бояре Ярославичей, причем в одном случае как раз в связи с Янем. Под 6601 (1093) г. рассказывается, как Святополк Изяславич, недавно вокняжившийся в Киеве после смерти Всеволода, допустил ряд ошибок в отношениях с половцами. Начал он с того, что заточил половецких послов, «не здумавъ с болшею дружиною отнею и строя своего, но свЪтъ створи с пришедшими с нимъ». Святополк, таким образом, советовался с теми боярами, которые пришли с ним из Турова (где он сидел до прихода в Киев), а не с боярами его отца Изяслава и его дяди Всеволода, которые, выходит, остались в Киеве и вошли в дружину Святополка. В этой же статье далее среди «смысленых мужей» этой «болшей дружины» упоминается как раз Янь Вышатич. Под 6604 (1096) г. передается призыв Святополка и Владимира Всеволодовича Мономаха, обращенный к их! двоюродному брату Олегу Святосла­вичу, положить «порядъ» «пред мужи отець нашихъ» — очевидно, у всех трех братьев в дружинах состояли бояре их отцов281.

Судьба Яня свидетельствует о крепости связей бояр с тем городом, где из по­коления в поколение осуществлялась их служба и частная деятельность и где нахо­дилась их собственность (ср. упоминание «дома» Яня в «Житии Феодосия»). Новым или традиционным было это явление, судить трудно. Как можно было заметить, некоторая связь с Киевом прослеживается в судьбе Свенельда; связь с Новгородом демонстрирует преемственность в исполнении должности тамошнего посадника от Добрыни к его сыну Константину. Однако фиксируются и смены «дислокации» бо­яр (Порей и Вышата, сын Остромира). Делать какие-либо выводы о «роде» Яня в настоящее время трудно. Его генеалогическое «древо» в том виде, в каком оно бы­ло представлено выше, является гипотетической конструкцией, построенной с по­мощью ряда малообоснованных допущений и предположений. Достоверными можно признать только родственные отношения между: 1) Свенельдом, Лютом и Мистишей, 2) Добрыней и Константином, 3) Остромиром и Вышатой, бежавшим в 1064 г. в Тмутаракань, 4) Вышатой, участником похода 1043 г., и Янем, связанным с Киево-Печерским монастырем, а также, вероятно, Путятой, киевским тысяцким в 1113 г. Возможными остаются отождествление Вышаты, «отца Яня», и Вышаты, «сына Остромиря», и, вследствие этого, родство между Остромиром и Янем.

Более достоверной выглядит другая родословная — та, о которой сообщается в Киево-Печерском патерике в рассказе о строительстве Успенской церкви в Пе-черском монастыре, по-видимому принадлежащем перу епископа Симона (начало

281 ПСРЛ. Т. I. Стб. 218, 229-230.

234

Я. С. Стефанович

XIII в.). Здесь говорится об особенной «любви к святому тому месту» варяга Ши-мона, который был сыном некоего Африкана и племянником Якуна — варяга, ко­торый, согласно «Повести временных лет», участвовал в Лиственской битве (1024г.) на стороне Ярослава282. Шимон, изгнанный из родной земли, тоже при­шел к Ярославу, который «его же приимъ въ чести имяше и дасть его сынови сво­ему Всеволоду, да будет старей у него». Когда точно это произошло, неизвестно, но в Патерике рассказывается, что Шимон, будучи в дружине Всеволода, участво­вал в битве на Альте (1068 г.). Сын Шимона Георгий служил Владимиру Монома­ху и был «послан» им в Суздальскую землю, причем князь «дасть же ему на руцЬ и сына своего Георгия», то есть Юрия Владимировича «Долгорукого»; «по лЪтех же мнозЪх с-ЬдЪ Георгий Владимеровичъ въ КиевЬ, — продолжает далее автор пате-рикового рассказа, имея в виду княжение Юрия в Киеве (1149-1151, 1154-1157 гг.), — тысяцькому жъ своему Георгиеви, яко отцу, предасть землю Суждаль-скую»283. Отдельный рассказ посвящен еще «окованию» раки Феодосия на сред­ства Георгия, причем упоминаются и другие его пожертвования в монастырь и даже приводится текст вкладной грамоты («епистольи») тысяцкого 284. в конце этого рассказа епископ Симон замечает, что «правнуци» тысяцкого «любовь им^ють къ святому Дмитрею, ту бо имЪють мЬсто свое въ немь», подразумевая, видимо, Дмитриевскую церковь в Суздале, бывшую, вероятно, подворьем Киево-Печерского монастыря 285.

В этом случае видна не только преемственность боярской службы, но выясня­ется также, что бояре могут оказаться в дружине князя-сына по приказу князя-отца: так, Ярослав «дасть» Шимона в дружину своему (не старшему) сыну Всево­лоду, а Владимир Всеволодович послал Георгия Шимоновича с Юрием, также не старшим среди его сыновей. Очевидно, не было жестких правил относительно то­го, в дружине которого из сыновей правящего (или умершего) князя могли ока­заться его бояре.

Рассмотрим данные «Повести временных лет» и современных ей источников о других лицах, принадлежащих к боярско-дружинным кругам, которые сами или представители родов которых служили разным князьям или же, напротив, соблю­дали преемственность в службе.

282 ПСРЛ. Т. I. Стб. 148.

283 Патерик Киевского Печерского монастыря. С. 3, 5.

284 Там же. С. 62-64. В «епистольи» Георгий рассказывает о чуде, которому он был свидетелем, когда приходил во время конфликта Юрия суздальского с Изяславом Мстисла-вичем к Киеву «с половьци», имея в виду, по-видимому, поход Юрия 1149 г. Данные Пате­рика подтверждаются, в частности, известием Ипатьевской летописи под 6638 (ИЗО) г.: «Георгии ростовьскыи (ХП добавляют: Шимонович. — П. С.) и тысячкой окова гробъ Фе-досьевъ игумена Печерьскаго...» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 293).

285 Там же. С. 64. Есть и другие, правда, менее надежные данные, которые позволяют думать, что «правнуци» Георгия осели в Суздальской земле и, может быть, даже имели от­ношение к известному московскому боярскому роду Вельяминовых, см.: Воронцов-Вельяминов Б. А. К истории ростово-суздальских и московских тысяцких // История и ге­неалогия. М., 1977.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

235

«Повести» известен Ратибор как посадник князя Всеволода в Тмутаракани (в 1079-1081 гг., когда Всеволод сидел в Киеве), а затем соратник Владимира, сына Всеволода, в Переяславле (1095 г.) и его доверенное лицо на съезде в Уветичах (1100 г.) 286. в Русской Правде пространной редакции Ратибор выступает как ты­сяцкий Владимира Всеволодича Мономаха, вокняжившегося в Киеве, при приня­тии «Устава о резах» (1113 г.) (см. ниже). Известны его сыновья: Ольбег, который был вместе с отцом в 1095 г.287, и Фома (не исключено, впрочем, что это два име­ни одного лица). Фома Ратиборич в 1116 г. предпринял поход на Дунай с сыном Владимира Вячеславом, а в 1121 г. был посадником в Червене, когда город пытал­ся взять Ярослав Святополчич с поляками288. Так как Нервен входил во Владими-ро-Волынское княжество, а в это время там княжил Андрей, другой сын Монома­ха, надо заключить, что Фома посадничал в этом городе от имени Андрея. Эта «династия» демонстрирует прямую зависимость от тех князей, кому служили ее представители: Ратибор перемещается из Киева в Переяславль и снова в Киев вме­сте с князем-отцом (Всеволодом) и князем — старшим сыном (Мономахом), а Фома Ратиборич служит младшим сыновьям последнего (весьма вероятно, что Фома был боярином Мономаха, который посылал его в разные места как опытно­го воеводу с молодыми княжичами).

Известно несколько печатей с надписью «от Ратибора» и изображением на другой стороне св. Климента. Печати приписываются боярину Всеволода и Вла­димира на основании их «хронологической последовательности в сочетании с то­пографией их находок» (скорее всего, Ратибор ими запечатывал свою корреспон­денцию). Сомнительным выглядит, правда, отождествление, которое В.Л.Янин предлагает, отталкиваясь от изображения св. Климента. Ратибор, по его мнению, это одно лицо с боярином князя Изяслава Климентом, о котором рассказывается в «Житии Феодосия» как о духовном сыне Феодосия и вкладчике Печерского мона­стыря289. Никаких оснований для этой-идентификации нет (например, указаний в житии о связи Климента с Переяславлем или свидетельств в летописи о связи Ра­тибора или его сыновей с Печерским монастырем и т. п.), кроме совпадения имен. Но одного этого совпадения недостаточно для достоверного заключения, тем бо­лее что позднейшие списки «Жития Феодосия» в составе Киево-Печерского па­терика называют совсем другое мирское имя Климента, почитателя Феодосия, — Здеслав Ггеуевич 29°.

Более или менее надежно восстанавливаются несколько поколений потомства братьев Чудина и Тукы291. В «Повести временных лет» Чудин упоминается как

286 ПСРЛ. Т. I. Стб. 204, 227-228, 274.

287 ПСРЛ. Т. I. Стб. 228. Ипат. дает его имя как «Ельб'Ьхъ», а Хлеб, и Погод, списки — «ЕлбЪгъ» (ПСРЛ. Т. И. Стб. 218).

288 ПСРЛ. Т. И. Стб. 284, 286.

289 Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X-XV вв. Т. 1. М., 1970. С. 60-64.

290 «Ггеуевичь Здеславъ — сице бо прежде имя ему» (Патерик Киевского Печерского монастыря. С. 39; ср.: Успенский сборник... С. 105).

291 Впервые замечены Погодиным: Погодин М. П. О наследственности древних санов... С. 78.

236

П. С. Стефанович

владелец двора в Киеве, который послужил топографическим ориентиром лето­писцу-автору рассказа о мести Ольги древлянам (писавшему, видимо, в конце XI в.), а также как боярин, который «держа» Вышгород в 1072г. (тогда, когда в Киеве княжил Изяслав)292. Он же фигурирует среди тех бояр, которые вместе с тремя Ярославичами (Изяславом, Святославом и Всеволодом) — очевидно, в ка­честве их доверенных лиц — принимали дополнения к Русской Правде (так назы­ваемая Правда Ярославичей или «Домениальный устав»). После статьи 18 Крат­кой редакции Русской Правды в заголовке следующего раздела князья с боярами перечислены следующим образом: «Правда уставлена Руськои земли егда ся съво-купилъ Изяславъ Всеволодъ Святославъ Коснячко ПеренЬгъ Микыфоръ Кыянинъ Чюдинъ Микула» 293.

В литературе нет согласия относительно того, когда и где именно собирались Ярославичи для издания законов (есть даже мнение, что было два законодатель­ных съезда братьев). Более распространенным и, с моей точки зрения, более убе­дительным является мнение, что они собирались после смерти Ярослава в правле­ние Изяслава, скорее всего, в 1072 г. в Вышгороде (когда они оказались там в связи с перенесением мощей Бориса и Глеба)294. Принимая это мнение и учиты­вая, что Коснячко и Никифор упоминаются в летописи как киевские бояре295, на­до рассматривать появление имени Чудина в перечислении бояр как вполне есте­ственное (в качестве вышегородского посадника). Не совсем ясно, следует ли из этого перечисления (процитированного намеренно без орфографических знаков) заключить, что Чудин и Микула — это разные лица, или же — это один человек, поименованный его мирским и христианским именами. Более вероятным выгля­дит все-таки первый вариант прочтения, на котором настаивал М. Н. Тихомиров и в пользу которого позднее М. Б. Свердлов привел некоторые дополнительные ар­гументы296. Правда, А. А. Медынцева принимает второй вариант297, и отождеств­ление Чудина и Микулы позволяет ей идентифицировать принадлежность надпи-

292 ПСРЛ. Т. I. Стб. 55,182.

293 Правда Русская. Т. I: тексты. М.; Л., 1940. С. 71, 398.

294 Тихомиров М. Я. Исследование о Русской Правде: происхождение текстов. М.; Л., 1941. С. 47, 63-65, 75, 78,198; ср.: Свердлов М. Б. От Закона Русского к Русской Правде. М., 1988. С. 21-30; Зимин А. А. Правда Русская. М., 1999. С. 123,193-195.

295 Коснячко в 1068 г. был воеводой Изяслава. Двор Никифора в Киеве указан, как и двор Чудина, топографическим ориентиром в рассказе о местях Ольги (ПСРЛ. Т. I. Стб. 55, 171). О Перенеге данных нет.

296 Тихомиров М. Я. Исследование о Русской Правде... С. 63-65; Свердлов М. Б. От За­кона Русского к Русской Правде. С. 22-23. Тихомиров отождествлял Микулу с вышегород­ским огородником Жданом, известным из «Сказания чудес Романа и Давыда»: «стар-виши-на огородьникомъ, зовом же бяше Жьданъ по мирьскууму, а въ хрыцении Никола» (Успенский сборник... С. 63).

297 Его считал правильным и А. А. Зимин, который относил заголовок Правды Яросла­вичей в Краткой редакции к первому съезду Ярославичей при жизни Ярослава, а к 1072 г. относил только постановление Ярославичей об отмене кровной мести, которое сопровож­дается другим заголовком в Пространной редакции (Зимин А. А. Указ. соч. С. 123, 193). Построения Зимина явно искусственны и базируются на целом ряде натяжек.

Князъ и бояре: клятва верности и право отъезда

237

си на лестнице или хорах новгородского Софийского собора, автор которой обра­щался к святой Софии, как считает исследовательница, 1 ноября 1052 г. и просил помиловать некоего «Нико[ло]у пр(и)шълъца ис Кы(е)ва града [от с](в)оего кън(я)зя гЬ(р)ослава». По мнению А. А. Медынцевой, этим «пришлецом» был Чу-дин, которого послал управлять Новгородом Ярослав после смерти своего сына Владимира298. Хотя датировка надписи и указание тех причин, по которым она могла быть составлена, выглядят достаточно убедительно, идентификация Ни­колы именно с Чудином не может быть доказана хотя бы просто потому, что мы знаем слишком мало бояр середины — второй половины XI в. по именам и, осо­бенно, по их христианским именам. Отождествления такого рода всегда будут ги­потетичны.

Согласно «Повести временных лет», братом Чудина был Тукы. Он упоминает­ся в рассказе о восстании в Киеве в 1068 г., когда после поражения от половцев туда прибежали Изяслав и Всеволод. Рассказав о вече, созванном киевлянами, ле­тописец описывает, что происходило на «княже дворе»: «Изяславу же сЪдящю на сЬнехъ с дружиною своею, начаша прЬтися со княземъ стояще долЪ, князю же из оконця зрящю и дружин'Ь стоящю у князя, реч(е) Тукы, брать Чюдинъ, Изясла­ву...» и т. д.2". Хотя С. М. Соловьев допускал, что Тукы мог принадлежать к дру­жине прибежавшего в Киев Всеволода зоо, упоминание в процитированных словах летописи «своей дружины» при Изяславе однозначно указывает на Тукы как на дружинника старшего Ярославича.

Второй раз в «Повести» Тукы отмечен в числе погибших в битве на Сожице (1078 г.), где встретились полки Всеволода, вышедшего из Чернигова, с одной стороны, и Олега Святославича и Бориса Вячеславича, шедшими с половцами из Тмутаракани, — с другой301. Поражение в битве потерпел Всеволод, и, видимо, следует полагать, что Тукы был именно в дружине Всеволода. Таким образом, в то время, как тот князь, в дружине которого Тукы состоял десять лет назад, был еще жив, боярин оказывается на службе у его брата. Когда и при каких обстоятельст­вах произошел этот «переход», можно только гадать; возможно, это случилось тогда, когда Изяслав уходил в Польшу (в 1069 и 1073гг.), а может быть, и в 1077 г., когда Всеволод в течение нескольких месяцев по смерти Святослава и до прихода из-за рубежа Изяслава сидел в Киеве302. Однако важно отметить сам факт «перехода», сопоставимого с бегством Вышаты, сына Остромира, в Тмутаракань.

В составе Пространной редакции Русской Правды присутствует так называе­мый «Устав о резах», принятие которого приписывается Владимиру Мономаху и который вводится следующим заголовком: «ВолодимЪръ Всеволодичь по Свято-полц'Ь созва дружину свою на Берестов^мь, Ратибора киевьского тысячьского,

298 Медынцева А. А. Древнерусские надписи новгородского Софийского собора: XI-XIV века. М., 1978. С. 114-124. 299ПСРЛ.Т. I. Стб. 171.

300 Соловьев С. М. Указ. соч. // Соловьев С. М. Сочинения. Кн. I. С. 359.

301 ПСРЛ. Т. I. Стб. 200.

302 ПСРЛ. Т. I. Стб. 199.

238

П. С. Стефанович

Прокопью б'Ьлогородьского тысячьского, Станислава переяславьского тысячьско-го, Нажира, Мирослава, Иванка Чюдиновича, Олгова мужа, и уставили до третья-го pfesa» и т. д. зоз Список бояр упоминает, помимо уже знакомого нам Ратибора (см. выше), некоего Иванка Чудиновича, которого хотелось бы связать с Чудином, боярином Изяслава. Правда, это упоминание, а следовательно и сближение Иван­ка и Чудина, требует некоторых объяснений. Дело в том, что не очень понятно, как Иванко, «Ольгов муж», то есть боярин князя Олега Святославича (другого князя с именем Олег не известно во времена Мономаха), мог оказаться в составе этого «законодательного собрания» Владимира с «дружиной своей», то есть боя­рами, которые служили Мономаху. Некоторые исследователи допускают, что Иванко в момент принятия «устава о резах» состоял на самом деле в дружине Вла­димира, но был поименован «мужем» Олега потому, что служил тому ранее304. Такое допущение предполагает, что Иванко перешел к Владимиру, выступающему в заголовке «Устава» киевским князем, после смерти Олега 1 августа 1115г. Но тогда ко времени после 1 августа 1115 г. надо относить и съезд «дружины». Между тем, принятие «Устава» вполне обоснованно связывается с более ранним време­нем, а именно с киевским восстанием после смерти Святополка, которое прекра­тилось с вокняжением в Киеве Владимира (апрель-май 1113 г.) и которое и при­вело к урегулированию процентных ставок («резов»)305. В этом случае надо понимать указание на связь Иванка с Олегом прямо, то есть как на действитель­ные в тот момент служебные отношения, и искать объяснение тому, почему «Оль­гов муж» оказался на собрании дружины Мономаха. Объяснить это можно, если принять предположение В. А. Кучкина, что последние годы перед смертью Олег княжил в Вышгороде и рассматривался как следующий после Владимира претен­дент на киевский «стол» зоб. в самом деле, Мономах вел тогда согласованную по­литику с Олегом и Давыдом Святославичами, и посылка старшим из братьев, си­девшим в Вышгороде, своего представителя в Берестово для принятия мер по умиротворению Киевской земли, выглядит вполне естественно. Не менее естест­венной в этом случае является и связь Иванка, представлявшего вышегородского князя, с Чудином, посадничавшим в Вышгороде в свое время от имени Изяслава Ярославича. Нет возможности судить, каким именно образом получилось так, что сын боярина, состоявшего в дружине Изяслава, и племянник боярина, перешедше­го в дружину Всеволода, оказался на службе сына Святослава, третьего Ярослави­ча. Но в принципе ничего удивительного в этом нет, поскольку каждый из «три­умвиров» успел посидеть в Киеве, а связь бояр с определенным городом была в то время, как мы видели на примере Яня Вышатича, нормальным явлением.

Имена других бояр в заголовке «Устава о резах», к сожалению, трудно увязать с именами, упоминаемыми в летописи. Некоторые основания для «увязки» есть

303 Правда Русская... С. 110, 424-425.

304 См., например: Свердлов М. Б. Генеалогия в изучении класса феодалов... С. 227.

305 См., например: Тихомиров М. Н. Исследование о Русской Правде... С. 209.

306 Кучкин В. А. Формирование и развитие государственной территории восточных славян в IX-XIII веках // ОИ. 2003. № 3. С. 75.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

239

только в отношении Станислава, переяславского тысяцкого. В летописном расска­зе о распре в 1135 г. «Володимиричей», то есть сыновей Владимира Мономаха, во главе с Ярополком киевским и «Ольговичей», то есть сыновей Олега Святослави­ча, говорится о многих «боярах киевских», которых Ольговичи «изъимаша» в битве на Супое. Сказано, что среди прочих взяли в плен и «Станислава Доброго Тудъковича» или, по Хлебниковскому списку, — «Туковича»307. Поскольку имя Тудъко в Древней Руси не зафиксировано308, а Хлебниковский список дает и дру­гие уникальные чтения, которые не обязательно могут быть ошибочными, можно признать этого киевского боярина сыном Тукы309. Тогда он оказывается двою­родным братом Иванки Чудиновича, и этот факт позволяет думать, что два этих боярина неслучайно оказались вместе на съезде, принявшем «Устав о резах». Если в 1113 г. Станислав был в дружине Мономаха, то вполне естественно увидеть его в 1135 г. на службе у Ярополка, на тот момент старшего из сыновей Владимира. Признавая эту связь, следует констатировать, что сложности родственных отно­шений Рюриковичей проецировались на отношения служащей им знати: в данном случае мы видим, что двоюродные братья состояли на службе князей, которые хотя и приходились друг другу также двоюродными братьями, но стали основате­лями двух княжеских ветвей, борьба между которыми пройдет красной нитью че­рез дальнейшую историю домонгольской Руси.

Присутствие Станислава в дружине Мономаха выглядит логичным еще и по­тому, что его отец, Тукы, погиб, служа отцу Мономаха Всеволоду. В этом случае мы наблюдаем преемственность службы — от князя-отца к старшему княжичу. Опять есть некоторые, хотя и далеко не бесспорные, основания эту преемствен­ность продолжить дальше. Под 6656 (1148) г. сообщается, что в дружине сына Юрия Владимировича суздальского Глеба, которого отец послал в Южную Русь на помощь Ольговичам и который пытался вокняжиться в Переяславле Южном, был некий Станиславич. Тогда, в 1148 г., Глеб пытался взять Переяславль, где сидел в тот момент Мстислав, сын киевского князя Изяслава Мстиславича, уже во второй

307 т. ц, Стб. 298. В Лавр, также «Тудъковича», а Радз. и Акад. дают другие варианты: «Тютьковича» и «Тютыковича» (ПСРЛ. Т. I. Стб. 304). Текст Ипат. в этом известии перви­чен по сравнению с Лавр. (Насонов А. Я. История русского летописания... С. 88-89). В Мос­ковском летописном своде конца XV в. — «Дутковича» (ПСРЛ. Т. XXV. С. 33).

308 Тупиков Н. М. Словарь древнерусских собственных имен. С приложениями. М., 2005. С. 460; ср. с. 846-847 (1-е изд.: СПб., 1903). В Лавр, и Ипат. в списке русских послов русско-византийского договора 944г. упоминается «Кары Тудковъ» (ПСРЛ. Т. П. Стб. 46; Т. И. Стб. 35). Однако это, по всей видимости, ошибка, а правильным является чтение Радз. и Акад. «Студековъ», которое возводится к скандинавскому имени (см.: ТомсенВ. Указ, соч. С. 224). Имя Тукы также скандинавское по происхождению (см.: Там же. С. 225). Тео­ретически можно было бы предположить, что Тудъко — это гипокористика от Тудоръ (по­добно тому, как образовано Федко от Федор). Однако от этого имени, распространенного в Древней Руси, зафиксирована только одна уменьшительная форма — Тудоръко.

309 Таким же образом рассуждает П. В. Лукин: Лукин П. В. «Нам неволя: зажегше град свои, ступим в Гречьску землю». К интерпретации статьи Повести временных лет под 6577 г. // Rossica Antiqua. СПб., 2007. Т. 1. С. 245.

240

П. С. Стефанович

раз. В первый раз, еще в 1147г., Глеба звал туда один из его бояр, который го­ворил: «пойди Переяславлю, хотять тебе переяславци». Второй раз Глеб уже сам «свЬщався с переяславци». Оба раза Мстислав отстоял город, и во второй раз Глеб уже догадался, что его переяславцы «прельстили». Вторую атаку Глеба Мстислав отбил с «полком своимъ с переяславци»: они Глебову дружину, «пости-гаюче», «изоимаша, а другыя избиша, и Станиславич(а) ту яша и казниша казнью злою...»310.

Последнее замечание о казни дружинника «казнью злою» заставляет предпо­ложить, что с ним у Мстислава и переяславцев были какие-то свои особенные сче­ты. Легче всего объяснить их тем, что Станиславич происходил из Переяславля, но по каким-то причинам не поладил с Мстиславом и пытался привести в город Глеба Юрьевича (Глеб, как внук Мономаха, имел теоретически такие же права на Переяславль, что и его двоюродный брат Изяслав Мстиславич, — для них это бы­ла общая «отчина»). В этом случае обнаруживается связь между этим Станисла-вичем и тем Станиславом, который был когда-то переяславским тысяцким. Таким образом, оставляя под вопросом связь Тукы и Станислава, гипотетически можно восстановить историю службы трех поколений бояр четырем поколениям князей: Тукы — Всеволоду, Станислав — Владимиру и Ярополку, Станиславич — Глебу Юрьевичу. Причем два младших поколения этого боярского рода, связь которых между собой как раз более вероятна, обнаруживают тяготение к одному городу — Переяславлю. Последний представитель рода завершил собственную (и, видимо, родовую) служебную карьеру крайне неудачно: его стремление сместить со «сто­ла» в родном городе одного князя и посадить другого было расценено, очевидно, как измена, и за это его постигло суровое наказание.

Возвращаясь к списку бояр Пространной редакции Русской Правды, отмечу, что в литературе делались попытки либо идентифицировать некоторых лиц, упо­мянутых позднее в летописи, с Прокопием, Нажиром и Мирославом, указанными в этом списке, либо выявить их потомков. Например, было указано на упомина­ния в связи с событиями 1146 г. в Киеве (об этом см. ниже) Мирослава Андрееви­ча, Мирослава, Хилича внука, Гюргя Прокопьича и других бояр311. Указывалось и на позднее отмеченных Киевским сводом конца XII в. Жирослава Нажировича и Ивора Мирославича312. Возможности для такого рода идентификаций для време­ни с начала XII в. увеличиваются, поскольку возрастает объем и детальность ле­тописного текста, упоминается и больше имен, а с другой стороны, в XII в. с рос­том количества князей и княжеств растет количество дружин, а значит, и численность боярско-дружинной элиты. Например, в связи с теми же событиями княжеской борьбы за Киев в 1146-1147 гг. упоминается довольно много бояр, которых исследователи неоднократно пытались «увязать» с другими героями ле­тописи. Так, Василь Полочанин отождествлялся с Василем, действовавшим во время правления в Киеве Святополка Изяславича, а Жирослав Васильевич или

31° ПСРЛ. Т. П. Стб. 359-360, 363-364; ср.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 319.

311 ПСРЛ. Т. П. Стб. 321, 325, 327.

312 ПСРЛ. Т. II. Стб. 505, 619.

I

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

241

Гавриил Васильевич (упомянуты в 1158 г.) назывались его детьми313. Лазарю Са-ковскому находили сына в лице Андрея Лазаревича, показанного в той же статье 6654 (1146) г. погибшим при осаде Новгорода-Северского и т. д.314. Пытались так­же связать новгородских бояр, чьи сравнительно многочисленные имена приво­дятся в новгородских летописях с начала XII в., с участниками событий в Южной или Северо-Восточной Руси. Например, искали родственной связи между Зави-дом, боярином Владимира Мстиславича, упомянутым в 1167г., и Завидом Дмит­риевичем, новгородским посадником (1128г.)315; Жирослав, служивший Юрию Долгорукому в 1140-1150-х гг. (ср. ниже), отождествлялся с новгородским посад­ником Жирославом (1171 г.) и т. д.316.

Однако все эти сближения и идентификации более или менее гипотетичны, и на них сложно строить какие-либо доводы относительно преемственности в служ­бе бояр или же их переходов. К сожалению, такого рода «увязки» и отождествле­ния, предложенные историками XIX в., впервые пытавшимися обобщить каким-то образом эпизодические и разбросанные сведения о боярах летописей и других письменных памятников, в работах некоторых современных исследователей не были поставлены на более прочную основу. Так, М. Б. Свердлов, используя метод реконструкции генеалогий по «наличию традиционных имен в княжеских и бояр­ских семьях», пришел, например, к выводу о «существовании знатной семьи по­томков Ивана Творимирича, воеводы Ярослава Мудрого..., служившей киевским князьям на протяжении 130 лет»317. Единственным основанием для этого вывода послужило совпадение имен: в рассказе о походе 1043 г. (ср. выше) упомянут вое­вода Иван Творимирич, а в сообщении о взятии Киева в 1169 г. — некий Иванко Творимирич в дружине князя Мстислава Изяславича318. Не возражая в принципе против мысли о том, что в знатных родах могли использоваться одни и те же или похожие имена из поколения в поколение, думаю, тем не менее, что одного совпа­дения далеко не уникальных имен, разделенных периодом в 126 лет, недостаточно для генеалогической реконструкции.

Более вероятными, но всё же, с моей точки зрения, не полностью убедитель­ными выглядят сближения, предложенные недавно А. А. Гиппиусом. Отталкива­ясь от некоторых наблюдений над древнерусской антропонимикой и сопоставляя данные летописи с новгородскими берестяными грамотами и другими источника­ми, исследователь пытается обосновать мысль, высказанную впервые А. А. Мол­чановым, что целый ряд представителей новгородского боярства (и даже едва ли

313 ПСРЛ. Т. II. Стб. 247-248, 325, 497.

31«ПСРЛ. Т. П. Стб. 331.

31* ПСРЛ. Т. И. Стб. 536; НПЛ. С. 21-22.

316 См. прежде всего в работах М. П. Погодина, С. М. Соловьева и М. Б. Свердлова: По­годин М. П. О наследственности древних санов... С. 78-79, 94-95; Соловьев С. М. Указ, соч. // Соловьев С. М. Сочинения. Кн. I. С. 482-483; Свердлов М. Б. Генеалогия в изучении класса феодалов... С. 229-231.

317 Свердлов М. Б. Генеалогия в изучении класса феодалов... С. 229.

318 ПСРЛ. Т.Н. Стб. 544. Свердлов дает неправильную датировку события (1171г. вместо верного 1169 г., см.: Бережков И. Г. Указ. соч. С. 181).

242

П. С. Стефанович

не большинство посадников) XII — начала XIII в. происходили из одного рода, который основал швед Рёгнвальд Ульвссон, прибывший на Русь с Ингигерд, же­ной Ярослава Мудрого, и получивший в управление Ладогу319. Не буду разби­рать здесь довольно сложной конструкции, которую предлагает А. А. Гиппиус (и которую во многих частях он сам рассматривает пока скорее как гипотезу), по­скольку большая ее часть относится к Новгороду; коснусь только двух ее взаи­мосвязанных элементов, основанных на данных, происходящих из южнорусско­го летописания.

С одной стороны, исследователь развивает давнее предположение, основан­ное на совпадении имен, что Рагуил Добрынич, боярин Владимира Мстиславича (сына Мстислава Великого), упомянутый при описании перипетий княжеской борьбы за Киев в 1147 и 1167 гг., был сыном Добрыни Рагуиловича, указанного в новгородской дружине Мстислава Владимировича под 6604 (1096) г. 32о. По его мнению, Добрыня Рагуилович тождествен новгородскому посаднику Добрыне (1118 г.), а Рагуила Добрынича надо идентифицировать с ладожским посадником Рагуилом (1132 г.)321. С другой стороны, А. А. Гиппиус, исходя главным образом из сближения имен Рагуил и Рогволодз22, заключает, что Добрыня Рагуилович и известный новгородец Гюрята Роговин (трактуется как гипокористическая форма от Рогволодич), информатор составителя «Повести временных лет»323, приходи­лись друг другу братьями (и именно они и были прямыми потомками, возможно, сыновьями Рёгнвальда). Поскольку весьма вероятно, что Гюрята Рогович — это одно лицо с новгородским посадником начала XII в. Гюрятой, а этот Гюрята при­ходится отцом посаднику Мирославу Гюрятиничу (1126,1132-1136 гг.) и дедом — посаднику Якуну Мирославичу (впервые упоминается в 1137, последний раз — в 1176г.)324, то в таком случае в лице этих последних Рагуил Добрынич получает двоюродных брата и племянника. Не останавливаясь на этом и снова обращаясь к киевскому летописанию, А. А. Гиппиус находит и потомков Мирослава в уже упо­минавшихся списках бояр — участников киевских событий 1146 г., а именно в

319 Гиппиус А. А. Скандинавский след в истории новгородского боярства (в развитие гипотезы А. А. Молчанова о происхождении посадничьего рода Гюрятиничей-Рогови-чей) // Slavica Helsingiensia 27: The Slavicization of the Russian North. Mechanisms and Chro­nology, edited by Juhani Nuorluoto, Helsinki 2006. Выражаю признательность автору за пре­доставление текстов как этой, так и нижеуказанной статей.

320 ПСРЛ. Т. I. Стб. 238; Т. И. Стб. 349, 535-536; ср.: Свердлов М. Б. Генеалогия в изу­чении класса феодалов... С. 229 (автор приводит второе упоминание Рагуила опять с не­правильной датировкой: 1169 г. вместо верного 1167 г.).

321 НПЛ. С. 20, 23 (ср. с. 207). Гиппиус А. А. Рагоуилъ (страница из истории русского именослова) // Русистика. Славистика. Лингвистика. Festschrift fur Werner Lehfeldt zum 60. Geburtstag, hrsg. von S. Kempgen, U. Schweier, T. Berger, Munchen, 2003, c. 149,152.

322 Гиппиус А. А. Рагоуилъ... С. 150-152. Имя Рогволод, вслед Томсену (Томсен В. Нача­ло русского государства // Из истории русской культуры... С. 223), трактуется как славяни­зированная форма скандинавского Рёгнвальд (Rognvaldr).

323 ПСРЛ. Т. I. Стб. 234-235. 324НПЛ. С. 21,23-24,35.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

243

списке тех бояр, которые были в полку Игоря и Святослава Ольговичей и после проигранного сражения попали в плен к Изяславу Мстиславичу. Летописец (явно киевлянин), описывая победу Изяслава и въезд его в город, заключает указанием о пленении следующих бояр: «и бояры многы изоимаша: Данила Великаго и Гюр-гя Прокопьча, Ивора Гюргевич(а) Мирославля внука и инЪх изоимаша много в городЪ КиевЪ, и тако тЬхъ на искупЪ пустиша»325. Исследователь отмечает, что с лингвистической точки зрения «Мирославля внука» надо понимать скорее как двойственное число, и заключает, что речь идет о двух внуках Мирослава — Гюрги (Юрии) Прокопьиче и Иворе Гюргевиче (Юрьевиче) 326.

Вполне признавая обоснованность последнего заключения А. А. Гиппиуса, я, тем не менее, не уверен в прочности той цепочки, которая, по его мысли, должна связать Рагуила Добрынича и внуков Мирослава. Ряд сближений выглядит натя­нуто, а общая картина вызывает вопросы с исторической точки зрения. Начнем с того, что гипотетическим является отождествление Добрыни Рагуиловича и Доб-рыни, новгородского посадника: упоминания этих лиц разделены более чем два­дцатилетним промежутком, а имя Добрыня было в средневековой Руси распро­страненным327. Что касается Рагуила, то его связь с Новгородом была очень опосредованная — только через мать князя Владимира Мстиславича, чьим бояри­ном он выступает. Владимир Мстиславич был, видимо, единственным сыном от второго брака Мстислава с дочерью новгородского посадника Дмитра Завидича. Брак был заключен в 1122г., но Владимир родился только в 1132г.328, когда Мстислав уже семь лет сидел в Киеве и пятнадцать лет в Южной Руси. Причем в Новгороде Владимир никогда не правил. Во всяком случае, совершенно непонят­но, как в дружине Владимира мог оказаться тот Рагуил, который стал ладожским посадником в 1132г., то есть тогда, когда ни Мстислава, ни его жены давным-давно не было в Новгороде, а Владимир только родился.

Нет твердых оснований отождествлять Мирослава Гюрятинича, новгородско­го посадника, с тем Мирославом, внуки которого попались в 1146 г. в плен. В пер­вой половине XII в. известны и другие бояре под этим именем. Например, в той же летописной статье 6654 (1146) г., где упоминаются «Мирославля внука», это имя встречается еще дважды: сначала упоминается боярин Всеволода Мирослав Анд­реевич, а затем в полку Святослава Ольговича указывается Мирослав Хилич внук329. Возможно, речь идет здесь об одном лице, но едва ли к нему имеет какое-то отношение Мирослав, призванный Владимиром Мономахом для принятия «Ус-

325 ПСРЛ. Т. II. Стб. 327.

326 Гиппиус А. А. Скандинавский след... С. 98 и след.

327 Тупиков Я. М. Указ. соч. С. 185. В летописи упоминаются и другие Добрыни. С. М. Соловьев, например, находил отца Рагуилу Добрынину в лице Добрыни «мужа» Изяслава Мстиславича, упомянутого в 1147 г. (ПСРЛ. Т. I. Стб. 316); см.: Соловьев С. М. Указ. соч. // Соловьев С. М. Сочинения. Кн. I. С. 482. В. Л. Янин считает отождествление двух Добрынь «только очень предположительным» (Янин В. Л, Новгородские посадники. С. 92).

32« ПСРЛ. Т. И. Стб. 294. 329 ПСРЛ. Т. И. Стб. 321, 325.

244

Я. С. Стефанович

тава о резах» (см. выше) 33°. Мирославов в это время, таким образом, обнаружива­ется помимо посадника еще как минимум два331. Аргументом для связи внуков Мирослава с родом Рёгнвальда служат также их имена. А. А. Гиппиус обращает внимание на скандинавское происхождение имени одного из них — Ивор. Однако именно этого имени в Новгороде в XI-XII в. не упоминается 332, а вообще сканди­навских имен среди русских бояр было немало: достаточно указать хотя бы на Улеба, киевского тысяцкого, в той же самой летописной статье 6654 г. (см. о нём ниже). Что касается имен Юрий и Прокопий, то они, в самом деле, употреблялись в роду новгородского Мирослава: Гюрятой был отец Мирослава, а Прокопием звали брата Якуна Мирославича (упоминается однажды в 1141 г.333). Однако эти (хри­стианские) имена были в числе распространенных, и их совпадение вполне может оказаться случайным 334.

С исторической точки зрения дело тоже обстоит непросто. Уже говорилось, что трудно предполагать новгородское происхождение Рагуила Добрынича. Про­блематично выглядит и его родственная связь с внуками Мирослава. Эти послед­ние, как однозначно следует из приведенного сообщения статьи 6654г., состояли в дружине Игоря и Святослава Ольговичей, а Рагуил показан уже в следующем 6655 (1147) г. тысяцким Владимира Мстиславича 335. Выходит, что в 1146 г., когда Владимир Мстиславич помогал своему старшему брату Изяславу в борьбе с Оль-говичами, Рагуил должен был сражаться в 1146 г. против своих внучатых племян­ников. По разные стороны «баррикад» оказываются и Рагуил с Якуном Миросла-вичем, новгородским посадником: последний, как справедливо заметил А. А. Гиппиус, в начале 1140-х гг. придерживался прочерниговской ориентации, а первый, его предполагаемый двоюродный дядя, служил в это время Мономашичу. Чисто теоретически можно, конечно, предположить, что бояре-родственники ока­зались на службе враждующих князей (ср. выше о предполагаемых родственниках Иванке Чудиновиче и Станиславе Туковиче), но позволительно усомниться, что они вступили непосредственно в бой друг с другом.

330 М. П. Погодин связывал Ивора Гюргевича, которого он считал единственным вну­ком Мирослава (понимая «Мирославля внука» как единственное число), именно с этим Мирославом, а не с новгородским посадником (Погодин М. П. О наследственности древних санов... С. 78).

331 А. А. Гиппиус связывает также летописное сообщение о доставке на Русь доски от Гроба Господня по заказу некоего Мирослава («послалъ бо 6Ъ Мирославъ» — ПСРЛ. Т. II. Стб. 295) именно с новгородским посадником (Гиппиус А. А. Скандинавский след... С. 98). Но почему именно с ним? Не менее вероятно, что речь идет, например, о Мирославе, участ­нике съезда 1113 г.

332 Упоминается зато в 1181 г. некий Ивор Мирославич на службе черниговского кня­зя Святослава Всеволодича (ПСРЛ. Т. II. Стб. 619).

333 НПЛ. С. 26.

334 Не случайно М. П. Погодин находил отца Юрию Прокопьичу не в новгородском боярине, брате Якуна, а совсем в другом лице — в Прокопии, белгородском тысяцком, ука­занном в Русской Правде (Погодин М. П. О наследственности древних санов... С. 78).

335 ПСРЛ. Т. И. Стб. 349.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

245

Более убедительно выглядит мысль, что новгородцы могли оказаться в дру­жине Ольговичей, — ведь Святослав Ольгович несколько лет правил в Новгороде. Правда, обстоятельства ухода Святослава из Новгорода в 1141 г. заставляют ду­мать, что вряд ли эти люди были многочисленны и знатны: Святослав «бежа отаи» из Новгорода, остерегаясь ареста, а Якун с братом Прокопием, которые то­же пытались бежать, оказались в конце концов не с ним, а у Юрия в Суздале336. Кроме того, предположение об участии новгородских бояр, представлявших вы­дающийся род, в борьбе за Киев в 1146 г. не очень сочетается с тем, что сообщение Новгородской I летописи, посвященное специально битве Игоря и Изяслава и ут­верждению Изяслава в Киеве, о таком участии совершенно умалчивает (хотя, на­пример, о походе посадника Мирослава в Южную Русь в 1135 г. она рассказывает, и даже сравнительно подробно)337.

Таким образом, некоторые наблюдения А. А. Гиппиуса позволяют считать в принципе возможной связь внуков Мирослава, попавших в плен в Киеве в 1146 г. и отпущенных «на искупе», с новгородским посадничьим родом, который пред­ставлял Мирослав Гюрятинич. В пользу этой связи говорят имя одного из внуков и отчества обоих (а связать с Мирославом имена обоих позволяет наблюдение А. А. Гиппиуса об употреблении двойственного числа в сообщении), а также то, что Святослав Ольгович княжил в Новгороде за несколько лет до этого и посадни­ком при нем был Якун Мирославич. В то же время осторожней, мне кажется, было бы пока воздержаться от однозначных выводов по поводу «переходов» новгород­ских бояр между Новгородом и другими русскими землями и службы их князьям, не сидевшим в Новгороде. Вероятной остается связь Добрыни Рагуиловича, слу­жившего Мстиславу, и Рагуила Добрынича, боярина Владимира. В этом случае можно говорить о наследственности боярской службы по прямой линии от отца к сыну.

Далее, опираясь на существующие в историографии наблюдения, я выберу наиболее достоверные случаи перемены боярами князей и, с другой стороны, слу­чаи преемственности службы по летописям, продолжающим повествование «По­вести временных лет» в XII — начале XIII в.

Одна из самых известных боярских «генеалогий» домонгольского периода — это род Бориса Жидиславича, суздальского боярина. Борис Жидиславич упомина­ется как воевода Андрея Боголюбского в 1171-1174 гг. После смерти своего князя он, по-видимому, вместе со всей «дружиной» Ростово-Суздальской земли сделал выбор в пользу Ярополка и Мстислава Ростиславичей, которых поддержал Глеб рязанский. Во всяком случае, в сражении на реке Колакше в 1177 г., завершившем борьбу этих трех князей с Михаилом и Всеволодом Юрьевичами, в плен к Всево­лоду попал и Борис Жидиславич338. Предполагается, что сыном Бориса был Ми­хаил Борисович, служивший владимирскому великому князю Всеволоду (упоми-

336 НПЛ. С. 26.

337 НПЛ. С. 23, 27.

338 ПСРЛ. Т. I. Стб. 364-365, 384; Т. И. Стб. 543, 560, 565, 574. Никоновская летопись показывает Бориса тысяцким Мстислава Ростиславича в 1177 г. (ПСРЛ. Т. X. С. 5).

246

П. С. Стефанович

нается в Лаврентьевской летописи при описании событий в 1203 и 1207 гг.), а вну­ком — Роман Михайлович, тысяцкий во Владимире при Александре Ярославиче в 1252 г.339. Добавлю, что Михаил Борисович служил также Юрию Всеволодичу в 1215г. (упоминается в Московском своде конца XV в.), а сыном его можно счи­тать и Жирослава Михайловича, воеводу Юрия в 1237 г. 34о. Такая цепочка поко­лений вполне соответствует «нормальному порядку» в преемственности боярской службы: князьям одной линии и в одной и той же земле, — если только не считать службы Бориса Жидиславича Ростиславичам и Глебу в период «смуты» после смер­ти Андрея и предполагать, что Борис, попав в плен к Всеволоду, был им прощен.

М. П. Погодин пытался также вычислить предков Бориса Жидиславича. Заме­тив, что в одном месте Ипатьевская летопись называет Бориса отчеством «Жиро-славич»341, историк сопоставил это отчество с упоминаниями Жирослава, слу­жившего Юрию Долгорукому, отцу Андрея, и сделал заключение, что речь идет об отце Бориса. А найдя среди этих упоминаний одно, где Жирослав именуется с от­чеством «Иванкович», М. П. Погодин уже без труда отыскал и Иванка (тысяцкий Вячеслава Владимировича, 1127 г.342), а потом продлил род вплоть до Ивана Жи-рославича, названного среди погибших в битве на Сожице в 1078 г.343. Вполне справедливо эта «генеалогия», основанная на смешении имен Жирослав и Жиди-слав и сближении Иванка и Ивана Жирославича, разделенных полусотней лет, была охарактеризована как «бездоказательная» 344.

С моей точки зрения, нельзя относить все упоминания имени Жирослав и от­чества Жирославич к одному лицу или к одному роду, потому что это имя было очень распространено в Древней Руси. Вряд ли обосновано и отождествление, предложенное М. П. Погодиным, Жирослава, боярина Юрия, с Жирославом Иванковичем. Жирослав, дружинник Юрия Владимировича, упоминается в сле­дующих случаях: в 1148 г. он послан Юрием из Суздаля в Южную Русь с Глебом Юрьевичем, в 1149 г. он участвует воеводой в походе Юрия с Вячеславом, Андре­ем и другими сыновьями Юрия на Волынь против Мстиславичей, а в 1155 г. Юрий посылает его из Киева с Юрием Ярославичем опять на Волынь против Мстислава Изяславича345. Во всех этих случаях соответствующие известия есть как в Лаврен­тьевской, так и в Ипатьевской летописях, что объясняется их общим происхожде­нием из киевского источника более ранней редакции, чем свод конца XII в. Жиро-

339 ПСРЛ. Т. I. Стб. 420, 431, 473. См.: Погодин М. П. О наследственности древних са­нов... С. 75-77; Соловьев С. М. Указ. соч. // Соловьев С. М. Сочинения. Кн. I. С. 608; Сверд­лов М. Б. Генеалогия в изучении класса феодалов... С. 230-231 (в последней работе снова ошибка в датировке и ошибочные ссылки на летопись).

340 ПСРЛ. Т. I. Стб. 461, 516; Т. XXV. С. 111.

341 ПСРЛ. Т. П. Стб. 560. Очевидно, это просто описка.

342 ПСРЛ. Т. П. Стб. 293.

343 Погодин М. П. О наследственности древних санов... С. 75-77. Погодин также видел в Дмитре Жирославиче, погибшем в 1146 г. (ПСРЛ. Т. П. Стб. 331), брата тысяцкому Иван-ке (хотя последний упоминается без отчества).

344 Свердлов М. Б. Генеалогия в изучении класса феодалов... С. 230.

345 ПСРЛ. Т. I. Стб. 319, 323, 345; Т. И. Стб. 359, 389, 479.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

247

слав Иванкович упоминается дважды, причем оба упоминания есть только в Ипатьевской летописи. В 1146 г. он назван посадником Вячеслава Владимировича в Турове346. Весьма вероятно (и тут М. П. Погодин прав), что этот Жирослав яв­ляется сыном тысяцкого Вячеслава Иванка (см. выше). В 1158 г. Жирослав Иван­кович выступает послом Святослава Ольговича347. Между тем, как показал А. Н. Насонов, в этих местах Лаврентьевская летопись передает просто сокращен­ный текст Ипатьевской, из чего можно сделать вывод, что летописцу, сокращав­шему этот текст, Жирослав Иванкович не был интересен (в отличие от того друго­го Жирослава, все три упоминания о котором были аккуратно скопированы) 348. Если даже отвлечься от соотношения летописных текстов, с исторической точки зрения трудно допустить, что Жирослав из дружины Юрия - это одно лицо с Жи-рославом Иванковичем. Иначе непонятно, почему он в 1146 г. служил Вячеславу, а уже в 1148 г. оказывается у Юрия, при том что Вячеслав все это время находился в Южной Руси и был явно в союзных отношениях с Изяславом Мстиславичем, а Юрий был в Суздале и, хотя взял сторону противную Изяславу, сам не принимал участия в усобицах Мономашичей и Ольговичей. Таким образом, не признавая тождественности двух Жирославов, отмечу только перемену лояльности Жиро-слава Иванковича: в 1146 г. он служит Вячеславу в Турове, в 1158 г. — Святославу Ольговичу в Чернигове. Вероятно, эту смену боярином господина надо объяснять тем, что Вячеслав умер бездетным (в 1154г.), и естественной преемственности боярской службы не получилось. Наследником Вячеслава стал Ростислав Мсти-славич. Летопись говорит, что он «пойма прокъ дружины Вячеславли» 349, то есть принял к себе только какой-то остаток дружины Вячеслава; очевидно, Ростислав не хотел или не мог, имея и собственную дружину, обеспечить боярам умершего дяди достойное положение. Как бы то ни было в действительности со служебной карьерой Жирослава Иванковича, нельзя, тем не менее, согласиться с теми иссле­дователями, которые, вслед М. П..Погодину отождествляя двух Жирославов, счи­тают получившуюся полумифическую фигуру боярина типичным и ярким приме­ром «свободы переходов» бродячего домонгольского боярства350. В реальности мы имеем дело только с переменой «сюзерена» Жирославом Иванковичем, но го­ворить об отъезде в собственном смысле слова нельзя, так как эта перемена про­изошла после смерти бездетного князя.

В летописных известиях середины XII в. встречается и еще один Жирослав -Жирослав Васильевич, боярин Мстислава Изяславича, упомянутый в 1158г., ко­гда Мстислав сидел во Владимире-Волынском. Возможно, его сыном был Сбыслав Жирославич, состоявший в 1169 г. в дружине того же князя, когда тот, однако, уже

346 ПСРЛ. Т. И. Стб. 330. Ипатьевский список передает его отчество как «Яванкович», а Хлебниковский и Погодинский списки — «Иванкович». 3«7 ПСРЛ. Т. П. Стб. 497. 34^ Насонов А. Я. История русского летописания... С. 87-97, особенно с. 92.

349 ПСРЛ. Т. II. Стб. 473.

350 фроянов И. Я. Киевская Русь: социально-политическая история. С. 82; Russ Н. Ор. cit. S. 260-261.

248

Я. С. Стефанович

был в Киеве351. В этом случае наблюдаем преемственность службы от отца к сыну в дружине того же князя и перемещение представителей боярского рода с князем из одного города в другой. Нельзя безоговорочно поддержать мнение М. П. По­година, что Сдеслав (Здеслав) Жирославич, упомянутый летописью в двух извес­тиях, был родственником этих бояр352. В обоих известиях Сдеслав связан с Тре-полем. В 1181 г. он был послан Рюриком Ростиславичем в качестве воеводы трепольского полка с молодым Мстиславом Владимировичем (сыном Владимира Мстиславича «Мачешича»), а в 1193 г. он назван «мужем» Мстислава Мстислави™ ча, будущего князя новгородского и галицкого, тогда княжившего («под рукою» того же Рюрика) в Треполе.

Таким образом, «генеалогию» Бориса Жидиславича, предложенную М. П. По­годиным, следует отвергнуть. Однако предков этого боярина все-таки можно оты­скать. Помогает в этом обращение к независимому от летописания памятнику — «Сказанию о чудесах Владимирской иконы Богородицы», где в качестве седьмого чуда иконы рассказывается о прозрении некоей Марии, «Жидиславли дщи», кото­рая постриглась и стала игуменьей «в Руском Переяславле въ Славятине монасты­ри» — «въ своего ей деда монастыри»353. В рассказе упоминается брат Марии Бо­рис, который жил во Владимире и прислал ей воду от иконы (благодаря которой она исцелилась). Очевидно, речь идет о том самом Борисе Жидиславиче — воево­де Андрея Боголюбского (действие рассказа происходит, видимо, в правление это­го князя). Благодаря данным «Сказания» выясняется, что в Переяславле Южном находился родовой монастырь Бориса и Марии. Судя по его названию и указанию, что он был основан дедом брата и сестры, логично предположить, что основате­лем был Славята, который упоминается в качестве боярина Святополка Изясла-вича: последний посылает боярина в 1095 г. из Киева в Переяславль к Владимиру Мономаху «на н-Ькое орудие» 354.

Борис Жидиславич представляет собой еще один пример (наряду с Георгием Шимоновичем) южного по происхождению боярства, переместившегося вместе с князьями на северо-восток Руси. Между первым и третьим поколением этого бо­ярского рода произошла смена линий рода Рюриковичей, которым служили дед и внук. Скорее всего, эту смену следует объяснить переходом Славяты (или его сына Жидислава) после смерти Святополка в дружину Владимира Мономаха.

Продолжу примерами перемен в карьерах бояр, которые сами или дети кото­рых оказывались у разных князей.

Известный пример, разбиравшийся уже выше, — это судьба Улеба, Ивана Воитишича и Лазаря, которые упоминаются в описании событий в Киеве, разы-

351 ПСРЛ. Т. II. Стб. 497, 544.

352ПСРЛ. Т. II. Стб. 621, 623, 677; ср.: Погодин М. П. О наследственности древних са­нов... С. 79.

353 Древнейшая редакция Сказания об иконе Владимирской Богоматери / Публ. В. А. Куч-кина и Т. А. Сумниковои // Чудотворная икона в Византии и Древней Руси. М., 1996. С. 506-507.

3^4 ПСРЛ. Т. И. Стб. 227.

I

н!

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

249

гравшихся в 1146г. после смерти Всеволода Ольговича. Как говорилось, первые двое из этих бояр получили от Игоря Ольговича (севшего на киевский стол по со­глашению князей друг с другом и согласно крестоцелованию с киевлянами) те же должности, что держали при его брате Всеволоде, но затем вместе с Лазарем пре­дали Игоря и перешли на сторону Изяслава Мстиславича. Описывая боярскую измену, летописец (им был, по-видимому, черниговец, сочувствовавший Ольгови-чам355) с крайним негодованием и очевидной аллюзией на эпизод с Блудом вос­клицает: «иже бяху велику ч(е)сть приимали от Всеволода и от брата его, ти же почаша лестити подъ кн(я)земъ своимъ». Далее он, признавая, что в утверждении Изяслава на киевском столе сказались симпатии киевлян, тем не менее основную ответственность за поражение Игоря возлагает на бояр: «начальничи же быша свЬту злому тому, о нихъ же переже рекохомъ, Ул'Ьбъ тысячкой же, Иванъ Вои-тишичь и Лазорь Саковьскыи, а въ С(вя)тославли полку Василь Полачанинъ и Мирославъ Хиличь внукъ, и скупиша около себе кияны и свЪщашася, како бы имъ узъмощи перельстити кн(я)зя своего»356. Именно эти бояре в решающий мо­мент повергли стяги своих полков и переметнулись к Изяславу, а Игорь был затем пленен.

Улеба в следующем году видим послом и доверенным лицом при «князе сво­ем» Изяславе357. Про Ивана Воитишича известно, что до 1146г. он последова­тельно был воеводой у Владимира Мономаха, затем Мстислава Владимировича, а потом служил Всеволоду Ольговичу, причем все три упоминания имеют в виду, что он посылается из Киева 3Я Лазарь ваковский упоминается как воевода Всево­лода Ольговича, причем князь посылает его из Киева воевать к Переяславлю359. Последнее обстоятельство, видимо, нельзя считать случайным, так как прозвище Лазаря указывает на его связь с Переяславлем (Саков — город в Переяславской земле). Весьма вероятно, что о том же самом человеке речь идет в рассказе об убийстве Игоря Ольговича в 1147 г. в Киеве: киевским тысяцким, который управ­ляет городом в отсутствие Изяслава, указан Лазарь (без прозвища или отчест­ва) 36°. Если верна эта идентификация, значит Лазарь Саковский, как и Улеб, занял у Изяслава видный пост.

Таким образом, Иван Воитишич переходил после смерти одного киевского князя на службу следующему, причем не только от отца к сыну, но и от князя од­ной ветви к представителю другой (хотя в этом случае — то есть когда Киев занял Всеволод Ольгович — передача власти состоялась без военного противостояния по многостороннему соглашению князей). Из того, что и он, и Улеб, и, по всей ви­димости, Лазарь Саковский в 1146 г. согласились сначала служить Игорю, явству-

355 Насонов А. Н. История русского летописания... С. 102 и след.

356 ПСРЛ. Т. И. Стб. 324-325.

357 ПСРЛ. Т. II. Стб. 344-345. В этом месте в летописи киевский источник, сочувствен­ный Изяславу.

358 ПСРЛ. Т. И. Стб. 284, 292, 302.

359 ПСРЛ. Т. И. Стб. 311.

360 ПСРЛ. Т. И. Стб. 347-349, 353; ср.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 316-318.

250

П. С. Стефанович

ет как будто, что в принципе такое согласие в ситуации мирной передачи власти и на условиях сохранения своего прежнего почетного положения рассматривалось как дело вполне естественное и закономерное. Разумеется, это не значит, что должность автоматически оставалась за боярином при смене князя. В принципе, решение, оставить ли Улеба и Ивана Воитишича на прежних должностях или нет, оставалось прерогативой Игоря. Другое дело, что князь, видимо, не хотел обижать влиятельных бояр и готов был ради их лояльности пожертвовать интересами соб­ственных дружинников. Правда, готовность к компромиссам в данном случае не помогла Игорю, и он проиграл битву за Киев Изяславу.

Как оценивать поведение бояр в ситуации противоборства Ольговича и Мо-номашича? Ясно, что это не была ситуация «нормальной» преемственности власти (от отца к сыну или по межкняжескому договору). И так же ясно, что речь не мо­жет идти о применении права отъезда: бояре не предупреждали Игоря о своем «переходе», а бросили его во время военных действий. Для черниговского лето­писца было очевидно, что переход бояр от Игоря к Изяславу был изменой, дос­тойной всяческого осуждения. Между тем для Изяслава, которого киевский лето­писец выставляет благочестивым христианином и «братолюбцем», было вполне естественно наградить бояр за проявленные по отношению к нему симпатии — только так можно объяснить тот факт, что вскоре мы видим Улеба доверенным лицом при Изяславе, а Лазаря на важнейшей должности киевского тысяцкого. Сложнее всего сказать, какими интересами руководствовались сами бояре и в ка­ких категориях они оценивали свое поведение. Можно только с высокой степенью вероятности предполагать, что на их «переход» повлияли горожане, враждебно настроенные к Ольговичам, и, кроме того, заметно, что бояре дорожили двумя вещами: сохранением за собой высокого места в княжеской дружине, что давало доступ к власти и доходам, а также, видимо, пребыванием в Киеве, богатейшем на тот момент городе Руси. Очевидно, некие идеальные принципы, согласно которым мог оцениваться порядок взаимоотношений князя и знати, существовали в то вре­мя, но в данном случае на практике важнее оказались прагматические сообра­жения.

В летописи упоминаются и другие бояре, которые переходили на службу к князьям разных родовых ветвей. Заметной фигурой в Южной Руси в середине XII в. был некий Шварн. В начале 1147г. он упоминается под началом Изяслава Мстиславича, в тот момент сидевшего в Киеве. В ходе борьбы Изяслава и союзных с ним черниговских князей Владимира и Изяслава Давыдовичей со Святославом Ольговичем Шварн участвует в локальной операции с Изяславом Давыдовичем. Последний «испросился» в эту операцию у двух других князей и, «поймав» у Изя­слава Мстиславича Шварна, а у своего брата некоторых из его дружины, составил отряд в три тысячи человек361. По-видимому, этот же «Шварно» (или, как в Хлеб-никовском и Погодинском списках Ипатьевской летописи, «Шварло») был весной 1151 г. у Зарубского брода на Днепре «съ сторожи» во время борьбы Юрия суз-

1

361ПСРЛ. Т. II. Стб. 335-336; ср. в несколько иной формулировке: ПСРЛ. Т. I. Стб. 314.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

251

дальского с Изяславом Мстиславичем за Киев, но не смог удержать его против сил, посланных Юрием, и «приб'Ьже» к Изяславу Мстиславичу в Киев. Очевидно, Шварн действовал снова под командованием киевского князя, который в тот мо­мент из братьев Давыдовичей союз сохранял только со своим тезкой Изяславом. Ввиду противоречивых данных о статусе Шварна (см. ниже) обратим внимание на замечание летописца, объясняющего сдачу брода: «да гЬмъ не твердъ ему 6fe бродъ, зане не бяшеть ту кн(я)зя, а боярина не вси слушають»362. В 1161 г., через десять лет, когда Изяслава Мстиславича уже не было в живых, а Киев переходил несколько раз из рук в руки разных князей, Шварн оказывается уже в дружине именно Изяслава Давыдовича, занявшего ненадолго Киев. Шварн упоминается среди бояр, попавших в плен в битве, в которой Изяслав Давыдович нашел свою смерть363. Скорее надо думать, после смерти Изяслава Мстиславича боярин вы­брал службу у Изяслава Давыдовича, так как тот был ему хорошо знаком и у них за плечами было уже немало совместных предприятий, хотя нельзя исключать и того, что он просто все время стремился оставаться в Киеве, служа тем князьям, которым доставался город.

В конце ультрамартовской статьи 6675 (1167) г. летопись посвящает Шварну отдельное известие: «Том же лЪ[те] яша Половци Шварна за Переяславлемъ, а дружину его избиша и взяша на нем искупа множьство»364. В это время в Киеве княжил Ростислав Мстиславич, а в Переяславле — Глеб, сын Юрия суздальского. Теоретически Шварн мог действовать от имени любого из этих князей, а возмож­но, он пустился в какие-то предприятия — торговые или грабительские (напри­мер, против тех же половцев) — на свой страх и риск. Стоит отметить, что данное известие — единственное в древнерусском летописании, когда люди под началом лица, не принадлежащего династии Рюриковичей, называются «дружиной»365. Во всех остальных случаях для характеристики этих людей используются слова «от­роки», «чадь» и т. п., а термин «дружина» всегда обозначает именно княжеских людей.

Эта особенность известия 6675 г. заставляет предполагать какие-то особенно­сти и самой фигуры Шварна. Дело в том, что исследователи давно предполагали связь между этим человеком и княгиней Марией, женой Всеволода Юрьевича Большого Гнезда, о смерти которой в марте 1205 г. сообщает Лаврентьевская ле-

362 ПСРЛ. Т. П. Стб. 425-426. Ср. сокращенный (вторичный) текст в Лавр.: ПСРЛ. Т. I. Стб. 331-332.

363 ПСРЛ. Т. И. Стб. 518.

364 ПСРЛ. Т. И. Стб. 527.

365 Это обстоятельство было подмечено, но никак не объяснено: Горский А. А. Древне­русская дружина. С. 47. Еще только однажды говорится о «дружине» при боярине — в ва­рианте «Повести временных лет», представленном Лавр, и сходными с ней летописями, в статье 6603 (1095) г.: «и начата думати дружина Ратиборя со княземъ Володимером» (Ра-тибор, как указывалось выше, был боярином Владимира Мономаха). Однако в Ипат., что очень показательно, говорится иначе: «и начата думати дружина Ратиборова чадь со кня­земъ...» (ПСРЛ. Т. I. Стб. 227; Т. И. Стб. 217). Есть основания, о которых здесь не буду рас­пространяться, предпочесть вариант Ипат.

252

Я. С. Стефанович

топись 366. В поздних летописях говорится о ее отце. Так, в приписках к Новгород­ской I летописи младшего извода она называется следующим образом: «Мариа Всеволожа Щварновна, дщи князя чешьского»367. В Тверском сборнике говорится несколько иначе: «великаа княгины Всеволожа Мариа, дщи Шварлова ческа-го» 368. Известия об отчестве и чешском происхождении жены Всеволода совре­менными исследователями оцениваются в принципе как вполне вероятные, хотя и несколько противоречат данным о том, что одна из трех ее сестер, бывших заму­жем за русскими князьями второй половины XIII в., была «ясыней», то есть осе­тинкой369. Несколько странным также выглядит то обстоятельство, что в Чехии вообще неизвестны исторические лица под именем Шварн, но оно же вместе с фактом, что никаких других Шварнов на Руси в XII в. не зафиксировано, наталки­вает на мысль, что именно Шварн, находившийся при Изяславе Мстиславиче и Изяславе Давыдовиче, был отцом Марии. Исторические обстоятельства этому вы­воду не противоречат: известно, что сыновья Мстислава имели связи с чехами, а Всеволод как раз в начале 1170-х гг. находился в Южной Руси и, видимо, в это время там и женился. Ряд особенностей известия о пленении Шварна половцами (упоминание его «дружины» и «искупа множьство», подразумеваемая самостоя­тельность его действий) и само наличие нескольких известий о нем указывают как раз на особенный статус этого человека. В то же время сообщения о его службе киевским князьям и, главное, прямое указание в известии о «сторожах» на Заруб-ском броде, что Шварн был боярином, свидетельствуют против его княжеского достоинства. Таким образом, из поздних данных о Марии безусловно противоре­чит сообщениям Ипатьевской летописи только одно: принадлежность ее княже­скому роду, но именно это утверждение легче всего объясняется как позднейший домысел, имевший в виду повышение статуса жены великого князя владимирско­го. Насколько верно сообщение о чешском происхождении ее отца, трудно судить без исследования всего комплекса летописных данных о Марии и решения вопро­са о происхождении имени Шварн, но в принципе это вполне можно допустить. Допуская этот факт вместе с самим'утверждением, что отчеством Марии было

366 ПСРЛ. Т. I. Стб. 424.

367 НПЛ. С. 468.

368 ПСРЛ. Т. XV. СПб., 1863. Стб. 301. Сообщение Ипат. 6675 г. здесь передано с до­полнением: «Половци побита Шварна, Чьского князя, и яша его...» (Там же. Стб. 237).

369 Кишкин Л. С. Мария Всеволожая — ясыня или чехыня? // Исследования по исто­рии славянских и балканских народов. Эпоха средневековья: Киевская Русь и ее славян­ские соседи. М., 1972. Возможное объяснение этих противоречий находят А. Ф. Литвина и Ф. Б. Успенский в том, что сестры могли быть от разных браков отца, и также считают до­пустимым родство жены Всеволода и Шварна (см.: Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в X-XVI вв.: династическая история сквозь призму антропоними­ки. М., 2006. С. 373-378). Эти авторы — неосторожно, на мой взгляд, — пытаются искать «чешский след» летописных данных в крайне сомнительном сообщении Никоновской ле­тописи о том, что якобы половцы убили Шварна, который служил Изяславу Мстиславичу и Изяславу Давидовичу, а в плен взяли не его, но его племянника-тезку (см.: ПСРЛ. Т. IX. С. 233).

и)

пи

ш|

Г*

ки

др

в

ви вь нк ви вь

ю

ри

ПС

Рь

в ] Л* ел ок Вь Рс гд ли Вх но ел ел. Эт

ВЛ:

ВО!

ТИ(

ев

ал! дяг

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

253

Шварновна, можно признать, что она была дочерью Шварна, известного по лето­писным сообщениям 40-60-х гг. XII в., — выдающегося боярина при дворе киев­ских князей, особый статус которого объяснялся именно какими-то связями с чешской высшей знатью.

В трех летописных известиях середины XII в. упоминается также боярин по имени Владислав Лях. Его судьба оказалась некоторым образом связана с судьбой Григория Хотовича. Последний был, как говорилось выше, скорее всего, тысяц­ким Глеба Юрьевича, когда тот княжил в Киеве, а после его смерти оказался в дружине Романа Ростиславича, въехавшего в Киев в 1171 г. Владислав Лях впер­вые появляется в летописи в 1166г. как воевода киевского князя Ростислава Мстиславича 37°. В 1167 г. Ростислав умер, в Киеве сначала сел Мстислав Изясла-вич, а затем его сменил Глеб Юрьевич, и в начале 1170 г. Владислава Ляха видим у вышегородского князя Давыда, сына Ростислава Мстиславича371. В 1173 г., обви­нив Григория Хотовича в смерти Глеба, Андрей Боголюбский выгоняет Ростисла-вичей из «Русской земли»: Романа, недавно севшего в Киеве, из этого города, Да­выда из Вышгорода, Мстислава из Белгорода. Пять недель в Киеве сидел Всеволод Юрьевич с племянником Ярополком Ростиславичем, а потом братья Давыд, Рю­рик и Мстислав Ростиславичи вошли в Киев «и яша Всеволода Юрьевича и Яро-полка Юрьева внука, и Ляха Володислава, и Михна, и бояры всЬ». В Киеве сел Рюрик, а Роман остался в Смоленске 372.

Таким образом, по летописи выходит, что боярин, служивший Ростиславу и его сыну, в конце концов попал в плен к Ростиславичам. Объяснить эти перемены в карьере Владислава можно следующим образом. По всей видимости, Владислав Лях сохранял какие-то связи с Киевом с того времени, когда он служил там Рости­славу. После смерти последнего связь боярина с определенной княжеской линией оказалась сильнее связи с городом: он ушел к сыну Ростислава Давыду в соседний Вышгород. Однако, когда Киев с городами «Русской земли» оказался во владении Ростиславичей, Владислав Лях, видимо, получил возможность вернуться в город, где жил ранее. После того, как Андрей стал гнать Ростиславичей из «Русской зем­ли», выяснилось, что боярину нельзя было даже вернуться в Вышгород. Видимо, Владислав Лях предпочел остаться в Киеве с братом Андрея Всеволодом и Мих-ной, послом Андрея Боголюбского, которого тот отправил ранее в Киев к Рости­славичам с жалобой на Григория Хотовича. Судя по тому, что вернувшиеся Рости­славичи взяли «бояре все», Владислав Лях был далеко не одинок в своем выборе. Этот поступок Ростиславичами был оценен как измена: они берут в плен Всеволо-

370 ПСРЛ. Т. И. Стб. 526.

371 ПСРЛ. Т. П. Стб. 549.

372 ПСРЛ. Т. И. Стб. 569-570. С моей точки зрения, Соловьев неправомерно отождест­влял Владислава Ляха с двумя другими Владиславами — Владиславом, Яновым братом, воеводой Михаила Юрьевича (см.: ПСРЛ. Т. 112. Стб. 557 — 558, 562), и Владиславом Воро-тиславичем, боярином Мстислава Изяславича (см.: ПСРЛ. Т. П. Стб. 533) (см.: Соловь­ев С. М. Указ. соч. // Соловьев С. М. Сочинения. Кн. I. С. 509, 609). По-видимому, специ­ально для того, чтобы различать трех Владиславов как разных людей, в летописи приво­дятся каждый раз дополнительные обозначения (прозвище, отчество или указание на брата).

254

Я. С. Стефанович

да, Ярополка и бояр, держат их как заложников и потом обменивают князей и «всю дружину» 373. Таким образом, боярин, для которого в одном случае оказа­лись важнее служебная связь с князем, в другом случае продемонстрировал при­вязанность к городу, не побоявшись разрыва этой связи, который в итоге стоил ему свободы. Каким образом был оформлен этот разрыв, было ли применено «право отъезда», судить нельзя, но вернувшиеся князья никаких прав за боярами не признали и не простили им «переход». Стоит также отметить, что князья, при­ходящие в Киев, видимо, как правило, ценили киевских бояр и старались найти им место в своих дружинах: Ростиславичи принимают Григория Хотовича, как когда-то Игорь Ольгович оставил в прежнем положении Улеба и Ивана Воитишича, а Всеволод и Ярополк, очевидно, предложили выгодные условия Владиславу Ляху и другим киевским боярам.

В летописях упоминается еще целый ряд лиц, которые так или иначе можно было бы попытаться связать. Например, можно думать, что Радил-киевлянин, ко­торый упоминается в Лаврентьевскои летописи как посол князя Изяслава Мсти-славича в 1147 г., — одно и то же лицо с Радилом, исправлявшим должность ты­сяцкого у Давыда Ростиславича в Вышгороде в 1167г.374. Изяслав Мстиславич умер в 1154 г., и каким образом один из его мужей попал в Вышгород в дружину к его племяннику, неясно. Из двух упомянутых летописью Олекс — Олекса двор-ский Мстислава Изяславича и Олекса Святословец, боярин в Киеве у Ростислави-чей — какой-то, возможно, является отцом известного черниговского боярина Ольстина Олексича, участника похода Игоря Святославича на половцев 375. Дваж­ды в разных летописях упоминается Иван Радославич: один раз в Чернигове (1164 г.), другой — во Владимиро-Суздальской земле (1212 г.) 376. Однако, все эти связи не надежны, и на них трудно обосновывать исторические выводы.

Отметим несколько сравнительно достоверных случаев преемственной служ­бы бояр от отца к сыну или же верной службы одного боярина князьям одной линии.

Выше уже упоминался боярин Святослава Ольговича Петр Ильич «добрый старечь, иже 6Ъ отца его мужь», то есть служивший отцу Святослава Олегу, князю черниговскому 377. Смоленский боярин Борис Захарьич служил Ростиславу Мсти-славичу, затем его сыну Мстиславу, а тот перед смертью «приказал» ему как «кор­мильцу» своего малолетнего сына Владимира. С этими князьями боярин перехо­дил из земли в землю по всей Руси378. Вполне вероятно, как полагал М. П. По­годин, сыном Бориса был Славн Борисович, упомянутый под 6696 (1188) г. как

373 ПСРЛ. Т. И. Стб. 572.

374ПСРЛ. Т. I. Стб. 316; Т. II. Стб. 535. Упоминается также «дворъ тысячного Давыда Радиловъ» в Вышгороде (ПСРЛ. Т. П. Стб. 534).

37$ ПСРЛ. Т. П. Стб. 544, 569, 635-636, 638-639.

376 ПСРЛ. Т. П. Стб. 523; Т. XLI. М., 1995. С. 130. Имеет ли к этим лицам какое-то от­ношение двор «Радьславль» в Киеве (1160 г.; ПСРЛ. Т. II. Стб. 515), определить не пред­ставляется возможным.

377 ПСРЛ. Т. И. Стб. 340.

37« ПСРЛ. Т. И. Стб. 531, 609, 621.

л-ч,

Hi

в са

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

255

воевода Рюрика Ростиславича, который тогда сидел в Белгороде, владея всей «Русской землей», кроме Киева379, а внуком — Иван Славнович, тысяцкий Влади­мира Рюриковича в Киеве в 1231 г. 38°.

Если Владислава Воротиславича, боярина Мстислава Изяславича, идентифи­цировать как сына Воротислава, тысяцкого Андрея Владимировича381, то полу­чим «волынский род» бояр, служивших Мономашичам, которые княжили во Вла­димире-Волынском.

Во Владимиро-Суздальской Руси можно назвать еще три примера служебной преемственности. Боярин Еремей Глебович служил воеводой сначала одному сыну Всеволода Юрьевича — Константину (1215 г.), потом другому — Юрию (был убит татарами в 1237 г.) 382. Всеволоду Юрьевичу служил Ослядюк, а его сыну Юрию — Петр Ослядюкович383. В дружине Всеволода упоминается также некий Дорожай, «от(е)нь слуга», то есть человек, служивший отцу Всеволода Юрию суздальско­му 384.

Приведенными данными исчерпывается корпус сведений, позволяющих вы­двигать суждения о боярских «карьерах» и «генеалогиях» в тех землях домон­гольской Руси, в которых крепки были позиции княжеской власти и сохранялись традиции дружинного строя. Показательно, что в этом корпусе практически отсут­ствуют достоверные упоминания о представителях знати Галицкой и Новгород­ской земель, где в течение XII в. получили преобладание «республиканские» или «олигархические» тенденции. Очевидно, боярство в каждой из этих земель сло­жилось в более или менее замкнутые и независимые корпорации, место в которых для их членов было привлекательнее, чем служба князьям, перемещавшимся со «стола» на «стол». Если даже и были факты «перехода» бояр из этих земель на службу к князьям в другие русские земли (возможно, например, так служили по­томки новгородского посадника Мирослава Гюрятинича: его сын Якун — Юрию Владимировичу суздальскому, а его внуки — Святославу Ольговичу), это были, по-видимому, временные вынужденные уходы бояр (тот же Якун Мирославич при наступлении более благоприятных обстоятельств вернулся в Новгород) и исклю­чения из правила. Напротив, между остальными русскими землями фиксируются перемещения знати — будь то вместе с переходившим с одного «стола» на другой князем, будь то в результате самостоятельного перехода боярина от одного князя

379 ПСРЛ. Т. II. Стб. 662. Погодин М. П. О наследственности древних санов... С. 79. Бо­лее сомнительным кажется отождествление, предложенное Погодиным, Славна Борисови­ча со Славном, который в 1169 г. был виднейшим боярином в дружине князя дорогобуж­ского Владимира Андреевича: ПСРЛ. Т. II. Стб. 546.

38° ПСРЛ. Т. I. Стб. 457.

381 ПСРЛ. Т. И. Стб. 292, 532-533.

382 ПСРЛ. Т. I. Стб. 450, 460, 493, 515; Т. XXV. С. 112, 116, 127. Предложение Погоди­на считать Еремея Глебовича сыном галицкого боярина Глеба Зеремеевича, упоминаемого в 1220-1230-х гг., совершенно неоправданно (Погодин М. П. О наследственности древних санов... С. 94).

383 ПСРЛ. Т. I. Стб. 463, 516-517; Т. XVI. С. 128.

384 ПСРЛ. Т. П. Стб. 625.

256

Я. С. Стефанович

к другому (как, например, было с Георгием Шимоновичем или Жирославом Иван-ковичем).

Обобщая эти данные с точки зрения вопроса о праве отъезда, следует прежде всего заметить, что такие ситуации, когда в принципе применение этого права бы­ло бы возможно, в условиях «расщепленности» верховной власти должны были возникать регулярно. Практически в течение всего домонгольского периода у лю­бого лично свободного человека была возможность выбора в адресате службы в пределах Руси. Даже в относительно кратковременный период объединения всей территории расселения восточных славян под властью одного князя (в сущности, вся эта территория была объединена лишь в правление Владимира Святославича в 980(978)-1015 гг.) оставалась возможность уйти служить правителю другого го­сударства. В условиях тесных связей с Византией (где всегда был спрос на наемни­ков), интернациональности службы (о чем свидетельствует наличие среди бояр X-XI вв. многих имен неславянского происхождения) и постоянной борьбы кня­зей-Рюриковичей за волости надо исходить в принципе из свободно-договорного характера отношений князя и членов его дружины. Не стоит также забывать, что правовые нормы той эпохи предусматривали ограничения свободы человека только для лично несвободных лиц или по служебным договорам («рядовичи» и пр.), которые явно не распространялись на сферу дружинных отношений. Уход Аскольда и Дира от Рюрика — конечно, позднейшая реконструкция, но она пока­зывает, что с точки зрения летописца конца XI — начала XII в. уход бояр от князя был само собой разумеющимся, и ничего специально пояснять или оговаривать не было нужды.

С этой точки зрения случаи, когда боярин или представители одного боярско­го рода оказываются на службе у разных князей, не принадлежащих одной ветви, надо расценивать как вполне естественные. Не менее естественным надо считать и то, что в источниках домонгольского времени не упоминаются термины «отъезд» и «переход»: если сам выбор свободного человека, кому и на каких условиях слу­жить, не ставился под сомнение, то, очевидно, в условиях отсутствия систематиче­ского права и преобладания обычной или прецедентной юридической традиции специально фиксировать это право выбора не было необходимости. Осмыслению и формулировке должно было подвергаться не это «естественное право», а ограни­чения этого права — то, что было по-настоящему важно и актуально для той сто­роны, которой принадлежала политическая инициатива и которая опиралась на идеологическую поддержку книжно-церковной традиции, то есть для князей, по понятным причинам тяготившихся независимостью служащих им людей.

Не случайно, что эти ограничения и отражены в источниках — это, прежде всего, представления об измене («лести»), а также о «вине» боярина перед князем, за которую боярин подвергается «гневу» и «казни». В то же время другие понятия, которые эксплицитно формулируются для описания дружинных отношений в бо­лее позднее время — «обида» боярина, «неправа», которую ему должен дать князь, и др.385 — так же, как и «отъезд», отсутствуют в древних памятниках. Учи-

385 См. выше во введении в изложении С. Б. Веселовского (с. 157-158).

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

257

тывая логику средневекового права, в данном случае надо предполагать, что фик­сировались не те нормы, которые фактически преобладали, а те, которые стреми­лись целенаправленно поддержать, осознавая, что в реальности они ущемляются или их недостаточно последовательно придерживаются. Если позднее в Северо-Восточной Руси начали оговаривать традиционные и естественные права бояр, то в домонгольское время акцент делался именно на сдерживании независимости служилых людей, подчиненных князю, и подчеркивались его прерогативы, а их обязанности перед ним.

В этом контексте не случайным кажется и то, что одно из немногих свиде­тельств, позволяющих судить о содержании межкняжеских договоров в эпоху до середины XIV в., упоминает как раз не права, а обязанности бояр. «Рядъ нашь такъ есть: оже ся князь извинить, то въ волость, а мужь у голову», — говорит Свя­тослав Всеволодич, «Ольгович», обращаясь к Роману Ростиславичу, «Мономаши-чу» (1176 г.)386. На первый взгляд может удивить жесткость нормы — за «вину» княжий «муж» отвечает не чем-то, а своей жизнью. Однако надо учитывать сле­дующие обстоятельства. Во-первых, здесь высказан только общий принцип, и не оговаривается, о какой именно вине идет речь. Во-вторых, «в голову» можно по­нимать не обязательно как постановление о смертной казни, а как указание на то, что судьба «мужа» просто отдается на рассмотрение князя (ср. позднейшую про­цедуру «выдачи головой»). Наконец, подразумеваемая возможность самой суро­вой кары (лишение «головы», то есть жизни) призвана подчеркнуть именно обя­занности княжого мужа, за нарушение которых он теоретически несет самую строгую ответственность, но которые практически, как очень хорошо было из­вестно и самим князьям, могли соблюдаться как раз далеко не последовательно.

Видимо, бывали случаи, когда угроза «высшей меры» наказания воплощалась в реальных действиях. Например, Ярослав расправился с Константином Добрыни-чем, а «казнью злою» был казнен переяславский Станиславич. Однако все-таки скорее надо предполагать что на практике эта угроза была больше своеобразным предупреждением, напоминанием о крепости дружинных отношений на случай, если предстояли испытания этих отношений на прочность. Казнь, видимо, могла применяться только тогда, когда «вина» была очевидна или доказана. Тяжбы и разбирательства, посвященные выяснению, кто перед кем и в чем «повинен», из­вестны в среде Рюриковичей, но нечто подобное следует предполагать и для от­ношений княжеско-боярских. Во всяком случае, именно судебное разбирательство имеет в виду известие об «обличении» Жирослава Мстиславом галицким (то, что не сказано прямо о суде или «исправе», надо отнести на счет явной пристрастно­сти автора «Летописца Даниила галицкого»). Последнее известие говорит и о том, что даже в случае доказанной «вины» до казни «в голову» дело могло и не дохо-

386 ПСРЛ. Т. II. Стб. 603-604. Можно размышлять по поводу того, в каком смысле здесь употреблено слово «ряд»: в значении «договор» или в более широком — «порядок, устройство» (ср.: Словарь русского языка XI-XVII вв. Вып. 22. М., 1997. С. 282-284), но в данном случае важно, что речь идет в принципе о договорной системе норм в среде Рюри­ковичей.

258

Я. С. Стефанович

дить. Как «обличенный» Жирослав, так и уличенные в воровстве Бориславичи были только «отпущены» князьями из их дружин, и это, очевидно, уже считалось достаточным наказанием.

Наконец, самое главное: как бы ни подчеркивались обязанности знати и ее ответственность, практические обстоятельства и здравый смысл должны были подсказывать князьям более мягкое отношение к своим «мужам». Суровые кары могли привести к раздражению и даже открытому возмущению. Именно за «гор­дость» и непредсказуемость в отношении к своим приближенным поплатился Ан­дрей Боголюбский. Напротив, готовность к прощению провинившихся (то есть изменивших в верности) шла на пользу князю, привлекая к нему людей. Именно поэтому в принципе можно допустить, что Борис Жидиславич был прощен Всево­лодом Большим Гнездом и, действительно, оставил после себя династию бояр, верно служивших владимирским князьям.

Ригоризм и строгость не могли быть ведущими принципами в отношении князей к дружине в условиях, когда князья меняли волости и столы, а их люди могли остаться в волости, где прижились, или когда князьям приходилось, заняв город, принимать бояр ушедшего или умершего князя. Уже во времена после смерти Ярослава Мудрого видно, что дружины князей, по крайней мере тех из них, кто правил в Киеве, включали не только их собственных бояр, но и бояр их отцов и родственников и что в то же время положение как князя, так и бояр зависело всегда от довольно сложного и неустойчивого баланса сил. Князь полагался, ко­нечно, в первую очередь на свою дружину, но не только на нее — он был связан также с самыми разными «приятелями» в местах, где он преследовал какие-то свои интересы или где просто когда-то жил и правил. Даже люди, волею судьбы оказавшиеся, например, после смерти своего князя не в дружине сына-наследника, сохраняли связи и симпатию к последнему: так, во время борьбы Изяслава Мсти-славича с Святославом Ольтовичем в 1146г. весть о планах Изяслава захватить Новгород-Северский Святославу «повЬда» некий, не названный по имени, «отца его мужь» (то есть боярин Олега Святославича), который, однако, в тот момент оказался в дружине у двоюродного брата Святослава Владимира Давыдовича, черниговского князя, тогда союзного с Изяславом 387.

Таким образом, со стороны князей в отношении к служащей им знати про­слеживаются параллельно стремление на первый план поставить ее обязанности перед ними и подчеркнуть угрозу наказания, но также и осознание необходимости считаться с некоторой ее самостоятельностью и проявлять гибкость.

Со стороны знати тоже наблюдается некоторая двойственность. Вплоть до монгольского нашествия у знати сохранялся устойчивый интерес вполне матери­ального свойства к княжеской службе. Эта служба приносила доступ к власти и гарантированный доход, что было в целом привлекательнее, чем предприятия на свой страх и риск. В этом смысле очень характерны известные слова князя Изя­слава Мстиславича, обращенные к его дружинникам, которые вышли с ним из Ки­евской земли, захваченной Юрием Долгоруким: «вы есте по мн^ из Рускы[е] зем-

387 ПСРЛ. Т. П. Стб. 334.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

259

ли вышли, своихъ селъ и своихъ жизнии лишився, а язъ пакы своея дядины и от­чины не могу перезрЬти, но любо голову свою сложю, пакы ли о(т)чину свою на-лЪзу и вашю всю жизнь» 388. Эти слова свидетельствуют о том, что многие уходили с князем, пренебрегая оставшимися в Киевской земле селами и имуществом («жизнью»), и что в условиях вражды князей, когда эти имущества, как видно, конфисковывались, обратное их приобретение целиком и полностью зависело от верности тому князю, с которым человек связал свою судьбу: недаром «налеза-ние» своей отчины и «всей жизни» бояр связывается Изяславом воедино. От кня­зей, конечно, ожидались разного рода «чести», «милости» и «жалования» за вер­ную службу. Это привязывало к князю и обеспечивало верность. Неудивительно, что с древнейших времен вплоть до середины XIII в. (начиная от Свенельда и за­канчивая Еремеем Глебовичем) сохраняется верная служба бояр князьям: есть примеры и переходов бояр из земли в землю с князем, и преемственности службы от князя-отца к сыну или наследственной службы боярского рода одной княже­ской ветви. В случае Славяты и Бориса Жидиславича видим, что бояре могли пе­ремещаться с князьями, оставляя даже родовые «богомолия» (в этом случае, кста­ти, видно, что если перемещение состоялось не во время княжеского «размирья», то имущества сохранялись за хозяевами).

В то же время параллельно этим интересам у знати должно было проявляться стремление к закреплению где-то в одном месте. Обычно это называют «оседани­ем дружины», которое связывается с развитием боярского землевладения. Мне этот термин представляется не слишком удачным, так как он подразумевает, что когда-то дружина была «бродячей» и «неоседлой» (выражаясь словами С. М. Со­ловьева) и только в какой-то момент начала «оседать» (как правило, добавляется: «на землю»). На самом деле желание иметь свой дом и семью в одном месте, со­хранять связи с родным городом или селением и т. д. надо признать вполне есте­ственным для любого нормального человека. Бояре X в. наверняка точно так же хотели «осесть», как и бояре XII или всякого другого последующего столетия. Другое дело, что сделать это не всегда позволяли разного рода жизненные обстоя­тельства, прежде всего политические. Сила действия этих обстоятельств была в разные исторические периоды разной, но с тех пор, как князья Рюриковичи обос­новались в Киеве, их дружинники никогда не были — и не могли быть — в на­стоящем смысле слова «неоседлыми».

Для X в. у нас нет данных, чтобы рассуждать об оседлости боярства, но в XI в. преемственность в местонахождении демонстрируют Янь Вышатич и Чудин с сы­ном Иванкой. В XII в. тоже были примеры, когда бояре предпочитали остаться в городе, не связывая свою судьбу с одним князем: Иван Воитишич, Улеб и Лазарь в 1146 г., позднее, возможно, Владислав Лях. Однако характерно, что последний из перечисленных бояр, стремясь в Киев, в итоге лишился свободы, став заложником межкняжеских отношений, логика и ход которых оказались сильнее его желаний. Сложное развитие этих отношений накладывало свой отпечаток на судьбы бояр и боярских родов и раньше — можно сослаться на пример братьев Чудина и Тукы и

388 ПСРЛ. Т. II. Стб. 409-410.

260

П. С. Стефанович

их сыновей Иванки и Станислава (если признавать отчество последнего как «Ту-кович»), которые оказались в дружинах князей, представлявших разные ветви рода Рюриковичей. Разумеется, надо предполагать, что перегруппировки знати при смене князей так или иначе кого-то сдвигали с насиженных мест и вовлекали в перемещения из земли в землю. В этих случаях преемственность в службе и в местонахождении противоречили друг другу.

Эти противоречия и сложности межкняжеских отношений и были, очевидно, главной причиной нарушений в преемственности родовой службы и перемен ло­яльности («переходов»). В XI в. фиксируются уже «переходы» при жизни князя, дружину которого боярин покидает, или после смерти князя, но не в согласии с «нормальным» порядком перехода к его наследнику (Порей и Вышата, сын Ост-ромира, а также, вероятно, Тукы). В XII в. у князей разных родовых линий оказы­ваются Жирослав Иванкович, Шварн, Владислав Лях. В сложной коллизии инте­ресов оказался Борис Жидиславич и другие ростово-суздальские бояре — здесь сыграли роль не только княжеские распри и интересы, но и борьба «старших» и «молодших» городов. Подчеркну, что все известные по летописи разрывы были связаны с большими политическими проблемами, и надо предполагать болезнен­ность разрыва и его нежелательность для обеих сторон.

В то же время с древнейшей поры существовало, видимо, некое представление о нормальном порядке преемственности служебных отношений — от князя-отца к князю-сыну и с сохранением проживания в том же городе (или той же земле). Та­кой порядок видим уже на примере Свенельда, который после смерти Святослава остался в дружине его старшего сына в Киеве. Если преемственность власти и ме­стонахождения совпадали и протекали в мирном ключе, то это был наиболее же­лательный и спокойный вариант для знати, и в этом случае могла осуществляться передача из поколения в поколение не только места в княжеской дружине, но и должности (киевская тысяча у Яня и Путяты, вышегородское посадничество или тысяча у Чудина и Иванки, воеводство и тысяча у Улеба и Ивана Воитишича в 1146г.).

Именно такой «нормальный» порядок удовлетворял обе стороны интересов знати — и крепость месту, и доступ к власти. Не случайно, что в Галицкой земле знать прикладывала значительные усилия — и вплоть до конца XII в. успешно — к поддержанию такого порядка, который обеспечивал преемственность власти и единство земли389. Однако стабильность власти и территории на протяжении дли­тельного промежутка времени — это было исключением в домонгольской Руси, и не случайно, что в первой трети XIII в. и в Галицкой земле эта стабильность нару­шается.

В этой картине реальных (если угодно, «сословных» или «классовых») инте­ресов знати «право отъезда» присутствует только где-то на заднем фоне. На прак­тике собственно «отъезды», то есть добровольный уход боярина в индивидуаль­ном порядке из дружины при жизни князя, должны были быть крайне редким

389 См.: Стефанович П. С. Отношения князя и знати в Галицком и Волынском княже­ствах... С. 176-220.

явле иии доп

и болре: клятва верности и право отъезда

261

явлением. Такого рода уход был не только не в интересах князя, терявшего опору и инструмент власти, но и не в интересах боярина, который одновременно и терял доступ к власти, и крайне осложнял себе жизнь и деятельность в той земле, где оставался покинутый им князь, а если он уходил в дружину к враждебному князю, то подвергал себя риску «злой казни» за измену (не говоря уже о том, что безус­ловно терял всю собственность, которая конфисковывалась в пользу князя). Слу­чайно ли, что, если не считать естественных перегруппировок знати при смене князей на том или ином «столе», при перемещении их из земли в землю или после их смерти, о таких «отъездах» источники домонгольского времени и не дают ни­каких данных?

Нет данных об «отъезде» и как юридической процедуре и обряде, хотя об «отпуске» (то есть изгнании) бояр из дружины и «лести» (измене) упоминается. Поскольку возможность выбора адресата службы не ставилась никем под вопрос и была принята по «старине» и в силу порядка политической «раздробленности», то о ней не говорилось специально. Естественным и само собой разумеющимся было право свободного «мужа» решать свою судьбу, в том числе определять ус­ловия и адресат службы, самостоятельно. Можно называть это вольностью или свободой, но совершенно ошибочно считать это исключительной особенностью боярского статуса. Выражением этого права было, например, и право крестьян­ского «выхода», которое в четких формах фиксируется приблизительно тогда же, когда отливается в формулу княжеских докончаний и боярское право отъезда, то есть к XIV-XV вв. Дифференциация этого права на «выход» и «отъезд», фикса­ция и повторение его связаны уже с новыми условиями, в которых проходило объединение Северо-Восточной Руси под властью Москвы, и было бы непра­вильно проецировать эти условия на более раннее время. Право на «перемену лояльности» было естественным и признавалось «по умолчанию» на протяжении всего Средневековья, но просто позднее на нем был сделан акцент, потому что оно начало осознаваться как некая проблема. Причины тому были разные, но глав­ную роль, на мой взгляд, здесь сыграли усиление княжеской власти и развитие вотчинного, а затем и поместного землевладения. В домонгольское время «про­блемными» осознавались другие вопросы во взаимоотношениях князя и служи­лой знати — прежде всего, как обеспечить выполнение тех обязанностей, которые лежали на каждой из сторон. Настаивать на праве отъезда как институте, слу­жившем фундаментом «вольной» боярской службы, ошибочно. Такая логика ве­дет в конечном итоге к представлению о «бродячих» дружинах и «вольных» «вас­салах», поступающих по договору найма на службу к князьям и блюдущих свое «конституционное» право в любой момент покинуть ее, которое С. Б. Веселов-ский считал неверным для XIV-XV вв. и которое нельзя признать адекватным и для X-XIII вв.

Сравнение. В 1392 г. нижегородские бояре объявили своему князю Борису об от­казе ему служить в следующих словах: «княже, не надейся на насъ, н^сть есмы съ тобою, но на тя есмы» (ср. выше в части о присяге разбор этого известия). Можно,

V

262

Я. С. Стефанович

видимо, поддержать мнение В. И. Сергеевича и Н. П. Павлова-Сильванского, что отказ от службы в такой форме отражает древнюю традицию, хотя источники до­монгольского времени и не дают никаких данных за или против этого предполо­жения390. Однако нельзя согласиться с Н. П. Павловым-Сильванским в том, что эти слова аналогичны западноевропейскому обряду расторжения вассального до­говора. Как уже говорилось выше, главный элемент этого обряда — exfestucatio — имел вполне определенное, очень специфическое содержание и был (по крайней мере, по мнению Ж. Ле Гоффа) неразрывно связан по смыслу и содержанию с ри­туалами вступления в вассальную зависимость, которые принципиально отлича­лись от древнерусского порядка оформления служебных отношений. Формулы сообщения вассалов о разрыве договора с сюзереном могли быть, действительно, как подметил Н. П. Павлов-Сильванский39!, близки по смыслу словам нижегород­ских бояр (что и неудивительно, потому что смысл этот был самый общий и есте­ственный), однако вассальные ритуалы в целом представляли собой явление осо­бое. Древнерусская архаическая традиция подразумевала, что как при приеме на службу, так и при уходе достаточно было устного заявления о намерениях.

Как и в случае с клятвой верности, эта традиция обнаруживает более явствен­ные аналогии за пределами средневековой Руси, если посмотреть на нее в более широком контексте — например, как вообще в разных культурах и государствах решалась проблема перемены лояльности. Очевидно, что в средневековой Европе эта проблема имела более или менее похожее измерение: право вольного человека выбирать условия и адресат службы в древности было естественным, но в услови­ях развития государственного начала с течением времени так или иначе ограничи­валось — либо целенаправленной политикой власти, либо силой обстоятельств. Каким образом эти процессы протекали в разных европейских странах — это предмет специальных, видимо, обширных исследований. В данном случае я рас­смотрю одну параллель между древнерусскими и древнескандинавскими тради­циями. В скандинавских странах также (как отметил еще М. П. Погодин — см. выше, с. 150) существовало право ухода свободных людей из дружины знатного человека или конунга, а структурно-типологические процессы и явления, как из­вестно, во многом были аналогичны древнерусским (не говоря уже о том, что воз­можно было и прямое влияние скандинавов на Русь).

В исландских сагах, посвященных истории Норвегии, очень часто упоминает­ся о том, что какой-то знатный человек пришел в дружину того или иного конунга

390 Сергеевич В. И. Указ. соч. С. 385; Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в древней Руси // Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в России. С. 102. Не сравнивая здесь это сви­детельство с другими данными о порядке отказа бояр и вольных слуг с княжеской службы в XIV-XV вв., отмечу только, что эти данные заставляют предполагать в это время более сложную процедуру отказа-отъезда (см. наблюдения С. Б. Веселовского, изложенные вы­ше, с. 157-158), однако, по моему мнению, эти сложности более позднего происхождения, связанные с развитием тенденции по ограничению независимости служащей знати и вы­движению на первый план ее обязанностей перед князем.

391 Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в удельной Руси // Павлов-Сильванский Н. П. Феодализм в России. С. 441.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

или ушел от него. Очень распространено, особенно в эпоху викингов, было наем­ничество, которое в принципе подразумевает свободные договорные отношения. Однако те же самые саги сообщают, во-первых, о случаях, когда конунг не отпус­кал человека, заявившего о своем желании уйти, и, во-вторых, о некоторых огра­ничениях «переходов» — например, сложить с себя обязательства по службе или поступить на службу конунгу можно было, как правило, только в определенное время — во время зимнего праздника йоля (скандинавский языческий Новый год, который с христианизацией был приурочен к Рождеству), а для временной отлуч­ки надо было получить у конунга разрешение на «отпуск»392. Трудно сказать, идет ли речь здесь об исконных обычаях или о ретроспективном описании, сделанном уже людьми другой эпохи. Саги, дошедшие до нас и описывающие события X-XI вв., были записаны не ранее рубежа XII-XIII вв., когда в скандинавских странах уже было очень значительно влияние континентальной вассально-рыцарской культуры. Традиция собрания дружины и решения внутренних вопросов во время йоля не может подлежать сомнению. Но, например, разрешение на временную отлучку — это очень похоже на позднюю практику, зафиксированную в «Хирдск-ра» — норвежском сборнике законов (уставе), регулирующих порядок в княже­ской дружине (hird), — когда служба знати приобрела более организованный и «государственный» характер393. С другой стороны, чисто теоретически можно до­пустить, что норвежские конунги, о которых повествуют «королевские саги», мог­ли бороться за власть и единство подчиненной территории, либо опираясь на ка­кие-то обычаи, либо же волюнтаристски противостоя «праву отъезда».

Более архаическим выглядит датское законодательство — так называемый Vederlov или, в латинской передаче, Lex Castrensis, устав датской дружины (wither-lag), который старше норвежского как минимум на столетие. Это — один из древ­нейших законодательных памятников Дании. Создание его приписано Кнуду I Ве­ликому, королю датскому, английскому и норвежскому (ок. 995-1035 гг.), который пытался установив порядок в большой и разномастной дружине, со­бравшейся у него в Англии (где он большей частью находился). Однако текст был записан в начале или середине 1180-х гг. в окружении и по инициативе короля Кнуда VI и Абсалона, архиепископа Лундского. Восходит ли что-то в этом тексте, действительно, к временам Кнуда Великого, и если да, то что именно, — предмет дискуссий в историографии. Дело осложняется тем, что памятник сохранился в нескольких редакциях, и неясно, какая из них ближе оригинальной. Из двух обра­боток текста на латыни ранняя редакция датского историка конца XII в. Свена Аг-гесена признаётся в целом более аутентичной по сравнению с более поздней и распространенной версией знаменитого историка Саксона Грамматика. Сохрани­лась редакция и на датском языке, близкая к версии Аггесена, которая восходит,

392 См., например, в «Саге об Олаве святом» (гл. 42-46: Снорри Стурлусон. Круг зем­ной. М., 1980) и в «Саге об Эгиде» (гл. 22: Исландские саги / Под ред. О. А. Смирницкой. Т. 1. СПб., 1999)

393 Об отлучках говорится в главе 29 (34) сборника, см.: Hirdskraen: hirdloven til Norges konge og bans handgangne menn, etter AM 322 fol, ved Steinar Imsen, Oslo 2000, s. 126-128.

264

Я. С. Стефанович

I

вероятно, к XIII в., но неясно, отражает ли она оригинал или основана на тексте Аггесена. Осторожный подход заставляет признать следы политической програм­мы королевской власти конца XII в., но в то же время большинство историков сходятся в том, что в памятнике отразилось некое историческое ядро394.

Два постановления Vederlov находят явные аналогии с фактами древнерус­ской истории. Первое, короткое, приводится во всех редакциях с минимальными различиями, не меняющими смысла, и по своему содержанию едва ли соответст­вует эпохе конца XII в., поэтому естественно отнести его именно к этому ядру. Привожу текст по датской версии (статья 5-я из всех девяти): «Если кто-то захо­чет покинуть службу своего господина, тогда он должен на восьмой день после йоля в присутствии двух членов дружины объявить о своем уходе (latae after sigia thiaeneste sin meth twa witherlaghae maen). После этого он может служить другому господину»395.

Смысл этого короткого постановления вполне прозрачен: дружину может по­кинуть всякий, выполнив два условия — во-первых, объявить об этом в опреде­ленный день (на восьмой день после йоля), во-вторых, представить двух дружин­ников, видимо, в качестве свидетелей и гарантов того, что за ним не числится никаких долгов и проступков. Условия эти вполне естественны и едва ли были об­ременительны. Понятны и причины, которые могли заставить Кнуда Великого зафиксировать эту норму: в большой и разнородной армии, которая образовалась у него при дворе в ходе и в результате образования его огромной империи, королю трудно было сохранить личную связь с каждым из его «мужей» и самому контро­лировать внутренние отношения, и именно законодательная инициатива должна была компенсировать этот вакуум коммуникации и контроля и сгладить последст­вия отчуждения между вождем-правителем и дружиной. Поскольку король мог и не знать всех обстоятельств судьбы и службы человека, заявившего о своем уходе, естественно, что требовалось свидетельство двух дружинников, бывших в курсе дела.

Если признать древность и традиционность этой статьи Vederlov, следует счи­тать, что среди скандинавов Х-ХП вв., а значит, и в среде варяжских «находни-ков» на Руси «право отъезда» было общепризнанной нормой. Это вполне соответ­ствует предложенному выше тезису, что в домонгольской Руси право выбора адресата службы считалось само собой разумеющимся. Так же, как на Руси, в Се-

394 См. обсуждение проблемы: J0rgensen P.J., Dansk Retshistorie: Retskildernes og forfat-ningsrettens historie indtil sidste halvdel af det 17. aarhundrede, 4. oplag, K0benhavn 1969, s. 56-64 (впервые издано в 1940г.); Christiansen A. £., Kongemagt og Aristokrati. Epoker I: Middelalderlig Dansk Statsopfattelse indtil Unionstiden, K0benhavn 1976, s. 31, 46 (впервые издано в 1946 г.). Наиболее скептический взгляд по поводу древности законов выражен в работе: Christiansen E., The Works of Sven Aggesen Twelth-century Danish historian, London 1992. Здесь же дан перевод на английский язык текста памятника в версиях Аггесена и дат­ской.

395 Den Danske Rigslovgivning indtil 1400, udgivet ved E. Kroman, K0benhavn 1971, s. 3. Здесь же опубликованы тексты Аггесена и Саксона. Ср. также немецкий перевод устава с историческим комментарием: Danische Rechte, ubersetzt von C. von Schwerin, Weimar, 1938.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

265

верной Европе не предполагалось специальных ритуалов для оформления ухода со службы конунгу — достаточно было устного заявления, сделанного публично.

Любопытная аналогия заметна также, если посмотреть на то, в каком полити­ческом контексте происходит актуализация старинного права свободного ухода с княжеской (королевской) службы. На Руси «право отъезда», как и другие нормы боярской службы, юридически закрепляются и вводятся в «политический дис­курс» довольно поздно — только в XIV в., а до этого они существовали в плос­кости обычного права. Выше уже было коротко отмечено, что акцент на правах служащей знати следует связывать с более ожесточенной борьбой князей за слу­жилых людей, более сильным давлением обязанностей государственной службы и идеологических требований верности; с повышением роли боярского землевладе­ния возникла также необходимость регулировать его статус при отъезде. В Дании сборник традиционных норм дружинного права хотя и, вероятно, существовал с начала XI в., но позднее был, видимо, забыт и вернулся снова в обиход только в 1180-е гг. Как показывают специальные исследования обработки этого устава и комментариев к нему у Аггесена и Саксона, актуализация его в это время тоже не была случайной, а отражала трансформацию отношений короля и знати. В объе­диненном королевстве конца XII в. королевская власть стремилась привести к единству и покорности или по крайней мере предсказуемости служилую знать. Именно этой цели должно было служить в целом законодательство Vederlov. Часть постановлений акцентировала обязанности знати, а часть призвана была признать традиционные обычаи и привилегии. В этой последней части и было по­вторено старинное право «отъезда», хотя в реальности, как отмечается в специ­альных исследованиях, объявление этого права носило, видимо, декларативный характер. На практике в этой норме не было уже нужды — в условиях единого го­сударства и развития частного землевладения служить можно было фактически только при королевском дворе. Уходить было некуда и незачем, независимость знати обеспечивалась уже на других основаниях — а именно развитии сословного начала. Не случайно, что больше эта норма никогда в Дании не упоминается3%.

Более пространна 4-я статья датской версии Vederlov, которая тоже касается ухода из дружины, но регулирует другой случай: не добровольный уход, а изгна­ние за провинность. Она примыкает к статье о преступлении против короля, и по­скольку обе статьи по содержанию связаны, а в латинских версиях они и переска­зываются в одних пассажах, то стоит процитировать их вместе. «[3]. Если кто-то оказался бесстыдным и подлым предателем и замыслил, подобно Иуде, злое дело против своего господина, — постановляет закон, — то он лишен своей жизни и всего, что имеет. [4]. Если король хочет выгнать кого-то из дружины, тогда он должен сперва, послав двух дружинников к тому на двор, объявить ему в присут­ствии его товарищей и в его „квартале" (i sin sveet ос i sin fiarthing: имеются в виду

Th., Les Institutions Politiques Centrales du Danemark 1100-1332, Odense 1977, p. 232-235; Getting M.H., Military organization, social power and state formation in Denmark, 11th.-13th. century // Military Aspects of Scandinavian Society in a European Perspective, AD 1-1300, edited by A. N. J0rgensen and B. L. Clausen, Copenhagen 1997, p. 48-54.

266

Я. С. Стефанович

какие-то разделения на группы внутри дружины. — Я.С.) о приглашении на дру­жинную сходку (huskarlastefna: собрание всей дружины. — Я.С.) и назначить место и день. Если он не придет на сходку, король должен послать к нему домой и вто­рой раз позвать его, назначив место и день. Если он снова не придет, то король должен в третий раз его пригласить, у него дома, и сказать ему, когда и куда он должен прийти. Если он не придет на сходку, то да будет он осужден и покинет страну, а король возьмет всё, чем он обладал. Если же он придет на сходку и ко­роль, заручившись свидетельством двух дружинников и принеся святую клятву, сможет доказать, что тот замышлял против его жизни и против страны, тогда он лишен места в дружине и своей жизни. Если дружинники не решаются подтвер­дить это (то есть вину обвиняемого. — Я. С.) и принести клятву, то должен он божьим судом либо пропасть, либо быть огражден, а именно [через проверку] ка­леным железом (имеются в виду ордалии. — Я. С), согласно законам, которые дал Кнуд Старый» 397.

Авторы латинских версий Vederlov более многословны в пересказе этих ста­тей и сообщают дополнительные детали, касающиеся главным образом самой процедуры суда обвиняемого и порядка его изгнания398. В главных пунктах вер­сия Аггесена (в тексте которого, впрочем, есть лакуна, приходящаяся на большую часть статьи о порядке суда над обвиненным) ближе к датской, чем версия Саксо-на. Последний ставит предательство короля в один ряд с другими преступления­ми—в основном оскорбления и другие действия против других дружинников — и для всех них предусматривает судебное разбирательство. Кроме того, он не гово­рит эксплицитно о конфискации всего имущества предателя или осужденного на изгнание. Это умолчание ученые связывают с реальными условиями конца XII в., когда королевская власть не могла открыто заявить о такого рода претензиях з". Текст устава в пересказе Саксона, видимо, вообще больше модернизирован, и в данном случае более аутентичными надо считать две другие версии.

Общий смысл статей в датском тексте и в латинском изложении Аггесена сво­дится, очевидно, к следующему. Различаются два вида преступлений членов ко­ролевской дружины. Одно — предательство короля или козни против него — ка­рается «без суда и следствия» по прямому указанию короля. Для всех других провинностей — к сожалению, датский текст не уточняет, каких именно, а у Аг­гесена здесь лакуна — предусматривается определенная юридическая процедура доказательства вины и осуждения, причем весь процесс имеет публичный харак­тер. Это постановление очень напоминает известие Галицко-Волынской летописи об изгнании Мстиславом «Удатным» боярина Жирослава после публичного, перед лицом всех остальных бояр, обличения «оо. Это обличение князь должен был про-

397 Den Danske Rigslovgivning..., s. 2-3.

39« Ibidem, s. 22-24, 37-39.

3" GeltingM. H., Op. cit, p. 49-50.

400 В этот же ряд надо поставить известия источников XIV-XV вв. об «исправе», кото­рую должен провести князь, подозревающий провинность за кем-то из служащих ему бояр, см.: Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 476-477.

Князь и бояре: клятва верности и право отъезда

267

извести, очевидно, именно потому, что Жирослав обвинялся не в предательстве князя как таковом, а только в том, что приписал Мстиславу какие-то недобрые замыслы против остальных галицких бояр. С другой стороны, в тех случаях, когда сообщается о «казни» бояр (например, о смерти новгородского посадника Кон­стантина), данные Vederlov датского дружинного устава заставляют предполагать обвинения в предательстве и, соответственно, наказание по прямому «княжу сло­ву». Эти нормы, которые в датском законодательстве получили юридическое оформление, а существование которых в Древней Руси надо предполагать на уровне обычного права, безусловно влияли на порядок ухода дружинников с кня­жеской службы, а значит, этот порядок определялся далеко не только «правом отъезда» и был значительно сложнее, чем то представляется сторонникам идеи «боярской вольности».