II. Юридическая природа государства.

I. Государство, какъ суверенный союзъ. Кр ітика отрицающихъ это теорій. — II. Теоріи государства, какъ юридическаго лица. — III. Теоріи государства, какъ юридическаго отношенія. — IV.

Власть даетъ жизнь праву и въ формахъ неорганизо­ваннаго общественнаго принужденія какое мы находимъ какъ въ международномъ общеніи, такъ и въ менѣе значи­тельныхъ обществахъ при отсутствіи или слабости полити­ческой организаціи, но главное правовое проявленіе власти совершается черезъ планомѣрную работу государственныхъ органовъ. Въ государствѣ власть находитъ себѣ наиболѣе совершенную и законченную организацію.

Какъ въ философіи права главнымъ вопросомъ, спо­собствовавшимъ развитію юридической мысли, было опре­дѣленіе права, такъ и въ философіи государства творче­скую роль для развитія науки игралъ основной вопросъ опредѣленія государства и въ частности вопросъ юридиче­ской конструкціи государства.

Государство есть политическій союзъ, т. е. такое соеди­неніе людей, отличительнымъ признакомъ котораго является власть. Изъ ряда другихъ политическихъ союзовъ госу­дарство выдѣляется издавна суверенитетомъ объединяющей его власти. Суверенитетъ есть необходимый признакъ госу­дарства. Однако въ послѣднее время это утвержденіе было

подвергнуто сомнѣнію, и потому вопросъ этотъ требуетъ своего спеціальнаго изслѣдованія. Наше мнѣніе сходится съ традиціоннымъ ученіемъ въ томъ, что мы считаемъ го­сударство сувереннымъ союзомъ, понимая суверенитетъ въ только что развитомъ нами смыслѣ.

Подобно тому какъ природу права вообще, такъ и юри­дическую природу государства напрасно старались бы мы понять, исходя изъ какого-нибудь односторонняго принципа. Одинаково не отвѣчающими сложной политической дѣйстви­тельности являются какъ теоріи, видящія въ государствѣ только’ юридическое лицо властвованія, такъ и теоріи, стремящіяся понять государство, какъ юридическое отношеніе, юридиче­скій порядокъ.

I.

Формальный признакъ совершенной политической вла­сти, т. е. суверенитетъ, есть основное характерное свойство, отличающее государство отъ ряда другихъ не-государствен- ныхъ политическихъ союзовъ. Государство есть союзъ су­веренный, т. е. юридически самостоятельно и окончательно рѣшающій вопросы права, какъ внутри, такъ и внѣ, внутри— какъ верховный, внѣ — какъ независимый. Внѣ-государ- ственныя отношенія носятъ анархическій характеръ, т. е. всякій вопросъ о правѣ, который подвергнутъ сомнѣнію, можетъ быть разрѣшенъ не какою-либо высшею инстанціею, а самимъ государствомъ. Внѣ, государство не знаетъ ни­какой юридической власти надъ собой, такъ какъ хотя оно и подчинено нормамъ международнаго права, но рѣшать вопросъ о томъ, что право и что неправо въ каждомъ дан­номъ случаѣ, предоставлено государству.

Мы полагаемъ, что нѣтъ возможности выдѣлить госу­дарство, какъ таковое, изъ ряда другихъ политическихъ союзовъ, если не будетъ признано, что государства суть тѣ политическіе союзы, которые являются юридически вполнѣ независимыми по отношенію ко всѣмъ другимъ союзамъ, т. е. могутъ окончательно рѣшать всякій юридическій во­просъ; другими словами, государства — суверенные союзы. Гдѣ нѣтъ полной независимости, тамъ вообще нѣтъ неза­висимости, такъ какъ понятіе независимости, т. е. юриди­ческой неограниченности, не можетъ быть логически огра­ничено. И разъ будетъ признано существованіе и несуве­ренныхъ государствъ, то не будетъ никакой возможности юридически отличить государство Отъ всякой автономной провинціи и колоніи, и тогда надо будетъ считать и Гам­бургъ, и Финляндію, и Новую Зеландію особыми государ­ствами.

Для того, чтобы узнать безошибочно, обладаетъ ли данный политическій союзъ государственнымъ характеромъ, необходимо установить, принадлежитъ ли ему суверенитетъ, что узнается изъ разсмотрѣнія не столько внутренняго строенія даннаго союза, сколько его внѣшнихъ отношеній ко всѣмъ другимъ союзамъ. Только изъ разсмотрѣнія этихъ послѣд­нихъ можемъ мы достовѣрно узнать, нѣтъ ли какой-нибудь внѣ даннаго политическаго союза находящейся власти, мо­гущей, вопреки власти даннаго союза и повелѣвая ей, рѣ­шать вопросы права. „II faut, совершенно правильно писалъ еще Боденъ, que ceux-la qui sont souverains, ne soyent aucu- nement subjects aux commandements d^,autruy^β. „Le souverain est celuy qui ne peut etre commande de personne, et que peut commander a tous“ ^[XXXVI]).

Въ пользу традиціоннаго боденовскаго пониманія госу­дарства, кромѣ того, что оно вполнѣ отвѣчаетъ дѣйствитель­ности, говоритъ также и полная неудача всѣхъ другихъ теорій, старавшихся найти специфическій критерій государ­ства внѣ суверенитета.

Протестъ противъ боденовской традиціи возникъ перво­начально въ нѣмецкой литературѣ. Обычное воззрѣніе, счи­тающее суверенитетъ необходимымъ признакомъ государства, было господствующимъ и въ нѣмецкой юридической лите­ратурѣ до семидесятыхъ годовъ XIX вѣка, когда вслѣдствіе образованія федеративной Германской Имперіи въ нѣмецкой наукѣ произошелъ поворотъ во взглядѣ на суверенитетъ, какъ

на существенный признакъ государства. Послѣ того какъ была отвергнута теорія дѣлимости суверенитета, нѣмецкіе авторы стали предъ альтернативой: или видѣть, какъ и прежде, въ суверенитетѣ существенный признакъ государства, но отказаться (вслѣдствіе упорнаго желанія примѣнять прин­ципъ юридическаго лица къ внутренне-государственнымъ отношеніямъ) отъ пониманія своеобразной природы феде­ральнаго государства, или отбросить понятіе суверенитета, какъ существеннаго признака государства, и искать такого признака въ другихъ моментахъ^[XXXVII]).

Нѣкоторые авторы, изъ отрицающихъ суверенитетъ, какъ необходимый признакъ государства, пытались, — но неудачно, — найти отличительный признакъ въ цѣляхъ, которымъ служатъ государственные союзы. Такъ, напримѣръ, устанавливали между государственнымъ и общиннымъ или провинціальнымъ союзами то различіе, что община есть организація мѣстнаго общенія, государство — общенія на­ціональнаго. Въ то время какъ цѣль общины состоитъ въ удовлетвореніи общинныхъ нуждъ, вытекающихъ изъ факта соединенія жи гелей въ одномъ мѣстѣ и изъ близости земель, государство пытается осуществить интересы національные, свойственные народу, какъ естественному сообществу.

Однако нѣтъ возможности отличить мѣстныя цѣли отъ цѣлей національныхъ, такъ какъ онѣ различаются другъ отъ друга не по качеству, а по степени. Кромѣ того, при такомъ критеріи нельзя различить общинъ отъ штатовъ федераль­наго государства и отъ такъ называемыхъ песуверенныхъ

государствъ. Мы знаемъ не мало такихъ политическихъ образованій, которыя преслѣдуютъ общенаціональныя цѣли и однако ни въ какомъ отношеніи не являются государ­ствами, напр. Польша и Финляндія.

Иногда этотъ критерій, отличающій государство отъ по­добныхъ ему политическихъ союзовъ по признаку цѣли, формулируется такъ, что изъ всѣхъ политическихъ союзовъ одно государство признается имѣющимъ универсальную цѣль, которой и соотвѣтствуетъ универсальная компетенція. Объ­являя признакомъ государства универсальность цѣли и ком­петенціи, въ сущности возвращаются къ понятію суверени­тета, такъ какъ только союзы, надѣленные суверенной вла­стью, могутъ обладать универсальностью цѣлей и компе­тенціи ^[XXXVIII])∙

Особенный успѣхъ имѣла попытка опредѣлить государ­ство, не пользуясь понятіями суверенитета, связанная съ именами Лабанда и Еллинека. Эти авторы попытались, от­бросивши суверенитетъ какъ необходимую принадлежность государствъ, расширить понятіе государства и найти суще­ственный признакъ государства въ собственномъ правѣ вла­ствованія.

реннаго, но тѣмъ не менѣе словоупотребленіе противорѣчитъ такому опредѣленію государства. Въ Германской Имперіи не сомнѣваются давать названіе государства странамъ не­сувереннымъ ; члены Сѣверо - американскаго союза назы­ваются также государствами; политическія группы, зави­сѣвшія или зависящія отъ Турціи, носятъ названіе госу­дарствъ. Поэтому Лабандъ уже въ первомъ изданіи своего Нѣмецкаго государственнаго права (1876 г.) вы­ставилъ положеніе, что характерный признакъ государства нужно искать въ томъ, что государства владѣютъ правовымъ и политическимъ властвованіемъ въ силу собственнаго права, не по передачѣ и не какъ органы, которыми поль­зуется высшая власть для выполненія своихъ обязанностей и осуществленія своей воли, а какъ субъекты правъ, дѣй­ствующіе независимо, со всей свободой, въ собственной юридической сферѣ.

Это положеніе вскорѣ было принято Еллинекомъ и лишь нѣсколько видоизмѣнено въ его Ученіи о госу­дарственныхъ соединеніяхъ (1882). Принявъ при­знакъ собственнаго права и понявъ его, какъ право не­контролируемое, онъ положилъ его въ основу своего ученія о государствѣ.

Такъ какъ возникли сильныя возраженія противъ не­опредѣленности понятія собственнаго права, Лабандъ въ послѣдующихъ изданіяхъ своего Государственнаго права принужденъ былъ, для сохраненія своего поло­женія, развить и обосновать его. Рѣшающее значеніе въ этомъ вопросѣ имѣетъ, по его послѣдующимъ разъясненіямъ, не собственное право, а собственное право властво­ванія. Именно во властвованіи лежитъ основа различія. Специфическое различіе состоитъ въ томъ, что всякое госу­дарство, даже самое малое, имѣетъ право властвованія, тогда какъ всякая другая коллективность ихъ не имѣетъ, какъ бы она велика и значительна ни была.

же значитъ имѣть право приказывать, предписывать сво­боднымъ лицамъ или общинамъ свободныхъ людей опредѣ­ленныя дѣйствія и воздержанія отъ опредѣленныхъ дѣйствій, налагать подати и принуждать ихъ сообразоваться съ такими своими предписаніями.

Но дальнѣйшія разъясненія Лабандомъ того, что онъ разумѣетъ подъ собственнымъ правомъ властвованія, раз­рушаютъ его положенія. Властвованіе надъ лицами, по его мнѣнію, существенный пунктъ, изъ котораго ро­ждается противоположеніе права публичнаго праву част­ному. Частное право знаетъ властвованіе только надъ вещами, къ которымъ принадлежатъ также и рабы. По отношенію къ свободнымъ лицамъ оно знаетъ только права по долговой претензіи, которыя не содержатъ никакого принудительнаго права противъ должника и не заключаютъ въ себѣ юридической власти приказывать ему что-нибудь. Въ обязательственныхъ отношеніяхъ и вѣритель и долж­никъ находятся на равной ногѣ; вѣритель не имѣетъ никакой власти надъ должникомъ. Право же властво­ванія, наоборотъ, состоитъ въ юридической власти, имѣю­щей авторитетъ надъ подчиненными, въ юридически за­конной власти принудитъ ихъ къ повиновенію данному приказу. Еще и теперь существуетъ въ семьѣ, прото­типѣ государства и первомъ источникѣ всѣхъ публич­ныхъ правъ, слабый остатокъ того первоначальнаго харак­тернаго свойства, которое уподобляло ее государству, — отцовская и материнская власть. Хотя это право только слабый отблескъ того, чѣмъ оно было при своемъ возник­новеніи, тѣмъ не менѣе оно сохранило свою специфическую природу. По этой же причинѣ феодальный режимъ могъ, въ средніе вѣка, создать главное основаніе для образованія государства, такъ какъ право сюзерена не было правомъ вѣри­тельнымъ, а правомъ властвованія. Въ нынѣшнемъ правѣ Нѣтъ, за исключеніемъ слабаго остатка, сохраняющагося въ

юридической власти семьи, ни частнаго подчиненія, ни част­наго властвованія. Въ этомъ специфическая привилегія го­сударства, которую оно ни съ кѣмъ не раздѣляетъ. Одна его воля имѣетъ власть сокрушать волю индивидовъ, распола­гать ихъ имуществомъ, ихъ естественной свободой и ихъ жизнью. Право принуждать свободныхъ людей къ повино­венію принадлежитъ только государству. Ни община, ни другой какой-нибудь подобный ей союзъ не владѣютъ этимъ правомъ, какъ правомъ собственнымъ, имѣющимъ основаніе только въ себѣ самомъ и въ свободной волѣ союза. Община можетъ быть уполномочена издавать полицейскія предпи­санія относительно налоговъ и т. п., но всѣ эти предписа­нія повелительный характеръ получаютъ только по волѣ го­сударства.. Община можетъ имѣть иногда собственное право управленія, даже собственное право юрисдикціи; но какъ только возникаетъ вопросъ о томъ, чтобы обезпечить своимъ приказамъ повиновеніе, нужно, или чтобы община обратилась для этого къ авторитету государства, или чтобы государство само передало общинѣ пользованіе его „державной" властью для опредѣленныхъ случаевъ. Когда политическій союзъ уполномоченъ давать приказы, имѣющіе повелительный ха­рактеръ, и, въ случаѣ нужды, принуждать силою къ выпол­ненію этихъ своихъ приказовъ, онъ дѣйствуетъ отъ имени и за счетъ государства, въ качествѣ какъ бы представителя государства.

Со взглядомъ Лабанда согласенъ въ общихъ чертахъ и Еллинекъ. „Существенный признакъ государствъ, писалъ онъ, есть наличность государственной власти. Государствен­ная же власть есть первоначальная господствующая власть, господствующая въ силу собственнаго могущества и потому по собственному праву. Объемъ этой власти господства для ея существованія совершенно безразличенъ. Гдѣ общеніе можетъ осуществлять господство въ силу первоначальной власти и при помощи первоначальныхъ принудительныхъ

средствъ, сообразно своему собственному порядку, — тамъ и государство на лицо"^[XXXIX]).

Однако- несмотря на весь свой внѣшній успѣхъ, теорія эта въ теоретическомъ отношеніи очень слаба. Прежде всего нельзя признать вполнѣ достаточнымъ тотъ мотивъ, по ко­торому стремятся придать государству расширенное пони­маніе, исключающее изъ числа его признаковъ суверенитетъ власти: обычное словоупотребленіе, дающее названіе госу­дарства и такимъ политическимъ союзамъ, которые не об­ладаютъ суверенной власть^. Если ошибочно называютъ государствомъ вассальную область или отдѣльный штатъ федеральнаго государства, то это не должно мѣшать уста­новленію правильнаго опредѣленія государства^ ибо могутъ по рутинѣ называть государствомъ то, что имъ уже или еще не является. Впрочемъ слово государство не имѣетъ

точнаго смысла и въ обиходномъ (въ особенности нѣмец­комъ и французскомъ) языкѣ. Государствами называются не только вассальныя области и отдѣльные штаты федераль­ныхъ государствъ, но и провинціи нѣкоторыхъ государствъ; наоборотъ, иногда называютъ провинціями штаты нѣкоторыхъ федеральныхъ государствъ и даже настоящія независимыя государства. Аргентинская федерація состоитъ изъ 14 фе­дерированнымъ штатовъ, называющихся въ аргентинской конституціи провинціями; когда Нидерланды образовывали конфедерацію государствъ, они назывались республикой Со­единенныхъ Провинцій. Можно скорѣе утверждать, что въ обиходномъ, по крайней мѣрѣ русскомъ, словоупотребленіи слово государство возбуждаетъ идею независимаго союза.

Желая избѣжать той критики, которую возбудило про­тивъ себя пониманіе Еллинекомъ собственнаго права, какъ неконтролируемаго права, Лабандъ, какъ мы видѣли, утвер­ждалъ, что специфическій признакъ различія надо искать не въ собственномъ правѣ, а въ собственномъ правѣ вла­ствованія. Но это нисколько не измѣняетъ вывода, какой дѣлается по отношеніи къ собственному праву. Самъ Ла­бандъ признавалъ, что принуждать, т. е. властвовать, мо­гутъ не одни государства, но что всѣ другіе союзы поль­зуются этимъ властвованіемъ лишь по порученію государ­ства, государство же осуществляетъ его по собственному праву. Такимъ образомъ, признакъ различія въ концѣ кон­цовъ все же лежитъ въ собственномъ правѣ.

Что же представляетъ собою это собственное право? Лабандъ предпочелъ не давать никакихъ дальнѣйшихъ разъясненій. Еллинекъ же понялъ его, какъ неконтроли­руемое право, какимъ, по его мнѣнію, обладаютъ и штаты федеральныхъ государствъ (Die Lehre von den Staa- tenverbindungen, стр. 41 и сл.). Это утвержденіе от­носительно союзныхъ частей федеральнаго государства со­вершенно не отвѣчаетъ дѣйствительности. Власть каждаго

штата федеральнаго государства тѣсно ограничена опре­дѣленной компетенціей и въ случаѣ, если она выходитъ изъ свой компетенціи, то федеральное, суверенное госу­дарство можетъ заставить ее войти въ границы своей ком­петенціи, подвергая такимъ образомъ дѣйствія этой власти своему контролю. Контроль этотъ проявляется по самымъ различнымъ отдѣламъ компетенціи штатовъ. Если, обла­дая правомъ заключать договоры съ иностранными госу­дарствами, штатъ воспользуется этимъ правомъ, онъ обя­занъ сообщить этотъ договоръ федеральной власти въ цѣ­ляхъ контроля, не наноситъ ли онъ ущерба обще-федераль­нымъ интересамъ (швейц, конст. ст. 7 и 9, констит. Соедин. Штатовъ, I, 10, § 3); если общефедеральной конституціей гарантирована опредѣленная форма правленія въ отдѣльныхъ штатахъ, какъ это мы видимъ въ Соедин. Штатахъ, Швей­царіи и др., то федеральный контроль простирается и на внутреннія дѣла штата, и т. д.

Дѣйствительно неконтролируемое право властвованія, т. е. власть окончательно и внѣ всякаго юридически воз­можнаго контроля рѣшать вопросъ о правѣ, имѣется на лицо только тамъ, гдѣ существуетъ полная независимость, т. е. суве­ренитетъ ; неконтролируемое право есть суверенное властвова­ніе. То же нужно сказать и о собственномъ правѣ. Истипно собственное право, т. е. такое, какого юридически никто от­нять не можетъ, принадлежитъ только сувереннымъ госу­дарствамъ. Члены же федеральнаго государства, власть кото­рыхъ противъ ихъ собственнаго желанія, путемъ болѣе или менѣе сложнаго измѣненія конституцій, можетъ быть отнята и низведена до положенія простой провинціальной власти, не обладаютъ въ настоящемъ смыслѣ слова собственной властью.

Нельзя также воспользоваться признакомъ собственнаго права, понимая его и въ переносномъ смыслѣ, какъ право, возникшее въ томъ политическомъ союзѣ, который имъ

обладаетъ, а не право переданное ему, подученное имъ отъ другой власти. Этому не отвѣчаетъ историческая дѣй­ствительность. Въ большинствѣ государствъ автономія об­щинъ, сохраняемая ими въ предѣлахъ мѣстнаго самоупра­вленія, беретъ свое начало еще въ томъ періодѣ исторіи, когда эти общины пользовались полной изначальной свободой и независимостью, и, слѣдовательно, она не является правомъ, переданнымъ имъ. Наоборотъ, въ нѣкоторыхъ случаяхъ, какъ, напр., въ Бразиліи и Мексикѣ, государства, бывшія сна­чала унитарными, передали часть своей власти штатамъ, образованнымъ уже потомъ. Болгарія полупила собственное право властвованія въ силу уступки Турціи. И т. д. Изъ разсужденій Лабанда слѣдуетъ, — и онъ самъ съ этимъ соглашается, — что собственнымъ правомъ властвованія обладали и первобытная семья и феодальныя группы. Слѣ­довательно, пользуясь этимъ признакомъ, нельзя установить различія между первобытной семьей, феодальнымъ леномъ и современнымъ государствомъ.

Своеобразную, но тоже неудачную, попытку найти характерный признакъ государства не въ общей независимо­сти (т. е. суверенитетѣ) его власти, а въ независимости (юридической) хотя бы нѣкоторой части власти даютъ теоріи ограниченнаго суверенитета, на одной изъ которыхъ мы и остановимся нѣсколько ^[XL]). Гренобльскій проф. Мишу пытается найти юридическій критерій, отличающій государ­ство отъ другихъ территоріальныхъ общеній, внѣ понятія суверенитета, въ неуправомоченности никакой другой власти, внѣ даннаго союза находящейся, вполнѣ уни­чтожить права публичной власти даннаго территоріальнаго союза. По его мнѣнію нужно исходить изъ идеи, что госу-

дарство характеризуется не отрицательнымъ и тѣмъ уже не­дѣлимымъ свойствомъ суверенитета, какъ независимости, а со­вокупностью положительныхъ прерогативъ; независимость же этихъ прерогативъ есть лишь внѣшнее ихъ проявленіе и гарантія. Если государство осуществляетъ свои права пу­бличной власти свободно, оно суверенно; но даже если оно ограничено по отношенію къ нѣкоторымъ изъ государствъ чуждою и высшею властью, то изъ этого еще не слѣдуетъ, что оно теряетъ свойство государства. Оно теряетъ это свойство и нисходитъ до разряда провинціи, департамента или другого какого-нибудь территоріальнаго общенія только тогда, когда права публичной власти, осуществляемыя имъ, могутъ р азе м атр ив ат ься какъ делегированныя чуждою и высшею властью, отъ которой оно зависитъ; и это узнается по этому признаку, что эта послѣдняя власть имѣетъ признанное право измѣнять или ограничи­вать указанное выше право публичной власти. Власть этой высшей власти въ этомъ случаѣ юридически неогра­ничен а и общины, подчиненныя ей, не могутъ претендо­вать на титулы государства. Критерій различія между государственными общеніями и негосударственными, по мнѣнію Мишу, слѣдующій: власть, господствующая надъ несуверененными государствами, юридически ограничена, она не можетъ вполнѣ разрушить права публичной власти, принадлежащія этому государству, иначе какъ прибѣгнувши къ грубой силѣ. Наоборотъ, власть, господствующая надъ общиной или провинціей, можетъ, не нарушая права, умень­шить или даже совсѣмъ уничтожитъ права власти, при­надлежащія этимъ лицамъ.

Нельзя не признать этого различія государственныхъ отъ негосударственныхъ общеній, необычайно неопредѣлен­нымъ и совершенно неосуществимымъ съ точки зрѣнія по­зитивнаго права. Данное территоріальное общеніе, хотя и за­висимое, несуверенное, является государствомъ, если высшая

власть, отъ которой оно зависитъ, юридически ограни­чен а въ отношеніи къ нему. Юридически мы должны по­нимать здѣсь, разумѣется, не съ точки зрѣнія естественнаго права, покоящагося на требованіяхъ субъективнаго разума и нравственнаго сознанія и, слѣдовательно, не могущаго не­оспоримо быть констатировано объективно, а съ точки зрѣ­нія права положительнаго, т. е. находящаго себѣ объек­тивно-неоспоримое внѣшнее выраженіе черезъ опредѣлен­ные органы. Для того, чтобы вполнѣ опредѣленно и окон­чательно рѣшить, что является правомъ или не-правомъ, нужна всегда суверенная власть. Если данное территоріаль­ное общеніе не суверенно, т. е. не можетъ въ окончатель­ной инстанціи рѣшить, что сообразно съ правомъ и что нѣтъ, то кто же имѣетъ право опредѣлить границу юриди­ческой компетенціи суверенной власти? Несуверенное тер­риторіальное общеніе не можетъ этого сдѣлать, такъ какъ ему не принадлежитъ эта власть. Это право можетъ принадлежать только суверенной власти, и, слѣдовательно, она сама, свобод­ная, всегда можетъ, какъ ей угодно, опредѣлить границы своей компетенціи. Если бы право опредѣлять юридическую ком­петенцію дано было несуверенному общенію, оно могло бы про­извольно всякій вопросъ объявлять выходящимъ за предѣлы юридической компетенціи своего суверена и сдѣлаться та­кимъ образомъ само сувереннымъ. Для опредѣленія юри­дической природы общенія важно всегда знать, кто можетъ юридически разрѣшить всякій споръ о компетенціи; если одно высшее суверенное общеніе, то подчиненное ему об­щеніе можетъ юридически правомѣрно быть лишено всякаго права властвованія (такъ вполнѣ согласно съ правомъ англійскій парламентъ можетъ дать то или другое устройство своимъ колоніямъ); если же этотъ споръ о компетенціи могутъ рѣшать только совмѣстно и высшее общеніе и обще­ніе, входящее въ него и подчиненное ему въ извѣстныхъ отношеніяхъ, тогда нужно признать, что ни одно общеніе

не суверенно вполнѣ другъ по отношенію къ другу, а для образованія сувереннаго рѣшенія необходима совмѣстная дѣятельность обоихъ. Но здѣсь мы входимъ въ область такъ называемыхъ федеративныхъ соединеній, о которыхъ рѣчь будетъ ниже.

Подъ юридическимъ ограниченіемъ Мишу понимаетъ та­кое ограниченіе, когда конфликтъ между двумя властями мо­жетъ разрѣшаться по опредѣленнымъ нормамъ, заранѣе намѣ­ченнымъ и обязательнымъ одинаково какъ для болѣе силь­наго государства, такъ и для болѣе слабаго. Однако выставивъ такое положеніе, онъ, анализируя далѣе понятія юриди­ческаго ограниченія, приходитъ къ воззрѣнію, что и огра­ниченное государство должно имѣть голосъ въ измѣненіи компетенціи. Когда двѣ власти сосуществуютъ на одной территоріи, говоритъ онъ, неизбѣжно, чтобы одна на нихъ имѣла то, что можно назвать правомъ на по­слѣднее слово въ дѣлахъ, по отпошенію къ которымъ онѣ могутъ вступить въ конфликтъ. Но это право, по са­мой своей природѣ, ограниченное чрезвычайными обсто­ятельствами (кто же будетъ, спрашивается, судьею того, что въ данномъ случаѣ на лицо чрезвычайныя обстоятель­ства?) не помѣшаетъ низшей власти осуществлять нор­мально свои прерогативы и быть въ состояніи защищать ихъ противъ неоправдываемыхъ покушеній высшей власти. ■Съ другой стороны, сфера дѣйствія низіпей власти можетъ въ извѣстныхъ случаяхъ быть ограничена безъ ея формальнаго согласія (но кто же будетъ юридически пра­вомѣрно рѣшать, что этотъ извѣстный случай наступилъ?); но, когда это будетъ возможно (опять спрашивается, кто будетъ юридически рѣшать вопросъ объ этой возмож­ности?), нужно, чтобы она слѣдовала въ этомъ правиль­ной, нормальной процедурѣ, обязательной какъ для выс­шей власти, такъ и для низшей; низшая власть будетъ имѣть въ этой процедурѣ свою долю участія, которой нельзя

у нея отнять. Это послѣднее ограниченіе, указанное Мишу, единственное дѣйствительное, — участіе мѣстной власти въ образованіи общей власти. Но здѣсь мы опять входимъ въ область теоріи федеративныхъ соединеній.

П.

Государство, конечно, не только правовое явленіе, но въ немъ много сторонъ, благодаря которымъ оно выходитъ далеко за предѣлы права. Изъ этого однако не слѣдуетъ выводить того заключенія, которое дѣлаютъ нѣкоторые (напр. Шершеневичъ въ Общей теоріи права, стр. 211—3), будто государству можно дать только соціологическое опре­дѣленіе. Государство слишкомъ важное и рѣшающее участіе принимаетъ въ юридической жизни, творя и охраняя права внутри себя, подчиняясь праву или вступая въ юридическія отношенія въ международной жизни, чтобы можно была ограничиться однимъ соціологическимъ опредѣленіемъ его. Государство должно быть конструировано и юридически. Въ этомъ послѣднемъ случаѣ представляются двѣ главныя воз­можности : конструировать государство или какъ юридическое лицо, т. е. какъ субъекта правъ, или какъ сложное право­отношеніе.

Большинство юридическихъ теорій государствъ слѣ­дуетъ по первому пути и всю систему государственнаго права строятъ на понятіи юридическаго лица государства. По этой теоріи, государство есть юридическое лицо, субъектъ права, имѣющій субъективное право на высшую политиче­скую власть на данной территоріи надъ людьми, ее насе­ляющими ; оно есть моральное существо, личность, могущая осуществлять по отношенію къ лицамъ, входящимъ въ него, права власти, понимаемыя, какъ юридическія отношенія, съ одной стороны, господства, съ другой — подчиненія.

Понятіе юридическаго лица, какъ субъекта права, заим­ствуется изъ гражданскаго права, но съ той разницей, что

въ гражданскомъ правѣ правоспособность юридическаго лпца простирается на сферу имущественнаго права, правоспособ­ность же юридическаго лица государства простирается на сферу публичныхъ правъ властвованія. Эти права властво­ванія принадлежатъ не правителямъ, не органамъ государ­ственной власти, а самому государству, какъ таковому. „Съ юридической своей стороны, формулируетъ эту точку зрѣнія Еллинекъ, государство можетъ быть конструируемо только какъ субъектъ права, при чемъ, точнѣе, оно должно быть подведено подъ понятіе корпораціи. Субстратомъ корпораціи всегда являются люди, образующіе союзпое единство, руководящая воля котораго сосредоточивается въ членахъ самого союза. Понятіе же корпораціи — чисто юридическое; какъ, и всѣмъ другимъ правовымъ понятіямъ, ему въ мірѣ фактовъ не соотвѣтствуетъ что-либо объективно воспріемлемое; оно является формою юридическаго синтеза для выраженія юридическихъ отношеній союзнаго единства, отношенія его къ правопорядку. Поэтому, приписывая го­сударству, какъ и вообще корпораціи, юридическую личность, мы не прибѣгаемъ къ ипостазированію или фикціи, ибо личность есть не что иное, какъ субъектъ права и означаетъ поэтому, какъ указано нами выше, отношеніе отдѣльной или коллективной индивидуальности къ правопорядку"^[XLI]).

Впрочемъ иногда, именно такъ называемою органиче­скою школою, понятію юридическаго лица придается не только чисто техническій признакъ правоспособности, но и чисто реальное, личное существованіе, съ особою реаль­ною коллективною волею. Въ связи съ воззрѣніемъ на го­сударство, какъ на реальный общественный организмъ, го­товы видѣть иногда въ немъ и реально существующую лич­ность, воля которой реально образуется изъ составляющихъ ее индивидуальныхъ воль. Общеизвѣстнымъ выразителемъ этой теоріи является Гирке.

По мнѣнію Гирке, понятіе юридическаго лица примѣ­нимо въ области государственнаго права только въ томъ случаѣ, если оно заключаетъ въ себѣ понятіе коллектив­ной личности. Для этого слѣдуетъ только обратиться къ реальной дѣйствительности; требуется лишь, чтобы коллек­тивность, какова она дѣйствительно, была признана субъ­ектомъ права. Чтобы войти въ сферу права въ каче­ствѣ субъекта, государство не должно быть превращаемо путемъ фикціи въ единое существо и не должно мыслится такимъ, какимъ оно въ дѣйствительности не является. Оно должно, согласно съ реальностью, пониматься, какъ коллективное существо. Въ этомъ признакѣ существен­ное отличіе публичнаго права отъ частнаго: частное право регулируетъ только внѣшнія отношенія недости­жимыхъ въ своей внутренней жизни индивидовъ, публич­ное же право выставляетъ нормы для внутренней жизни коллективнаго существа. Если публичное право хочетъ ввести въ свою сферу понятіе лица, то оно должно, ко­нечно, имѣть въ виду специфическую разницу между един­ствомъ общественнаго цѣлаго и единствомъ индивида. Оно должно исходить изъ того воззрѣнія, что коллективному существу свойствена личность высшаго порядка, составлен­ная юридически регулируемымъ образомъ изъ личностей- членовъ. Не разрывать оно должно корпоративный союзъ на искусственныя и естественныя индивидуальныя личности, а понять его, какъ общественное живое существо, въ которомъ

съ одной стороны, какъ и въ естестественномъ организмѣ, частямъ противостоитъ единство ихъ обнимающаго цѣлаго, а съ другой стороны, существуетъ, въ естественномъ орга­низмѣ немыслимое, юридическое отношеніе между общимъ и частнымъ началами. Союзное единство должно Сыть по­нято въ своемъ реальномъ единствѣ, какъ коллективная личность, и въ то же время союзнымъ частямъ должна быть сохранена въ отношеніяхъ къ цѣлому ихъ частная личность. Цѣлое и его части, не выходя изъ своего соотношенія, явля­ются какъ другъ друга утверждающіе и обязывающіе субъ­екты. Это не мыслимо въ частномъ правѣ, но на этомъ стоитъ все публичное право^[XLII]).

Несмотря однако на очень авторитетныхъ защитниковъ юридической конструкціи государства, какъ юридическаго лица, мы не можемъ принять ее. Точка зрѣнія на государство, какъ на юридическое лицо, узка; многаго она не объясняетъ въ государствѣ, со многимъ становится въ противорѣчіе, и потому она, если и не должна быть отвергнута совершенно, то должна значительно быть ограничена.

Какъ ни соблазнительна на первый взглядъ эта кон­струкція государства, какъ ни строго логическій конструк-

тивный принципъ вноситъ она въ сложную матерію публич­наго права, какъ ни многіе видные юристы являются ея сторонниками, однако эта теорія (по крайней мѣрѣ въ своемъ стремленіи конструировать все юридическое существо госу­дарства) наталкивается на очень сильныя возраженія и не въ состояніи включить въ себѣ весь юридическій матеріалъ публичнаго права.

Прежде всего теорія юридическаго лица государства при­ходитъ въ противорѣчіе съ самимъ понятіемъ юридическаго лица. Если государство есть юридическое лицо, т. е. субъ­ектъ права, именно права публичной власти, а прави­тельство, народъ, избиратели суть лишь органы единой госу­дарственной воли, то съ точки зрѣнія государственнаго права государство должно оказаться единственнымъ субъектомъ всякаго публичнаго права, такъ какъ со всѣмъ, что нахо­дится въ государствѣ, у него есть отношеніе лица къ орга­намъ, а не правоотношеніе, но гдѣ нѣтъ другихъ субъек­товъ нрава, съ которыми данное лицо могло бы вступить въ юридическія отношенія, тамъ не можетъ быть и вообще субъекта права, такъ какъ понятіе юридическаго лица пред­полагаетъ правоотношеніе между нѣсколькими субъектами права.

Тѣ, кто полагаютъ въ основаніе юридической кон­струкціи государства идею юридическаго лица, забываютъ, что эта послѣдняя тѣсно связана съ идеей множествен­ности субъектовъ права и съ отношеніями субъекта къ внѣшнему міру, а не съ его внутренней жизнью. Они при­даютъ понятію лица не юридическій, а философско - психо­логическій или соціологическій смыслъ. Лицо можетъ быть единственнымъ съ философской точки зрѣпія, какъ разум­ное и недѣлимое единство, и съ соціологической точки зрѣ­нія, какъ организмъ, но юридическое лицо, какъ техниче­скій пріемъ юридической абстракціи, сводится только къ способности вступать въ юридическія отношенія съ дру-

гими лицами и потому не можетъ быть единственнымъ. У первыхъ сторонниковъ юридическаго лица государства, дѣй­ствительно, и было такое смѣшеніе юридическаго и фило­софскаго пониманія лица, и, напр., на юридическихъ воз­зрѣніяхъ Гербера сильно сказалось вліяніе философскихъ воззрѣній Гегеля.

Государство конструируется, какъ юридическое лицо, главнымъ образомъ для того, чтобы дать сложному поли­тическому образованію политическое единство и, такъ ска­зать, юридическую вѣчность. „Мы считаемъ, что нельзя уничтожить идею личности, — пишетъ Мишу, одинъ изъ видныхъ сторонниковъ этой конструкціи, — не ослабивши не­обходимаго чувства единства и постоянства государства, а также и другихъ группъ, представляющихъ коллектив­ные интересы, и съ этой точки зрѣнія мы считаемъ опас­ными теоріи, которыя стремятся свести всѣ права коллек­тивности въ этихъ группахъ къ индивидуальнымъ пра­вамъ членовъ"(La th6orie de la personnalit6 mo­rale, I, 14—15). Мы думаемъ, что если опасно уничто­жить чувство единства и постоянства государства, и если оно положительно необходимо для сношенія съ внѣ госу­дарства лежащимъ міромъ, то не менѣе опаснымъ предста­вляется и слишкомъ усилить это единство. Если разсма­тривать государство въ непрерывающемся и идущемъ отъ поколѣнія къ поколѣнію дѣйствіи во внѣшнемъ мірѣ, оно является живымъ единствомъ; но если разсматривать госу­дарство въ настоящемъ моментѣ и въ его статическомъ положеніи, то преувеличеніе идеи единства можетъ ока­заться столь же пагубнымъ, какъ и ея отрицаніе, для ин­дивидуальныхъ личностей, которыя какъ ни какъ все же составляютъ raison d’etre самого коллективнаго единства, государства.

Органическая теорія государства считаетъ всѣ отдѣль­ныя власти въ государствѣ лишь особыми функціями еди-

ной власти государства, какъ воли юридическаго лица; Приравниваніе государственной власти къ единой волѣ го­сударственной личности едва ли является удачной аналогіей. Воля есть явленіе индивидуально-психологическое. Въ го­сударствѣ существуетъ лишь приспособленіе многихъ ин­дивидуальныхъ воль, но нѣтъ единой воли государства, какъ психическаго явленія. Впрочемъ образованіе и орга­низація государственной власти таковы, что не оставляютъ ни малѣйшаго сомнѣнія въ томъ, что никакой рѣчи здѣсь объ единой воли личности не можетъ и быть. Государственная власть возникаетъ всегда не какъ выраженіе единой воли, а какъ результатъ борьбы многихъ противоположныхъ воль, что яснѣе всего видно при партійномъ правительствѣ, гдѣ власть есть компромисъ многихъ борющихся воль. Органи­зуется обычно государственная власть такимъ образомъ, что государственныя учрежденія ни въ коемъ случаѣ и не могутъ быть выраженіемъ единой господствующей воли. Въ консти­туціонныхъ государствахъ власть распредѣлена между мо­нархомъ и народомъ, въ его представителяхъ. Съ точки зрѣнія теоріи юридической личности государства никакъ не понять этого дуализма власти, не объяснить себѣ того факта, что конституціонное государство покоится на прин­ципѣ не единой воли государства, а соглашенія воль мо­нарха и народа, въ его представителяхъ. Совершенно не вяжется съ представленіемъ о власти, какъ о волѣ юриди­ческой личности, и вся обычная организація государствен­ныхъ учрежденій, такъ называемое раздѣленіе властей, двух­палатная система, смѣшанныя формы правленія, требующія сочетанія, соглашенія, совмѣстности многихъ воль. Порядокъ назначенія, иногда встрѣчающійся, должностныхъ лицъ по наслѣдственному праву или жребію, порядокъ разрѣшенія дѣлъ, варьирующійся соотвѣтственно характеру дѣлъ, — все это говоритъ, что государственные органы не выражаютъ единой воли государственной личности.

Изъ теоріи государства, какъ юридическаго лица, выте­каетъ то важное въ конструктивномъ смыслѣ послѣдствіе, что правительственныя лица и учрежденія понимаются какъ органы государственной личности; между ними и государ­ственнымъ цѣлымъ устанавливаются отношенія не взаимо­дѣйствія, а тожества и слитности. Государство, какъ лич­ность, свою волю выражаетъ только черезъ органы. Это совсѣмъ иное воззрѣніе на природу правительственной власти, чѣмъ теоріи представительства. Между понятіемъ органа 'и представителя имѣется коренная разница. При представи­тельствѣ существуетъ юридическое отношеніе между двумя субъектами права, представляемымъ и представителемъ, слѣ­довательно, юридическое лицо, дѣйствуя черезъ представи­телей, дѣйствуетъ не само. Если же оно дѣйствуетъ черезъ органы, то оно дѣйствуетъ само, такъ какъ его органы не есть нѣчто отличное отъ него, они части его самого, кото­рыми оно пользуется, какъ физическое лицо пользуется, напр., рукой или ногой. Юридическая организація, по этому воззрѣнію, представляетъ какъ бы юридическое тѣло моральнаго лица, безъ котораго оно не можетъ существо­вать. Съ одной стороны, юридическое лицо безъ своихъ органовъ есть юридическое небытіе, съ другой стороны, между юридическимъ лицомъ и его органами нѣтъ право- воотношенія, такъ какъ они — одно. Такова эта теорія въ изложеніи самихъ ея представителей.

Съ точки зрѣнія теоріи юридической личности органы государства не могутъ считаться представителями всего государства, какъ субъекта властвующей воли. Это пре­красно показалъ Еллинекъ. „Органъ какъ таковой не является по отношенію къ государству лицомъ. Не су­ществуетъ здѣсь поэтому двухъ лицъ — личности государ­ства и личности органа, которыя находились бы другъ къ другу въ какомъ бы то ни было правовомъ отношеніи; го­сударство и органъ образуютъ, напротивъ, единое цѣлое.

Государство можетъ существовать только черезъ посредство своихъ органовъ; если мыслить его безъ послѣднихъ, то остается не государство какъ носитель своихъ органовъ, а юридическое ничто. Этимъ отношеніе органа отличается отъ всякаго рода представительства. Представленный и пред­ставитель суть и всегда остаются двумя лицами, союзъ и органъ — всегда составляютъ одно лицо" (Право совре­меннаго государства, стр. 372—3). Съ точки зрѣнія этой теоріи совершенно не объяснимо юридическое поло­женіе органовъ. Ею исключаются всякія столкновенія и взаимоотношенія правъ и обязанностей государственныхъ учрежденій, такъ какъ они лишь органы единой личности, а между органами это не возможно. Органы не могутъ имѣть права на осуществляемую ими власть, на свою собственную компетенцію, такъ какъ всѣ права на компетенцію принад­лежатъ самой юридической личности государства, лишь пред­ставленной органами, и не допустимо, чтобы органъ могъ обладать правами по отношеніи къ лицу, волю котораго онъ призванъ выражать. При такомъ пониманіи положеніе ор­гана власти, его такъ называемый статутъ, теряетъ всякое положительное содержаніе. Въ государствѣ каждый гра­жданинъ, скажемъ избиратель, есть не самостоятельный субъектъ правъ, а только носитель и выразитель общегосудар­ственной воли! Еллинекъ, отстаивавшій теорію юридиче­ской личности государства, пытался объяснить публичныя права гражданъ, лишь какъ признаваемыя государствомъ правоспособности (System der δffeπtlichen subjekti- ven Rechte, 1892), какъ извѣстныя положенія, статуты, предоставленные лицу государствомъ, но это ему очень мало удалось, и вся его теорія очень слаба. И правоспо­собность можетъ принадлежать только лицу; но право не можетъ быть понимаемо только какъ способность имѣть право. Въ субъективномъ публичномъ правѣ гражданъ за­ключается возможность активнаго воздѣйствія на государ­

ство. Если государство есть единая юридическая лич­ность, то никакихъ юридическихъ отношеній не можетъ быть между нимъ и его частями; между тѣмъ все государ­ственное и административное право убѣждаетъ насъ въ юридическомъ характерѣ внутренне-государственныхъ отно­шеній. Если правительство есть органъ юридическаго лица государства, а воля государства имѣетъ свое бытіе только въ своихъ органахъ, т. е. въ правительствѣ, то изъ этого слѣдуетъ неизбѣжный выводъ, что никакихъ юридическихъ требованій, никакого права по отношенію къ правительству у гражданъ быть не можетъ. Граждане не могутъ имѣть публичныхъ правъ; они не могутъ быть субъектами права, а лишь объектами; но въ такомъ случаѣ не можетъ быть и никакого государственнаго и вообще публичнаго права, такъ какъ всякое право предполагаетъ соотношеніе между лицами.

При конструированіи государства, какъ юридическаго лица, совершенно необъяснимо правовое соотношеніе прави­тельства и народа, составляющее основной фактъ политиче­ской исторіи государствъ. Если правительство выражаетъ волю государства, какъ лица, то и народъ не только объектъ властвованія, и онъ нерѣдко очень»недвусмысленно обнару­живаетъ — и въ юридическихъ формахъ — наличность самостоятельной воли. Для сторонниковъ разбираемой нами конструкціи государствъ необъяснимъ тотъ фактъ, что парламентъ, наравнѣ съ монархами, въ конституціонныхъ государствахъ можетъ выражать волю государства, такъ какъ это значило бы раздвоить единую волю государствен­ной личности^[XLIII]).

Идея личности есть идея единства воли. Если госу­дарство есть только юридическое лицо, то совершенно не­объяснимо, какимъ образомъ могутъ существовать въ госу­дарствѣ автономныя области и даже федерированные штаты и кантоны. Всякая автономія есть признаніе личности въ личности, т. е. логическое противорѣчіе, и понятно, почему съ точки зрѣнія теоріи юридической личности государства такую непреодолимую трудность представляетъ объясненіе природы федеративныхъ соединеній. Стремленія всѣ госу­дарственныя отношенія понять, какъ выраженіе единой воли государственной власти, заставляетъ преувеличенно отстаи­вать централистическую точку зрѣнія и все сводить къ уни­тарному принципу. Для этой юридической конструкціи не понятна также и дѣятельность самостоятельнаго суда, выра­жающаго не государственную волю, а дающаго свое собствен­ное, независимое рѣшеніе. Юридическое лицо есть правовое конструктивное созданіе и свое единственное основаніе оно находитъ въ организованномъ въ государство обществѣ, какъ источникѣ всякаго права. Принимая теорію юридическаго лица государства, придется допустить, что государство само себѣ создаетъ юридическія основанія для своего властвованія, что противорѣчитъ понятію права, какъ гетерономнаго начала.

III.

Бросающіяся въ глаза слабыя стороны теоріи, стремя­щейся юридически конструировать государство, только какъ юридическое лицо, естественно очень многихъ теоретиковъ заставляютъ отказаться отъ идеи юридической личности и понять государство, какъ сложное правоотношеніе, какъ юри­дическій порядокъ, правовой институтъ, и возвратиться та­кимъ образомъ къ старой, еще аристотеліанской традиціи разсматривать государство не какъ единство, а какъ мно­жественность (Политика, II, 1, § 4). Въ русской лите­ратурѣ наиболѣе послѣдовательнымъ защитникомъ этого воззрѣнія на государство былъ Коркуновъ. „Государствен­ная власть, по его мнѣнію, не воля властвующаго, а сила, основанная на сознаніи зависимости отъ государства, осно­ваніе единства власти заключается не въ единствѣ воли органовъ власти, а въ единствѣ побужденія, въ силу кото­раго ихъ велѣніямъ подчиняются. Государство сохраняетъ свое единство, хотя бы распоряженіе государственною властью опредѣлялось въ немъ многими самостоятельными, незави­симыми другъ отъ друга волями, если только подчиняются всѣмъ этимъ волямъ въ силу одного и того же побужде­нія: сознанія общей зависимости отъ даннаго государства. Но конечно, такое единство есть уже не единство лич­ности, а единство отношенія. Государство, при такомъ по­ниманіи власти, представляется не единою юридическою личностью, подчиняющею своей волѣ всѣхъ составляющихъ его гражданъ, а единымъ юридическимъ отношеніемъ, въ которомъ граждане — суть субъекты, въ которомъ власть, какъ сила, проистекающая изъ сознанія гражданами ихъ общей зависимости оть государства, составляетъ общій, единый объектъ всѣхъ тѣхъ правъ, изъ которыхъ слагается содержаніе государственнаго правоотношенія" (Указъ и законъ, стр. 195).

Точно также и Соловьевъ видѣлъ государствѣ не юридическое лицо, а „общественное тѣло съ опредѣлен­ной организаціей, заключающее въ себѣ полноту поло­жительнаго права или единую верховную власть" (VII, 394—5). При чемъ три различныя власти государства, за­конодательная, судебная и исполнительная, правильно дол­жны быть дифференцированы и раздѣлены, но въ то-же время сведены къ высшему единству черезъ одинаковое ихъ подчиненіе единой верховной власти (VII, 394). И это обозначеніе имъ государства какъ тѣла, а не какъ лица, было не случайно и не безсознательно. Соловьевъ и государство строилъ на той же синтетической идеѣ равно­вѣсія, которую онъ полагалъ въ основаніе права. Лить государство рабское, восточное сводится вполнѣ къ началу чистаго господства, государство же западное, основанное на противоборствѣ политическихъ силъ, „должно явиться какъ состояніе равновѣсія многихъ силъ. Это равно­вѣсіе выражается въ законѣ. Каждая изъ борющихся силъ выставляетъ свое право, но эти права, сами по себѣ неопре­дѣленныя и безграничныя, а потому и исключающія другъ друга, могутъ совмѣститься и уравновѣситься только подъ условіемъ общаго для нихъ всѣхъ предѣла. Этотъ об­щій предѣлъ всѣхъ правъ, предъ которымъ всѣ равны, и есть законъ. Западное государство, какъ равновѣсіе бо­рющихся правъ, есть по преимуществу государство закона". Когда борющіяся партіи приходятъ въ окончательное равно­вѣсіе черезъ полное уравненіе въ правахъ, тогда находитъ себѣ осуществленіе законное правовое государство. „Если государство есть равновѣсіе живыхъ реальныхъ силъ, то оно не можетъ представляться одною отвлеченною мертвою формулой закона. Законъ долженъ быть воплощенъ. Во­площеніе закона есть власть" (III, 371). Соловьевъ даже вообще отожествляетъ государство съ понятіемъ равновѣсія: „Государство, т. е. равновѣсіе общественныхъ силъ" гово­

ритъ онъ (III, 376). Власть, по Соловьеву, есть живая дѣй­ствительная сила, всѣхъ уравновѣшивающая, „Государство представляетъ собою устой (status) человѣчества противъ внѣшнихъ стихійныхъ силъ, дѣйствующихъ на него и въ немъ" (III, 370).

Не менѣе категорически въ пользу пониманія государ­ства только какъ общества, какъ сложнаго отношенія, выска­зался и Дюги, посвятившій доказательству этой теоріи боль­шую часть своего двутомнаго труда L’Etat (въ особ. I, 229 и сл.). „Въ самомъ широкомъ смыслѣ, слово госу­дарство обозначаетъ всякое человѣческое общество, въ которомъ существуетъ политическая дифференціація между правящими и управляемыми, или гдѣ, по общепринятому выраженію, существуетъ политическій авторитетъ. Племена центральной Африки, повинующіяся начальнику, такъ же является государствами, какъ и обширныя европейскія об­щества, съ ученымъ и сложнымъ правительственнымъ аппа­ратомъ. Но слѣдуетъ добавить тотчасъ же, что слово го­сударство спеціально примѣняется для обозначенія об­ществъ, гдѣ политическая дифференціація достигла извѣ­стной степени"(Trait6 de droit constitutionnel, 1911, стр. 22).

Нѣсколько иначе развиваетъ подобное воззрѣніе на государство и Горіу, не считающій впрочемъ возмож­нымъ обойтись, въ извѣстныхъ предѣлахъ, и безъ кон­струированія юридической личности государства ^[XLIV]). Госу­дарство для него, разсматриваемое съ точки зрѣнія объек­тивнаго момента, есть политическій порядокъ, основываю­щійся на равновѣсіяхъ. Равновѣсіе есть существенный при­

знакъ государственнаго порядка, который весь покоится на рядѣ равновѣсій, къ которымъ относятся: равновѣсіе, кото­рое называется Горіу равновѣсіемъ политическихъ наслоеній, устанавливающееся потому, что государство не первичная политическая формація, а возникаетъ у населенія, уже вла­дѣющаго политическими институтами; политико-экономиче­скія равновѣсія, проистекающія отъ того, что въ государ­ствѣ экономическій рынокъ включается въ политическое установленіе; соціальныя равновѣсія; наконецъ, рядъ поли­тическихъ, конституціонныхъ и административныхъ равно­вѣсій, скомбинированныхъ въ виду обезпеченія и поддер­жанія гражданскаго строя (раздѣленіе военной и граждан­ской власти, раздѣленіе власти религіозной и граждан­ской, раздѣленіе конституціонныхъ властей и т. д.). Основ­ное конституціонное равновѣсіе есть равновѣсіе между тремя правительственными властями и общимъ національ­нымъ порядкомъ, другими словами между правитель­ствомъ и націей, или между властью и совокупностью „установившихся положеній". Фактическія состоянія во всякой политической организаціи поддерживаются дѣйствіемъ власти; эти поддерживаемыя властью фактическія состоянія являются всегда выгоднымъ положеніемъ для какого-нибудь пользователя. Вся общественная (экономическая и полити­ческая) организація страны можетъ быть сведена къ сово­купности такихъ „установившихся положеній", поддержи­ваемыхъ господствующей властью и вытекающихъ изъ осу­ществленія власти надъ какимъ-нибудь объектомъ, надъ территоріей, надъ группою людей, съ цѣлью поддержать извѣстное состояніе вещей. Господствующая власть создаетъ положенія, эти положенія порождаютъ въ свою очередь власть, но эти двѣ силы (господствующая власть и положенія) всту­паютъ въ конфликтъ, и изъ ихъ оппозиціи рождается равно­вѣсіе. Съ равновѣсіемъ между господствующей властью и совокупностью опредѣленныхъ положеній связанъ конститу­

ціонный механизмъ. Представительный избирательный ре­жимъ есть методическая и раціональная организація равно­вѣсія между государственной властью и совокупностью опре­дѣленныхъ положеній, при чемъ эти послѣднія представлены націей, въ которой сосредоточивается сила реакціи противъ правительства.

Разсматриваемое съ точки зрѣнія равновѣсія власти и опредѣленныхъ положеній, государство является прежде всего институтомъ, политическимъ установленіемъ. Слово институтъ (установленіе) обозначаетъ всякую организацію, созданную обычаемъ или закономъ, даже если это — простое средство юридической техники. Среди институтовъ находятъ себѣ мѣсто и политическіе институты, т. е. всѣ политическія тѣла, которыя стремятся охватывать цѣликомъ членовъ группы или жителей страны и осуществлять всеобщую компе­тенцію. Государство причисляется Горіу къ разряду такъ на­зываемыхъ имъ „инкорпорированныхъ" (т. е. обладающихъ характеромъ живого тѣла) политическихъ институтовъ. Подъ этими послѣдними разумѣются имъ „соціальныя организаціи, находящіяся въ соотвѣтствіи съ общимъ порядкомъ вещей, обезпечивающія свое индивидуальное постоянство внутрен­нимъ раздѣленіемъ властей и реализующія въ своихъ нѣд­рахъ юридическое положеніе". Институтъ есть общественная организація, т. е. организація, составленная изъ коллектив­ности индивидовъ, чтб придаетъ институту настоящую обще­ственную реальность, отличную отъ реальности индивидовъ. Постоянство общественной организаціи должно быть обез­печено равновѣсіемъ внутреннихъ силъ. Организація дѣ­лается институтомъ только въ томъ случаѣ, если она показы­ваетъ себя прочною, т. е. если она продолжаетъ свою жизнь съ однообразнымъ движеніемъ. Институтъ сохраняется въ своемъ однообразномъ движеніи равновѣсіемъ внутреннихъ силъ: коллективныхъ или индивидуальныхъ, матеріальныхъ, созна­тельныхъ и моральныхъ; это равновѣсіе есть равновѣсіе

живыхъ органовъ, въ которыхъ энергія сохраняется черезъ преобладаніе одного изъ нихъ, т. е. равновѣсіе полити­ческаго института есть практическій синтезъ на основѣ власти. Среди наличныхъ силъ имѣется одна, господствую­щая надъ другими; власть ея умѣряется сопротивленіемъ послѣднихъ, однако она опредѣляетъ структуру и напра­вленіе цѣлаго. Необходимое владычество одной изъ силъ надъ другими въ національномъ институтѣ есть основа правительственнаго или національнаго суверенитета. Гос­подствующая власть должна быть однако умѣрена и уравно­вѣшена раздѣленіемъ властей. Раздѣленіе властей есть внѣшній признакъ не только политическихъ институтовъ, но и всякихъ обществъ и корпорацій, всегда имѣющихъ нѣсколько органовъ.

Идея юридической личности государства мало свой­ственна вообще какъ французскимъ конституціоннымъ тео­ріямъ, такъ и англійскому публично-правовому воззрѣнію. Гачекъ въ своей книгѣ объ Англійскомъ государствен­номъ правѣ отмѣчаетъ, что въ Англіи совершенно не имѣ­етъ успѣха ни въ теоріи, ни на практикѣ идея юридической личности государства. Государство въ Англіи не корпо­рація, не юридическое лицо, а союзъ, communitas, какъ графство, пассивный союзъ. Изъ отрицанія за государствомъ характера корпораціи вытекаетъ рядъ послѣдствій. 1) Нѣтъ никакого субъективнаго публичнаго права ни государства, ни противъ государства. Вмѣсто этого существуютъ права государственныхъ органовъ другъ по отношенію къ другу, такъ, напр., королевскія прерогативы, привилегіи парламента, права индивидовъ противъ государственныхъ органовъ, вродѣ права не быть облагаемымъ свыше парламентскаго постановленія, наконецъ, права государственныхъ поддан­ныхъ другъ передъ другомъ, напр. субъективное право выбирать и субъективное право не быть облагаемымъ выше, чѣмъ другіе плательщики налоговъ. 2) Нѣтъ никакого

противоположенія частнаго и публичнаго права, субъектив­ныхъ частныхъ и публичныхъ правъ, такъ какъ разъ го­сударство не понимается какъ корпорація, то не хватаетъ характернаго признака субъективнаго публичнаго права, заключающагося въ томъ, что оно направляется въ видѣ притязанія индивида противъ государства, какъ субъекта властвованія, или обратно. 3) Субъектомъ гражданскаго права также является не государство, а корона, ибо госу­дарство вообще никогда не бываетъ корпораціей, а всегда остается пассивнымъ союзомъ. Поэтому и здѣсь мы нахо­димъ въ понятіи государства тѣ же своеобразныя черты, какъ и въ другихъ пассивныхъ союзахъ мѣстнаго само­управленія ; именно имѣются только отдѣльные органы, обла­дающіе юридической личностью гражданскаго права черезъ посредство такъ называемой инкорпораціи. Корона явля­ется такой же юридической личностью въ пассивномъ союзѣ государства, какъ совѣтъ графства въ графствѣ^[XLV]).

Какъ ни относиться къ такой объективно-реалистической конструкціи, нельзя отрицать, что ею очень многое объя-

сняется въ государственной жизни лучше, чѣмъ теоріей юри­дической личности государства. Права публичной власти го­сударства и внутренне-государственныя отношенія получаютъ себѣ болѣе удовлетворительное объясненіе, если на госу­дарство посмотрѣть какъ на сложное юридическое отноше­ніе между властвующими и подвластными, съ одной стороны, и различныхъ органовъ власти между собой, съ другой стороны. Какъ съ соціологической точки зрѣнія, государ­ство, подобно муравейнику, улью или коралловому образо­ванію, не есть единое живое цѣлое, съ особою единою во­лей, а нѣкоторое установленіе, надѣленое своеобразной жизнью и отличающееся нѣкоторыми чертами органическаго характера, такъ какъ составныя его части суть живые люди, такъ и юридически разсматриваемое государство есть поря­докъ, строй, общество, societas, сложное отношеніе, организо­ванное равновѣсіе, дѣлающееся единствомъ только въ нашемъ представленіи черезъ ту цѣль, которую мы для него утвер­ждаемъ. Нельзя признать правильнымъ возраженія (приво­димаго между прочимъ и Еллинекомъ), что государство не можетъ быть конструировано, какъ юридическое отношеніе, такъ какъ въ дѣйствительности оно является суммой мно­жества отношеній, изъ которыхъ нельзя логически вывести понятія единаго отношенія. Въ сущности, всякое юриди­ческое отношеніе есть лишь логическое отвлеченіе, объеди­няющее въ цѣлое всю множественность конкретныхъ отно­шеній. Съ нисколько не меньшимъ успѣхомъ то же воз­зрѣніе могло бы быть проведено и противъ пониманія государства, какъ юридическаго лица. Юридическое лицо на самомъ дѣлѣ представляетъ собою цѣлую совокупность, сумму конкретныхъ лицъ. Государство есть сложное отно­шеніе, какъ порядокъ, единство котораго есть единство син­теза, покоющагося на совпаденіяхъ и равновѣсіяхъ.

IV.

Мы полагаемъ, что и теорія государства, какъ юриди­ческаго лица, и теорія государства, какъ правоотношенія, юридическаго порядка и института, ни вполнѣ ложны, ни вполнѣ правы. Каждая изъ нихъ неправильно ставитъ во­просъ : ни юридическое лицо, ни юридическое отношеніе не объясняютъ всей правовой природы государства, и предста­вленіе о томъ, что государству во всѣхъ отношеніяхъ должна быть дана одна юридическая конструкція есть ни на чемъ не основывающійся предразсудокъ. Существуютъ стороны правовой жизни, гдѣ государство неизбѣжно выступаетъ какъ юридическое лицо, существуютъ другія стороны, гдѣ оно есть лишь сложный порядокъ, отношеніе, societas. Пред­положеніе о томъ, что пониманіе государства, какъ юриди­ческой личности, не совмѣстимо съ пониманіемъ его какъ правоотношенія, вытекало изъ невѣрныхъ воззрѣній на при­роду юридическаго лица^[XLVI]).

Правильное и въ настоящее время мало-по-малу утвер­ждающееся воззрѣніе на юридическое лицо видитъ въ немъ лишь особый пріемъ юридической техники, въ силу котораго извѣстная множественность лицъ объединяется понятіемъ субъекта права, и воля опредѣленныхъ органовъ соедине­нія считается какъ бы волею самой этой множественности лицъ. Юридическое лицо, какъ пріемъ юридической техники, имѣетъ въ виду лишь „ввести въ гражданскій оборотъ раз­личнаго рода сложныя организаціи". Внутреннее строеніе юридическихъ лицъ остается самымъ разнообразнымъ; из­вѣстныя соединенія лицъ искусственно объединяются, какъ субъекты права, но понятіе юридической личности ничего намъ не даетъ для пониманія внутреннихъ отношеній этихъ сложныхъ , субъектовъ права.

Понятіе юридическаго лица характеризуетъ лишь от­ношенія даннаго союза къ внѣ его лежащему міру и со­вершенно не пригодно для пониманія внутреннихъ отноше­ній. Эта мысль прекрасно формулирована была Ельяшеви- чемъ, въ его работѣ объ Юридическомъ лицѣ. Гос-

подствующія теоріи пошли въ изученіи природы юриди­ческихъ лицъ неправильнымъ путемъ. Онѣ довольство­вались тѣмъ положеніемъ, что юридическія лица высту­паютъ въ оборотѣ какъ самостоятельные носители правъ и обязанностей; онѣ „субстанціировали"это свойство и вмѣсто того, чтобы заняться изученіемъ юридическаго характера разнообразныхъ юридическихъ явленій, обладающихъ указаннымъ свойствомъ, занялись изученіемъ „природы" этого понятія. . Между тѣмъ единственное, что объединяетъ самыя разнообразныя и сложныя юридическія явленія въ такъ называемыя юридическія лица, есть эта способность выступать въ гражданскомъ оборотѣ въ качествѣ самосто- тельныхъ носителей правъ и обязательностей. Внутрен­нее строеніе, внутреннія отношенія юридическихъ образо­ваній нисколько не затрагиваются и не опредѣляются тѣмъ, что эти образованія (общины, частные союзы, промышленныя товарищества и т. д.) выступаютъ во внѣ въ качествѣ юридическихъ лицъ. „Внутреннія юридическія отношенія во всѣхъ этихъ организаціяхъ остаются внѣ всякаго вліянія юридической личности, внѣ всякой зависимости отъ нея. Права и обязанности членовъ даннаго союза между собой, ихъ взаймныя отношенія по имуществу продолжаютъ быть совершенно такими же, какими были до надѣленія союза гражданской правоспособностью. Здѣсь юридическая лич­ность ничего не мѣняетъ. Представленіе ассоціаціи правъ юридическаго лица не есть экспропріація членовъ въ пользу какого то новаго субъекта. Добиваясь этихъ правъ, члены союза стремятся не къ умаленію собственныхъ правомочій, не къ измѣненію своего отношенія къ общему имуществу, а къ созданію болѣе совершенныхъ формъ представительства этого имущества во внѣ, къ установленію болѣе удобныхъ условій участія въ общей юридической жизни". По вну­треннему строенію юридическихъ образованій мы не мо­жемъ судить о томъ, является оно или не является юри-

дическими лицами; для этихъ послѣднихъ характеренъ лить способъ выступленія во внѣ. Поэтому „единствен­ный критерій юридической личности лежитъ въ формахъ отношеній съ третьими. Юридическимъ лицомъ является та организація, которая въ оборотѣ раз­сматривается какъ единство". Въ этомъ кроется значеніе юридическихъ лицъ въ современномъ правовомъ строѣ. „Самыя разнообразныя формы коллективнаго правообладанія, подчасъ совершенно новаго типа, вводятся, чрезъ посред­ство юридическаго лица, въ общую систему правоотношеній, находятъ себѣ здѣсь мѣсто, мирно умѣщаясь въ старыя рамки. Можно ли при такихъ условіяхъ разсматривать юри­дическое лицо какъ субъекта правъ, это вопросъ, отвѣтъ на который зависитъ исключительно отъ того, какое содержаніе мы будемъ вкладывать въ это понятіе. Если видѣть въ субъектѣ права лишь пунктъ пріуроченія субъективныхъ правъ, лишь тѣ центры, вокругъ которыхъ обособляются сферы правообладанія, то юридическія лица цѣликомъ бу­дутъ подлежать этой квалификаціи. И это необходимый путь, если мы хотимъ создать общую категорію, которая должна была бы обнять какъ физическія лица, такъ и всѣ прочій единства, выступающія въ оборотѣ. Напротивъ, тѣ, кто вводитъ въ понятіе субъекта правъ какой-либо не­формальный моментъ — участіе въ жизненныхъ благахъ, интересъ, пользованіе (Genuss) или даже волю, власть, — тѣ, если только они не желаютъ прибѣгать къ ничего не объясняющей фикціи, неизбѣжно должны прійти къ отрица­нію за юридическими лицами свойства субъекта права — все это моменты, которые могутъ быть связаны лишь съ че­ловѣческой личностью"(Юридическое лицо,стр.448исл.).

По нашему мнѣнію это наиболѣе правильное пониманіе юридическаго лица. Юридическое лицо есть не что иное, какъ субъектъ права въ смыслѣ способности имѣть собственныя права и обязанности. Ни психологическаго, ни общефило-

софскаго смысла нельзя приписывать слову личность въ юриспруденціи. Предназначеніе права — охранять интересы человѣка. Человѣкъ живетъ въ обществѣ, связанъ съ нимъ, поэтому право должно не только охранять интересы инди­вида, но оно должно также гарантировать и возвысить до положенія субъективныхъ правъ коллективные и постоян­ные интересы человѣческихъ группъ; оно должно дозволить этимъ группамъ представительство черезъ воли, дѣйствую­щія отъ ихъ имени, или, другими словами, трактовать ихъ, какъ лица, въ юридическомъ оборотѣ. Два условія необхо­димы для юридическихъ лицъ: существованіе интереса, от­личнаго отъ индивидуальныхъ интересовъ, и существованіе организаціи, способной проявить коллективную волю, пред­ставляющую и защищающую этотъ интересъ. Но этого еще мало, чтобы данное единство сдѣлалось юридическимъ ли­цомъ для юридической среды, въ которой оно рождается. Необходимо, чтобы юридическая среда приняла и признала его личность.

Если извѣстныя общественныя группы технически объ­единяются для своего внѣшняго оборота общимъ понятіемъ юридическаго лица, то изъ этого вовсе, конечно, не вытекаетъ, что эти группы въ своихъ внутреннихъ отношеніяхъ не мо­гутъ быть конструированы иначе, какъ юридическія лица.

При подобномъ пониманіи юридическаго лица ясно, что нельзя государство совсѣмъ не считать юридическимъ ли­цомъ. Только примѣненіе этой конструкціи должно быть ограничено; при извѣстныхъ условіяхъ государство нужно разсматривать, какъ лицо, при другихъ условіяхъ слѣдуетъ его разсматривать, какъ юридическое отношеніе и порядокъ. Конструкція юридической личности государства съ пользою можетъ быть примѣняема всякій разъ, какъ государство бе­рется въ отношеніи къ другимъ; но она не служитъ ни къ чему, когда государство разсматривается въ своей вну­тренней организаціи. Юридическая личность есть пріемъ

юридической техники съ цѣлью облегчить отношеніе къ внѣшнему міру черезъ синтезъ того, что принадлежитъ, чтб свойственно каждому индивиду; она предполагаетъ со­отвѣтственную индивидуальность, которую она дополняетъ, опредѣляя, чтб ей свойственно, но которой она не состав­ляетъ вполнѣ. Идея юридической личности, совершенно справедливо полагаетъ Горіу, содѣйствовала болѣе спра­ведливому установленію понятій риска и отвѣтственности въ правѣ, вводя точку зрѣнія синтеза въ то, чтб принадлежитъ каждому субъекту. Юридическая личность государства со­служила службу въ установленіи идеи непрерывности въ дѣйствіяхъ правительства, въ неопредѣленной длительности международныхъ договоровъ, въ вѣчности государственныхъ долговъ, въ отличіи государственной собственности отъ частной, въ распространеніи военной контрибуціи только на государственную собственность. Практически юридическая личность имѣетъ примѣненіе только къ сферѣ внѣшнихъ отношеній. Въ публичномъ правѣ она особенно примѣ­няется въ международномъ правѣ и въ административномъ, гдѣ государство выступаетъ, какъ фискъ.

Въ особенности нужно это сказать относительно между­народнаго положенія государствъ. Въ международно-право­вомъ общеніи государства, выступаютъ можно сказать, только какъ субъекты права, какъ юридическая лица, и именно по­тому, что здѣсь государства берутся въ своихъ внѣшнихъ отношеніяхъ, а не въ ихъ внутреннемъ строеніи. Междуна­родное право и мыслимо только при признаніи въ государ­ствахъ самостоятельныхъ субъектовъ права. Отстранить эту международно - правовую сторону изъ понятія государства, какъ несущественную и не необходимую, при настоящемъ политическомъ развитіи человѣчества невозможно. Жизнь современныхъ государствъ вышла уже теперь изъ тѣсно-го­сударственныхъ, внутреннихъ границъ и слилась съ жизнью всего человѣчества. Даже разсматривая государство въ его

внутренней жизни, мы находимъ въ немъ многочисленныя правоотношенія, не ограничивающіяся даннымъ государ­ствомъ и выходящими далеко за его предѣлы. Ни одно го­сударство не можетъ въ настоящее время разсматриваться только въ своемъ внутреннемъ строеніи, такъ какъ оно тѣсно связано юридическими отношеніями съ другими го­сударствами. Уже въ силу этого одного юридическая кон­струкція государства, какъ правоотношенія, не можетъ пре­тендовать на универсальное значеніе и на полное объясненіе- юридической природы государства.

Но съ другой стороны, мы должны остерегаться и про­тивоположной ошибки. Изъ того, что мы признаемъ госу­дарство личностью, еще не слѣдуетъ, что и внутренне-госу­дарственныя отношенія мы должны разсматривать съ точки зрѣнія личности. Личность есть лишь синтезъ внутреннихъ отношеній какой-нибудь индивидуальности по отношенію къ внѣшнему міру. Когда мы анализируемъ внутреннюю орга­низацію человѣка, его физіологическую и психологическую природу, мы не пользуемся идеей личности, а исходимъ изъ идеи организма, изслѣдуемъ различныя силы физіоло­гическія и психологическія и ищемъ ихъ синтезъ. Этотъ синтезъ является личностью. Но личность есть резуль­татъ синтеза различныхъ сторонъ единаго организма, и не слѣдуетъ исходить изъ нея при ихъ разсмотрѣніи.

Понятіе юридическаго лица было выработано въ гра­жданскомъ правѣ; въ публичное право оно перенесено лишь недавно для удобства распредѣленія государственно-право­вого матеріала. Между тѣмъ писатели по публичному праву забываютъ обыкновенно эту практическую, ограниченную роль конструкціи юридическаго лица, придаютъ ей слишкомъ абсолютный и исключительный характеръ и пытаются объя­снить ею и отношенія между органами государства, между гражданами и правительствомъ, приходя, конечно, къ са­мымъ сомнительнымъ выводамъ. Поскольку государственное

право занимается вопросами объ устройствѣ политическаго порядка, объ организаціи власти, объ отношеніяхъ между отдѣльными властями и правительственными функціями, между правительствомъ и народомъ, — конструкція юриди­ческой личности государства оказывается не столько полез­ной, сколько вредной, и нужно отказаться отъ попытокъ втиснуть публично-правовой матеріалъ въ тѣсныя рамки этого построенія. „Подходя ко всѣмъ многообразнымъ явле­ніямъ современнаго права, — совершенно правильно пишетъ Ельяшевичъ, — съ точки зрѣнія юридическаго лица, юристъ захватываетъ лишь одну ихъ сторону — сторону, обращен­ную къ внѣшнему міру, къ третьимъ. Всѣ внутреннія отно­шенія остаются внѣ поля его зрѣнія. Чтобы познать эти явленія, ему необходимо, оставивъ въ сторонѣ юридическую личность, обратиться къ изученію внутренней природы этихъ явленій, къ изученію отношеній, существующихъ между членами данныхъ коллективныхъ группъ, правомочій, при­надлежащихъ имъ по отношенію къ имуществу. Иначе это значеніе будетъ болѣе чѣмъ односторонне".

Такимъ образомъ и въ конструированіи юридической природы государства мы отказываемся становиться на одно­стороннюю точку зрѣнія и полагаемъ, что и государство должно быть понято синтетически. Государство есть слож­ное правоотношеніе, политическая система, порядокъ поли­тическихъ силъ, гармоническое соединеніе своеобразныхъ элементовъ въ единое цѣлое, въ которомъ каждый элементъ выполняетъ свою опредѣленную специфическую функцію. Съ другой стороны, государство часто, во внѣшнихъ и въ частно - правовыхъ отношеніяхъ является настоящимъ еди­нымъ субъектомъ права, юридическимъ организмомъ, и моральнымъ или юридическимъ лицомъ. Государство та­кимъ образомъ можетъ быть опредѣлено какъ союзъ людей объединенныхъ суверенной властью, являющійся ео внѣ единымъ субъектомъ права (юридическою личностью) и

внутри единымъ синтезомъ отношеніи властвованія и под­чиненія. Въ этой конструкціи государства повторяется най­денная нами въ природѣ общества, этическихъ и право­выхъ нормъ гармонія индивидуальнаго принципа личной воли (юридическаго лица) и общаго принципа порядка, со­ціальнаго установленія.