Дозволения и запреты в системе социального регулирования доклассового общества
На заре существования человечества, в условиях первобытнообщинного строя, сложилась своеобразная система социального регулирования, имеющая социально-биологический (био-социальный) характер1.
Одна из черт этой системы регулирования заключается в том, что она
1 В современной литературе, посвященной истории первобытного общества, само появление норм поведения, и в особенности норм-табу, выводится из необходимости ограничения биологических инстинктов (см.: История первобытного общества: Общие вопросы. Проблемы антропосоциогенеза. М., 1983. С. 244, 316 и сл.).
244
Глава 2. Дозволения и запреты в социальном регулировании
складывается из мононорм, т.е. первичных и единых по характеру своего существования и действия правил поведения (норм-обычаев)1, согласующихся с коллективистскими началами – экономическими и управленческо-организационными, характерными для этой стадии развития человечества, нередко именуемой «первобытным коммунизмом»2.
Однако то обстоятельство, что система социального регулирования складывалась из мононорм, вовсе не означает, что нормы-обычаи, в форме которых существовали мононормы, не отличались известными особенностями по своим регулятивным свойствам, в частности по тому, как и в какой последовательности выражались в них запреты, дозволения, позитивные обязывания. В литературе уже отмечалось, что само формирование норм-обычаев исторически происходило так, что первоначально сформировались запреты. И лишь потом появились позитивные обязывания и дозволения3. В этом отношении есть основания полагать, что как раз в специфике дозволений и запретов (а также позитивных обязываний) и состоит важная особенность системы социального регулирования первобытного общества.
Какие же моменты представляются здесь наиболее существенными? Во-первых, доминирование запретов, причем такое, которое придавало всей системе регулирования, в общем, запретительный характер.
Повсеместно, во всех уголках нашей планеты нормы поведения людей в первобытном обществе (в том числе и на начальном этапе его развития – в праобществе) выступали преимущественно в виде табу. И хотя табу не сводится к одной лишь норме-запрету, в его основе все же – безусловное запрещение. Более того, весьма вероятно, что форму табу носили все первые нормы поведения, в том числе и такие, которые имели позитивное содержание. Это связано с тем, что в праобществе все новые социальные потребности были одновременно и потребностями в ограничении биологических инстинктов. Да и права отдельных индивидов в той мере, в какой о них в отношении праобщества и первобытного общества в целом можно вообще говорить, – это по большей части только «оборотная сторона» обязанностей индивидов перед обществом, коллективом. Так, обязанность не препятст-
1 См.: Першиц А.И. Проблемы нормативной этнографии. М., 1979. С. 213.
2 В новейшей литературе по истории первобытного общества отмечается, что в первобытности имелись строгие системы норм, регулировавших взаимоотношения между людьми и до определенной степени стимулировавших те или иные поступки, и что эти нормы «вырастали из стихийной потребности людей держаться вместе и действовать сообща» (История первобытного общества: Эпоха первобытной родовой общины. М., 1986. С. 394, 554).
3 См.: Явич Л.С. Право и социализм. М., 1982. С. 12–13.
245
Общие дозволения и общие запреты в советском праве
вовать доступу к добыче остальных членов коллектива оборачивалась для них и правом: правом каждого из них получать долю1. Вместе с тем, как показано в литературе по истории первобытного общества, мононормы-обычаи отличались известной «гибкостью»; они, в особенности на более поздних стадиях, «далеко не всегда угнетали и подавляли личность; напротив, обычай и общественное сознание давали и тогда выдающейся личности определенные возможности для самовыражения, инициативы, личной деятельности»2.
Во-вторых, первичный характер запретов и входивших в их орбиту позитивных правил и «прав»: они являлись прямым, ближайшим выражением социальных (биосоциальных) условий жизнедеятельности, и, стало быть, непосредственно-социальными правами и обязанностями (об этой категории – дальше). С самого начала они выступали в виде непосредственного выражения коллективистских начал в жизни первобытного общества, средства «нейтрализации опасности, которую представлял для общества зоологический индивидуализм»3. В данном отношении запреты, выраженные в виде табу, имели первобытный непосредственно-социальный характер. И точно так же, как все общество в целом первоначально является еще праобществом, они, запреты (а кроме того, обязанности и «права»), выступали как празапреты-элементы прарегуляторов в обществе. Вот эта первичность, изначальность первобытных запретов и входивших в их орбиту позитивных обязываний и «прав» многое объясняет в особенностях их действий. В частности, их жесткость, твердость, непререкаемость в значительной мере объясняется жесткостью, твердостью, непререкаемостью самих требований жизнедеятельности первобытных людей, в том числе требований, имеющих в своей основе биологические предпосылки4.
1 См.: История первобытного общества: Общие вопросы… С. 244, 312.
2 История первобытного общества: Эпоха первобытной родовой общины. С. 546.
3 История первобытного общества: Общие вопросы…. С. 316.
4 Пусть и небесспорные, но интересные соображения о биологических предпосылках социального поведения и социальных норм высказаны известным советским ученым П.В. Симоновым. Он писал, в частности: «Потребность соблюдения норм данного общества принадлежит к числу важнейших зоосоциальных потребностей». Далее:
«Высшие животные наделены рефлексом свободы». И наконец: «Нам не известна ни одна потребность человека... которая совершенно не имела бы филогинических корней в потребностях животных» (Наука и жизнь.
1984. № 2. С. 117, 129). Думается, однако, что соображения П.В. Симонова приобрели бы большую основательность, если бы автор, связывая потребности человека с потребностями, существующими в животном мире, учитывал, что первые как предпосылка социального поведения и социальных норм выступают в виде интересов, когда потребности обогащаются и корректируются социальными факторами и волевым моментом.246
Глава 2. Дозволения и запреты в социальном регулировании
В-третьих, предметность, определенность, казуистичность запретов, отсутствие в них обобщающих, интеллектуальных компонентов, сторон. Если табу потому и отличается от запрета, что охватывает известные духовно-идеологические моменты (представление о неотвратимой опасности при нарушении табу, чувство ужаса перед этим), то сам запрет крепко «привязан» к строго определенному предмету реального или воображаемого мира. Тем более, что и само первобытное мышление, пользовавшееся комплексом знаков и символов, занимает промежуточное положение между такой высокой разновидностью мышления, когда оно оперирует понятиями, и такой, более низкой, первичной ее разновидностью, когда вместо понятий есть лишь «сырые образы». Вот почему мононормы первобытного общества всегда предметны, казуистичны: они посвящены либо брачным отношениям, либо ритуальным отношениям при выходе на охоту, либо порядку распределения добычи, празднествам, торжествам по тому или иному случаю и др. Любопытно, что обобщающие, интеллектуальные компоненты проникали в систему социального регулирования первоначально не путем придания мононормам и запретам более общего характера, не путем выработки принципов регулирования и т.д., а прежде всего путем придания нормативного характера мифам, сказаниям, сагам, былинам и иным формам художественного общественного сознания. Знаменательно, что спонтанно рождаемые условиями жизнедеятельности людей первобытные обычаи затем оснащались «идеологическим осознаванием в виде преданий и верований»1; они осознавались «частью как традиционные правила поведения, частью как веления сверхъестественных сил, не подлежащие сомнению и критике»2, что уже придавало соответствующим правилам характер религиозно-моральных норм.
В то же время надо видеть, что известный общий характер первобытных норм-обычаев, когда они целиком, без всяких исключений охватывали все случаи данного вида, всех членов группы (например, абсолютный запрет, выраженный в экзогамии), не был построен на какой-либо обобщающей идее, мысли, принципе, а был продиктован изначальностью запретов, их непосредственно-социальным характером и проистекающей отсюда непререкаемостью, жесткостью, однозначностью. Впрочем, и это «общее» представляется – причем и в пер-
1 История первобытного общества: Эпоха первобытной родовой общины. С. 223.
2 Там же. С. 554. Несколько раньше авторы обращают внимание на то, что первобытные обычаи «осмысливаются зачастую как предписания, исходящие от сверхъестественных существ и подкрепляемые религиозно-магическими санкциями» (С. 543).
247
Общие дозволения и общие запреты в советском праве
спективе – важным, и его следует принять во внимание при характеристике запретов в социальном регулировании и в праве.