<<
>>

Мифологема «Русская земля»: целеполагание и пространственные рамки политического процесса

Отработавшие свой «активный» срок элементы очень редко без какого-либо следа выводятся из пространства политической мифологии общества. Чаще они органично интегрируются в но- 8 Шестов.
Политический миф. Теперь и прежде вые мифологические комплексы, создавая у постороннего наблюдателя впечатление мистической вечности политических мифологем. С точки зрения функциональных характеристик, некоторые мифологемы действительно можно считать вечными, и находить уместные параллели между ними в разные времена и у разных народов. В период Средневековья некоторые мифологемы раннего этапа становления государственности оказались вполне органично синтезированы в идейную конструкцию более высокого ценностного порядка, которую люди той эпохи идентифицировали при помощи стереотипного понятия «Русская земля». Общую направленность перестройки мифологического пространства средневекового социума можно представить так: идентификацию своей суверенности посредством мифологии политического лидерства общество встроило в более сложную систему этно-территориальной и этно-конфессиональной самоидентификации, порожденную усложнившимися политическими обстоятельствами «удельного» периода отечественной истории (структурными и качественными изменениями политического пространства). Изменения эти, в общем плане, были таковы. Созданное вооруженной рукой первых князей Руси географическое пространство «империи Святослава» политически, вплоть до «удельного времени», оставалось очень слабо структурированным. Отсутствовали собственно политические идентификационные характеристики его составных элементов. Характеристики, подобные европейским, унаследованные от римской эпохи (провинции, графства, баронства, епископства). Их продолжали восполнять архаичные родо-племенные способы обозначения (земля вятичей, земля радимичей, кривичей, северян и т. д.), отразившиеся в первых повествованиях «Начальной летописи» о расселении восточных, западных и южных славян.
Вплоть до времени правления князя Ярослава Владимировича Мудрого формальная политическая фиксация статуса той или иной территории, вероятно, не была существенна даже для самой политической элиты Руси. Возможно потому, что она объективно создавала дополнительные правовые препятствия на пути внешней экспансии и новых территориаль ных приобретений первых князей. Фактический политический статус той или иной территории (ее отношение к государственному центру — Киеву) устанавливался, как уже было отмечено, посылкой туда, с правами наместника, старших и младших (а порой, как в случае с новгородским наместничеством Владимира Святославича) и «побочных» сыновей киевского князя. К XI в. государственное пространство Руси заметно приостановило прирост территории, что обострило потребность в ее структурном оформлении уже в качестве политического пространства. Проблему властных амбиций отдельных лидеров было уже невозможно решать экстенсивно, то есть путем завоевания и распределения новых владений. Теперь ее приходилось регулировать посредством переделов наличного ряда территорий, обладающих различными экономическими, демографическими, социокультурными ресурсами. При общей запутанности княжеских родовых счетов и при очевидном различии фактической ресурсной базы отдельных владений одного прямого волеизъявления киевского князя становилось недостаточно для урегулирования властных претензий членов княжеской фамилии. Необходимо было каким-то образом зафиксировать политический статус территории (земли) в качестве условного выражения соотношения между властной претензией и ее вероятным ресурсным обеспечением. Это соотношение устанавливало понятие «княжество». Кроме того, к указанному времени Русь наладила экономические, культурные и династические контакты со многими крупными соседними государствами европейского средневековья. Активизировались вторжения в географическое и, что было новостью, в политическое пространство Руси степняков. Повседневной реальностью стала служба степняков русским князьям и династические браки последних (политические союзы) с дочерьми правителей Степи.
Это добавляло остроты геополитической потребности в более четком определении объекта властного контроля русских княжеских кланов. При вышеозначенных переменах в политическом процессе само понятие «Русь», «Русская земля» стало менять свои смысловые очертания. Исходным моментом этих изменений было представление о «Русской земле» как определенной, политически и административно «тянущей» к Киеву, территории. Иначе гово ря, изначально это понятие обозначало географический и политический центр Киевской державы, как бы исходный рубеж становления государственности. «Русская земля» — это та область, из которой начало распространяться влияние элиты раннего государства — «Руси»141. Такое отождествление сохраняет свое значение социального стереотипа и в «удельную» эпоху142. Вероятно потому, что более, в сравнении с другими территориями, экономически, культурно и политически обустроенная киевская область продолжала (особенно до погрома, учиненного в Киеве войском князя Андрея Юрьевича Боголюбского) оставаться притягательной для большинства русских князей. Оно подчеркивало исконность, преемственность и полноту той государственной власти, которую получал в свои руки князь, занявший киевский престол. Можно предположить, что влияло и другое обстоятельство. Традиционно более сильные политические, экономические и военные позиции киевского князя позволяли ему с выгодой для себя вступать в отношения с правителями других уделов. В частности, занявший Киев князь включался, на правах верховного координатора, в распределение владений между претендентами на другие княжения. Таким образом, он неизбежно оказывался в центре любого политического конфликта по поводу власти и владений, а это требовало внимательного отношения к определению территориальных и правовых границ собственного объекта властвования и поиска способов дистанцирования его от других объектов. В неустойчивом пространстве политического конфликта отождествление Киевского княжества с «Русской землей», то есть фактическое признание его исторических прав на политическое лидерство, создавало дополнительное «сакральное прикрытие» власти киевского князя. Возможно, этим объясняется тот факт, что в суздальском летописании, утвердившемся в период актив ной борьбы правителей этого политического образования за киевское княжение, преобладает изначальное географическое понимание «Русской земли» как Киевщины, как совершенно конкретного и предельно локализованного предмета политического конфликта. Показателен в этом плане летописный рассказ о том, как незадолго до своей трагической гибели в 1174 г. Андрей Юрьевич Боголюбский, по праву сильнейшего князя, отдал опустевший после смерти своего брата Глеба киевский престол князю Роману Ростиславичу, а затем отнял его, узнав, что князь Роман скрывает вероятных убийц Глеба. Летопись воспроизводит суровый приговор могущественного Владимиро-Суздальского князя (после погрома и разорения Киева князь Андрей не пожелал остаться в нем на жительство) провинившимся сородичам: «.и сказал Андрей Роману: «Не ходишь в моей воле с братьею своею, а пойди с Киева, а Давыд из Вышгорода, а Мьстислав из Белгорода. А вот вам Смоленск: его между собой и поделите. И очень горевали Ростиславичи, что он их лишает Русской земли, а брату своему, Михалку, дает Киев»143. В ответном послании «Ростиславичи» пеняли князю Андрею: «.нам путь показываешь из Русской земли без нашей вины»144. Напомним, что для князя Андрея Юрьевича факт непосредственного обладания Киевом не был существенен: жить в древней столице Руси он не намеревался. Следовательно, реальным предметом спора был не киевский престол сам по себе, а то политическое отношение, которое вытекало из факта формального обладания правом на него. А возможность приобрести статус киевского князя оказывалась в прямой зависимости от политической лояльности могущественному владимиро-суздальскому князю. То есть от той системы политических связей, за которой, впоследствии, закрепится в науке стереотипное, хотя и не бесспорное по научной корректности, обозначение «феодализм». Отношение к «Русской земле» как «киевщине» практически (за отсутствием формально-правовых регуляторов, свойственных западноевропейскому феодализму) формировало систему связей в среде политической элиты древнерусского государства и между подвластными ей общинами. Как некоторый самостоятельный от реальности принцип политических отношений понятие «Русская земля» объективно отрывалось от своей географической основы и стереотипизировалось. Стереотипное обозначение географического (или любого другого) объекта нередко становится выражением принципа организации той структуры, в которую этот объект входит. В соответствии с той же самой логикой становления мифологического стереотипа, в современном российском политическом лексиконе понятия «Москва», «Центр» устойчиво обозначают не столько географическую реальность, сколько определенное отношение региональных политических институтов к проявлениям активности федеральной власти. Точнее — определенную дистанцию, разделяющую уровни власти в политическом процессе. Возможно, то, что имеет место сегодня и имело место столетия назад, является наглядным проявлением адаптационной функции социального мифа, его способности «маскировать» привычными стереотипами новизну политических реалий и тем блокировать их общественное отторжение. Такой подход позволяет представить в ракурсе политической мифологии вероятную причину затяжного характера княжеских усобиц145. Очередное, внешне самое справедливое, перераспределение княжеских престолов между представителями княжеских кланов само по себе не гасило военно-политического противостояния. И причина, вероятно, состояла в выше охарактеризованном обстоятельстве. Предметом усобицы были не права на княжение сами по себе, как права на определенную территорию и совокупность экономических ресурсов (материализованную собственность). Будь иначе, можно было бы с полным основанием говорить об исконности «вотчинного» характера политической власти на Руси и в России. Предметом были определенные ролевые функции участников политического процесса, лишь подкрепляемые (порой достаточно формально) материальными ресурсами146, доступ к которым открывало то или иное княжение. После убийства заговорщиками князя Андрея Боголюбско- го, его брат, Михаил Юрьевич (Михалко), «сидевший» в Киеве, попытался завладеть и владимирским престолом, но не получил в этом начинании необходимой поддержки владимирского веча. И дело, вероятно, заключалось не в том, что этот князь не устраивал владимирцев какими-либо чертами своего характера или негативными результатами своей прежней политической и военной деятельности. Напротив, суздальский летописец подчеркнул, что «проводили его владимирцы с пла- чем»147. Но сам факт появления постороннего князя (Михаила Юрьевича) во Владимире грозил нарушить всю конфигурацию политических отношений, сложившихся в уделах Владимиро-Суздальской Руси. Владимир могла постичь участь Киева, в ходе усобиц превращенного из реального ресурса властвования в некоторый символический атрибут политического доминирования того или иного амбициозного лидера, в котором выраженные интересы самой киевской общины уже полностью отсутствовали. Возможно, что устойчивый акцент суздальского летописания на географической локализации стереотипа «Русская земля», уже после того, как другие источники представили иную его смысловую нагрузку, был укоренен в реалиях и специфике политического процесса во Владимиро-Суздальской Руси. Смещение центра политической жизни Руси из Киева во Владимир создавало у владимирской общины и правящей элиты княжества естественную потребность в сохранении именно географической локализации при помощи стереотипа «Русская земля» Киевской земли в качестве политического конкурента и, при случае, объекта собственных агрессивных действий. Вероятно, по сходной причине такой же устойчивый акцент на географической стороне содержания понятия «Русская земля» прослеживается и в новгородском летописании. В силу исторических традиций и связей148, а также в силу экономических потребностей, Новгородская республика очень часто втягивалась в политические конфликты «удельного» периода по поводу киевского престола. Чем более выходили из-под власти Киева, а затем и Владимира, удельные княжества, тем актуальнее была у элиты потребность в стереотипе высокой общественной значимости, способном заместить разрушающиеся прежние политические связи и поддерживать в обществе представление о целостности, определенной организованности политического пространства средневековой Руси и протекающих в нем процессов. Некоторую роль в появлении подобного стереотипа сыграла склонность массового сознания к персонификации и сакрализации политических реалий. Само родовое единство княжеских кланов и пристальное внимание к счету родства в правящей элите, унаследованное от догосударственного времени, могло быть вполне достаточным основанием для проявления в массовом сознании определенных ассоциаций. Как изначально вся политическая жизнь «Русской земли» представлялась делом рук «племени Владимира», так, по мере разрастания этого «племени» и расширения государственной территории за пределы Киевской области, с понятием «Русская земля» продолжало связываться все, что было инициировано в этом растущем политическом пространстве княжеской властью. Иначе говоря, это понятие становилось символическим выражением государственного начала в политическом процессе средневековья. Косвенно данное заключение подтверждает сама структура летописных повествований. Повсеместно русские летописи освещают политическую жизнь той или иной территории в ракурсе деяний представителей княжеского рода. Они тщательно фиксируют родственные связи князей в плане утверждения их прав на ранее сложившиеся части государственной территории. И те из повествований, чье составление приходится на «удельный период», обычно предпосылают сообщениям о событиях во вновь образовавшемся удельном княжестве заимствованную из более ранних сводов историю ранней киевской государственности, той самой, некогда единой, «Русской земли». С другой стороны, сами русские князья и их дружинное окружение нуждались в достаточно значимой для всей правящей элиты мифологеме, которая символически устанавливала бы порядок общей политической игры (усобиц). То есть определяла бы в совокупности универсальные принципы этой игры и границы пространства, на котором она ведется. Наличие мифологемы «Русская земля» было необходимым условием для того, чтобы эта игра (политика удельного периода) могла состояться как таковая. Заметим, что каждый новый этап политической жизни общества воспроизводит и потребность в подобных мифологемах, синтетически выражающих общие для всех условия участия в политическом процессе. Исторически, по мере усложнения условий политического быта России, круг таких мифологем расширялся. Наряду с понятием «Русская земля», а порой даже затеняя его в массовом сознании, аналогичное значение получали мифологемы «государство» (со времени становления единой московской государственности»), «империя», «страна Советов», «строительство социализма», «дружба народов» (вариант — «братские республики»), «демократические реформы». Историческая специфика момента могла менять внешний облик мифологической конструкции149, но не ее функциональное значение универсального мифологического ориентира для всех участников политической игры. Не случайным и не связанным лишь с частными интересами сталинского режима в этой связи выглядит, например, реанимация в период Второй мировой войны универсальной значимости для общества и власти мифологемы «Русская земля». Угроза целостности «имперского» политического пространства СССР, на фоне антиславянской риторики в политике германских национал-социалистов, была, как представляется, достаточным информационным условием для реанимации в сознании советских людей идеологического статуса той мифологемы, с которой начиналось некогда, еще в средневековье, становление в массовом сознании представления о пользе сбережения любой ценой целостности политического пространства. Трудно добиться точности в определении исторического момента, когда соединились потребности общества и власти в консолидированном восприятии политического пространства и протекающих в нем политических процессов, породившие трансформацию географического понятия в политическую мифологему «Русская земля». Отметим лишь, что со времени княжения в Киеве Владимира Всеволодовича Мономаха, много внимания уделявшего летописной легитимации своих властных претензий и поиску способов предотвращения усобиц150, этот стереотип с нарастающей частотой начинает фигурировать в своем сугубо политическом значении в киевском летописании и в производных от него летописных сводах других княжеств. Можно, учитывая политический кругозор князя Владимира Всеволодовича, предположить, что он сам вполне осознанно способствовал упрочению мифологемы «Русская земля» в ранге высшей политической (идеологической) ценности. Например, внедрением ее в практику дипломатических переговоров, из которой она переносилась вместе с текстами княжеских договоров в летописание и в устные каналы распространения ин формации в обществе. К такому заключению подводят летописные характеристики некоторых политических ситуаций, в разрешении которых была задействована мифологема «Русская земля». Предательское ослепление в 1097 г. князя Василька Ростисла- вича Теребовльского стало для современников и потомков одной из наиболее ярких страниц драматической истории усобиц. Очевидно не без участия князя Владимира Всеволодовича и его сына, будущего киевского князя Мстислава, все подробности этого дела нашли отражение в киевской летописи. То, что трое из участников примирительного княжеского съезда в Любечском замке, включая тогдашнего великого князя Святополка Киевского, нарушили «крестное целование» в вечной братской любви, не могло само по себе удивить современников. Подобные клятвы в княжеской среде нарушались повсеместно и легко, чему немало свидетельств в летописях. Князь Владимир Всеволодович, выступивший инициатором создания широкой военной коалиции князей для наказания нарушителей договора, вероятно (как это видно из подробного воспроизведения в летописи формулировок его обращения ко всем, не замешанным в этом преступлении князьям), намеревался довести до понимания современников и потомков другую мысль. Нарушенными оказались не просто этические нормы «крестного целования». Был нарушен согласованный и всеми принятый принцип «каждый держит отчину свою», то есть проявляет свою политическую активность только в границах отведенной ему части политического пространства. Только в этом случае возможным было сохранение структурного единства всего политического пространства Руси. То есть того принципиального основания политического процесса, которое князь Владимир Всеволодович и обозначил достаточно понятным по форме и смыслу для всех участников конфликта понятием «Русская земля». В этом новом качестве стратегической установки мифологема «Русская земля» фигурирует и в летописном обосновании причин созыва Владимиром Всеволодовичем Мономахом в 1111 г. другого княжеского съезда на берегу Долобского озера1. Военно-политическое союзничество Руси и половцев, выражавшееся, в том числе, в участии кочевников в княжеских усобицах, позволяет понять общую направленность становления мифологической дихотомии «Русская земля» — «Дикое Поле». Обыгрывая ее в переговорах со своею княжеской «братьею» на Долобском сьезде, Владимир Мономах постарался придать ей более широкое звучание, выходящее за границы мотивации простой этно-территориальной конкуренции. Посредством соотнесения понятий он создал своеобразную модель целеполагания политического процесса и верификации его главной линии путем мифологического определения его ориентиров: «.если не придем к соглашению, то большее зло обрушится на нас, и начнет брат брата убивать, и погибнет земля Русская, и враги наши, Половцы, придут и возьмут землю Русскую.»1. В данном обращении просматриваются три уровня воздействия на сознание современников. Заметим, что в те времена подобные послания и заявления не адресовались исключительно лично князю, а имели общественное значение. Как минимум, они доводились до сведения его дружины и населения городских центров княжеств. Один уровень — это напоминание о библейском сюжете братоубийства, который на протяжении всего средневековья устойчиво ассоциировался на Руси с историческим фактом убийства сыновей Владимира Святославича, Бориса и Глеба, их братом Святополком («Окаянным», то есть подобным библейскому Каину). Эта апелляция к этической стороне проблемы подкреплена указанием на возможные последствия отказа от признания некоего высшего ориентира в политике, на своего рода, «политический Апокалипсис» («погибнет земля Русская»). Апокалиптическая мотивация представляет второй информационный пласт. Вписанный в контекст христианской традиции с ее эсхатологическими ожиданиями, этот мотив «погибели Русской земли», как предела возможной и допустимой политической активности всех участников политической игры, приобрел достаточно устойчивые информационные основания. Он и в наше время продолжает функционировать в идейном пространстве современной российской политики, особенно в патриотической его области, обслуживая стратегическую самоидентификацию части правящей элиты и части оппозиционных сил. Третий уровень — указание на практическую опасность вторжения в политическое пространство инородной политической силы. Понимать угрозу таким образом, что половцы «возьмут землю Русскую» в буквальном смысле, как угрозу отчуждения государственной территории, нет весомых оснований. Кочевни- кам-половцам, и это прослеживается на обширном этнографическом материале кочевых сообществ, нужна была не земля как таковая, как государственная территория, то есть наиболее устойчивый политический ресурс в аграрных сообществах. Их интересовали возможности выпаса скота на неосвоенных зем- ледельцами-пахарями угодьях. Такие «пустоши» и предоставлялись обычно князьями окраинных уделов союзным половецким родоплеменным группировкам. Этим способом они откупались от угрозы опустошительных набегов кочевников и приобретали сильных союзников на случай участия в очередной усобице. Князь Владимир Всеволодович Мономах, следует заметить, был одним из первых, кто создал и опробовал эту схему отношений с половцами и доказал ее политическую эффективность. Половцев, практиковавших экзополитарный стиль хозяйствования, безусловно, привлекала возможность захвата «полона» на Руси и обращения его в рабство. Но, повторим, реальной угрозы государственной территории Руси они не представляли. Как позднее не будут представлять ее и монголы, которых больше привлекали исконно освоенные кочевниками земли «Дикого Поля», а на Руси интерес ограничивался, до начала собственных усобиц в «Орде» хана Бату, данью-«выходом», военными мобилизациями и вывозом ремесленников. Следовательно, угроза «возьмут землю Русскую» имела смысл такого изменения в развитии политического процесса, при котором могла быть разрушена монополия «племени Владимира», то есть ведущих княжеских кланов, на контроль политического пространства Руси. Иначе говоря, перед лицом постоянной угрозы половецких погромов русские князья могли утратить самостоятельность в принятии политических решений. Общество в состоянии постоянного стресса от военной опасности могло стать неуправляемым. Если такой ход рассуждения верен, то становится понятным достаточное информационное основание, которое извне, из сферы внешней политики, содействовало (во всяком случае, в сознании правящей элиты и близких к ней слоев населения) общей направленности трансформации географического понятия «Русская земля» в политическую мифологему. Угроза политического давления извне, со стороны «Степи», чреватая потерей самостоятельности княжеской власти в плане принятия решений, касалась не только Киева. При такой универсализации экстремальных условий политического процесса в различных землях «Русской землей» становились все княжества, подобно Киеву подвергавшиеся давлению извне. Это дает возможность конкретизировать (в избранном политико-мифологическом ракурсе) представление о внешнеполитическом давлении как важном факторе национально-государственного развития Руси. На этом примере мифологического противопоставления Руси и «Степи» прослеживается конкретный механизм введения универсальной мифологической оппозиции «свой-чужой» в условия политической игры и ее превращения в реальный фактор политического процесса. Причина значимости этой оппозиции была укоренена не в архаическом мистическом (или ментальном) постоянстве отрицания всего чужого, а в постоянной потребности внутреннего контроля социума за собственным политическим пространством и ресурсами при условии их постоянной изменчивости. В этом, вероятно, заключено рациональное объяснение того факта, что и современные социумы, причем самые цивилизованные по совокупности общепринятых критериев, постоянно проявляют интерес к поиску враждебных политических сил. Часто именно таких, реальный масштаб угрозы со стороны которых не пропорционален публично декларируемому. Политические институты получают в этом случае возможность для легитимации своего общественного статуса проявлениями «официального патриотизма» в сочетании со свободой распоряжения ресурсами, на концентрацию которых в их руках общество дает согласие ради борьбы с мнимой внешней опасностью. О том, насколько быстро новый политически эффективный смысл мифологемы «Русская земля» усваивался массовым созна- нием современников, можно судить по приговору киевского веча в ответ на упомянутый призыв князя Владимира Всеволодовича наказать инициаторов ослепления теребовльского князя Василька. Структурно и по смыслу, он, во многом, повторяет княжеское обращение и буквально воспроизводит наиболее важный в структуре текста его мифологический компонент: «.молимся князь тебе и братьям твоим: не можете погубить Русской земли. Если начнете воевать между собою, то поганые будут радоваться и возьмут землю нашу, которую некогда создали отцы ваши и деды ваши трудом великим и храбростью, борясь за Русскую землю и иные земли к ней присоединяя. А вы хотите погубить землю Рус- скую»151. Предположение о простом перефразировании первоначального текстового образца (княжеского послания) узким кругом представителей общинной знати, руководивших работой вечевых институтов, было бы неправильным. Содержание вечевых приговоров озвучивалось перед достаточно широкой и разнородной аудиторией, включавшей, как предполагал И. Я. Фро- янов, и представителей подчиненной городскому центру округи. Следовательно, содержание должно было быть соотнесено с примитивной процедурой народного волеизъявления на вече (решение определялось по силе крика сторонников и противников), то есть быть предельно понятным и не требующим сложных истолкований. Быстрое усвоение политического содержания мифологемы «Русская земля» массовым сознанием подтверждает и то обстоятельство, что почти одновременно с киевским летописанием это содержание начинают фиксировать и новгородские лето- писцы152. «Русская земля» для новгородского летописца есть совокупное условие и высший результат политических действий, совершенных в некотором пространстве определенными политическими силами. Иначе говоря, она есть мифологическое, или точнее (поскольку ее взяли на вооружение политические институты того времени) идеологическое обозначение самого политического процесса в Южной Руси, его главных параметров. До наших дней это свойство, интегрирующее информационное пространство политики древней мифологемы «Русская земля», прослеживается в повышенном отклике общественного сознания на обращение политических сил как со стереотипами, с понятиями «Отечество», «Родина», «Россия». В этом случае имеет место то же самое, что и в древности, удвоение смысла понятия, придание ему статуса мифологического ориентира поведения участников политического процесса. Мотивационные свойства разбираемой мифологемы в политической жизни средневекового общества наиболее полно проявлялись при употреблении формулы «ради дела Русской земли». Формула усиливала политико-стратегический акцент в смысловой нагрузке мифа. Причем настолько, что восприимчивыми к нему становились и иные, неславянские этнические группы населения Руси. В 1190 г. у князя Рюрика Ростислави- ча Овручского, свата киевского князя Святослава Всеволодовича, возникли какие-то разногласия с предводителем кочевого племени торков Кунтувдеем. Последний давно и верно служил киевским князьям, участвовал в их военных предприятиях153. Летопись характеризует его словами: «. был муж храбр и нужен в Руси.»154. По наговору Ростислава, киевский князь арестовал Кун- тувдея по подозрению в измене и отпустил лишь после унизительного вторичного приведения к присяге. Оскорбленный, тот бежал к враждебным Киеву половцам и побудил их совершить ряд набегов на столицу Руси. Примирение состоялось лишь в 1192 г. на условиях, выдающих сознание примиряющимися сторонами потребности переступить через личные амбиции ради политического интереса — «.ради Руской земли дела»155. Упоминание летописцем большой нужды в торцском князе у русского государства и условие примирения — «дело Русской земли» — позволяют предположить, что именно в этом круге понятий, блокировавших личные обиды и счеты, концентрирова лась аргументация конфликтующих сторон. В любом случае «дело Русской земли» было чем-то достаточно понятным всем, включая кочевников-торков, ради чего можно было даже пожертвовать частью княжеского достоинства. Тот факт, что участие половцев и других кочевых народов в политическом процессе русского средневековья укрепляло в массовом сознании мифологический образ «Русской земли», может быть объяснен с позиции общих принципов конструирования сознанием людей мифологических дихотомий. Раз в сознании русских людей средневековья существовал (а это подтверждается и материалами былинного эпоса) некоторый обобщенно-стереотипный образ «Степи» или «Дикого Поля», как угрожающего политической жизни Руси деструктивного начала, то его необходимой оппозицией должен был стать такой же образ «Русской земли» (в позднейшем варианте — «Святой Руси»), как конструктивного основания политического процесса. Эта оппозиция была, судя по сопутствующей ей патетике летописного и былинного повествования о борьбе русских князей и богатырей с «погаными», насыщена мощным эмоциональным зарядом. Наличие такого заряда все исследователи признают непременным атрибутом любого политического мифа, но обходят вниманием его функциональный аспект. В лучшем случае роль эмоциональной реакции сводится к подавлению рационального начала сознания, его сопротивляемости вторжению мифа. Однако уже из самого характера политической задачи, стоявшей перед обществом и властью и заключавшейся в недопущении распространения влияния кочевого мира половцев на политическую жизнь Руси, можно понять, что эмоциональная реакция современников на эту сложную задачу вовсе не отрицала фактически рационального порядка ее разрешения. Войны и мирные соглашения, династические связи князей с половецкими кланами на достаточно длительном промежутке времени оптимально выдерживали баланс политических сил и интересов Руси и «Степи». Эмоциональная оболочка, в которой подавалась средневековому обществу политическая мифологема или комплекс мифологем, не устраняла, а, напротив, дополняла рациональное начало политического решения. Она активизировала вни мание со стороны общества к действиям власти и соучастие в них в тех случаях, когда возникала потребность в общественной поддержке или корректировке таких действий. В частности, осуществить поход на половцев и побудить их затем к миру было возможно только совместными усилиями княжеской дружины и народного ополчения. А на привлечение ратников требовалась санкция «веча» — органа, чье решение могло быть в равной степени продиктовано и разумными соображениями, и эмоциональной реакцией на остроту политического момента. Обращение к эмоциям средневекового человека выводило его из состояния «повседневности», разблокировало естественную для общества и отдельного человека отстраненность от проблем политической власти. Иначе говоря, если смотреть на проблему эмоционального компонента мифа в предложенном ракурсе, именно эмоция преобразовывала мотивированное социально-политической мифологией повседневное поведение человека в мотивированное теми же самыми мифологическими комплексами активное гражданское поведение. Приведенные образцы летописных повествований демонстрируют, в частности, такой «всплеск» и на уровне индивидуального сознания летописца, которого современный читатель летописи готов представить равнодушным к добру и злу мира отшельником. Его труд был предназначен для общественного потребления и для формирования в обществе сочувственного отношения к действиям покровительствующего летописанию князя. А это позволяет предположить, что эмоциональная реакция общества была для летописца соотнесена с личными эмоциями и прогнозируема. Он, не менее чем современный публицист-аналитик, рассчитывал на сочувствие и понимание читателя. А потому намеренно побуждал сознание современников к поиску и созданию эпических ассоциаций и к мифологическому уподоблению совершающегося политического действия прежде имевшим место событиям. Этим обеспечивалось выстраивание новой оценки факта, значимость которого еще не вполне определилась в общественном сознании, по аналогии с оценкой событий, значимость которых для политической жизни Руси уже не вызывала ни у кого сомнения. Тем самым достигался эффект понятности массовому сознанию механики политической жизни и прогнозируемости событий, а также реализовывалось важное функциональное предназначение политической мифологии: общество легче адаптировалось к тем политическим реальностям, которым находило соответствие и оправдание в своем прошлом опыте. Вероятно, со временем, происходила некоторая устойчивая градация политических мифологем по степени эмоциональной «нагруженности», то есть по той реакции, которую они вызывали в массовом сознании или которая предполагалась при их использовании в идейном обеспечении политической практики. Помимо текущего интереса властных структур, это могло быть дополнительным условием для придания той или иной мифологеме идеологического статуса. Мифологема с потенциально высокой эмоциональной нагрузкой делала значительно более прогнозируемым для власти отношение общества к тем ее инициативам, которые с ее помощью обосновывались. В некотором смысле, это позволяло вносить в политический процесс момент управляемости. Не того уровня, конечно, который обеспечивает современная по- литическя наука. Но вполне достаточного, чтобы общество и элита не повторяли буквально опасных политических ошибок прошлого. Мифологема «Русская земля» имела именно такую предельно высокую эмоциональную нагрузку, и поэтому подключалась летописцами к анализу ситуациии, а политиками — к управлению ее развитием в наиболее опасных конфликтных ситуациях. Общеизвестна, например, трагическая история похода в 1185 г. на половцев князя Игоря Святославича Новгород—Северского, одного из удельных правителей Черниговской земли. Однако за рамками повествования «Слова о полку Игоре- ве» — наиболее известного источника, характеризующего события 1185 г. — остались не менее трагические последствия для политической обстановки в Черниговском княжестве этого скороспелого военного предприятия. При известии о гибели в «Степи» дружины и пленении князя Игоря и его сына в Новгороде-Северском и его округе начались массовые беспорядки и проявления насилия над представителями княжеской администрации. Для восстановления спокойствия киевский князь Святослав Всеволодович, на правах «старейшего», был вынужден направить в оставшееся без управления княжество дружину во главе со своими сыновьями156. Традиционное недовольство неудачливым правителем, в сочетании с реальной угрозой ответного погрома Черниговской земли половцами, создали эмоциональный стресс. Люди были не просто недовольны властью. В их глазах рушился весь привычный жизненный порядок, и близился «политический Апокалипсис». Этим, вероятно, и были вызваны массовые проявления асоциального поведения людей и их попытки вернуться к древним нормам язычества, в противовес христианству (отречься от «спасения души»). Призыв о помощи автора «Слова о полку Игоре- ве», обращенный к сильнейшим князьям Руси, был в этом контексте понятен современникам. Это был не просто призыв к патриотическим чувствам воинов, а стремление оживлением политической и воинской мифологии прошлого напомнить политической элите Руси о сущностном единстве ее политических интересов. Тех, угрозу которым в большей степени, нежели половцы, представляли восставшие жители черниговщины. И он был услышан князьями Руси, поскольку массовое недовольство христианскими князьями и их дружинниками могло перекинуться и в другие области и княжества. Однако выстраивать коллективные охранительные меры на таком узком основании чисто властного интереса элиты было невозможно. Тем более, невозможно было вовлечь при таком условии в сотрудничество с властью другие общины, разделенные границами суверенных удельных княжеств. Поэтому выглядит закономерным появление мифологемы «Русская земля» в обращении князя Святослава Киевского к князю Давыду Смоленскому при обосновании необходимости вмешательства в дела Новгород — Северской земли157. Заметим следующее. В тексте летописи повествование о распоряжениях по коллективной обороне Черниговской земли идет сразу за сентенцией летописца по поводу того, что для его современников «не мило бяшетъ тогда комоуждо свое ближнее». То есть в людях, под воздействием реальности внешней угрозы, пошатнулась четкость понимания своего политического интереса. Эта прежняя четкость и восстанавливается в обращении князя Святослава Всеволодовича Киевского при помощи апелляции к политическому стереотипу. В критической ситуации его эффективность оказывается достаточной для того, чтобы, вопреки удельным счетам и интересам и вне зависимости от отношения к политике великого киевского князя, объединить исконных соперников Киева — князей Черниговской земли и «ины помочи». Лучше всего эти, специфические для удельной эпохи моменты политической консолидации, осуществляемой на почве мифологии, фиксировали далекие от драматических событий южной Руси новгородские летописцы в предельно лишенных эмоций записях типа: «В год 1111 ходили Святополк, Владимир, Давыд и вся земля просто Русская на Половцев и победили их, и взяли детей их, и города разрушили Сугров и Шарукан» или «Ходила вся братья Русской земли на Половцев, на Сутень и победиша их.»158. В любом случае, эта мифологема вводилась в летописное повествование тогда, когда требовалось обозначить дистанцию между событийной стороной политического процесса в новгородской земле и в Южной Руси. Иначе говоря, мифологема «Русская земля» выступала таким же средством самоидентификации для новгородской общины, как и для киевской, черниговской, смоленской и других. Но как бы с обратным знаком: политическое влияние Киева в новгородских делах, как и влияние других княжеств, олицетворялось в фигурах князей-наме- стников из числа всей этой достаточно чуждой Новгороду княжеской «братьи Русской земли». Поэтому для новгородцев, например, «Русью» в определенной ситуации могла стать и Галицкая земля, что было не свойственно восприятию жителей земель, тяготевших к Киеву159. Для обозначения собственного месторазвития политического процесса новгородские книжники обычно употребляли структурно и семантически сходную с южнорусским вариантом мифологему «земля наша». Например, описание голода в Новгороде в 1128 г. летописец завершает ремаркой: «погыбе земля наша»160. Перед этим составитель рассказа повествует, как не стерпевшие голода жители Новгорода расходились по «чужим землям». Различие между Новгородом и прочей, то есть «русской», землей подчеркнуто и в описании голода 1230 года161. Следовательно, можно предположить (это имеет отношение и к другим мифологемам рассматриваемого периода), что мифологема «Русская земля» выступала не только интегрирующим началом в политическом процессе в южнорусских землях. Она, до некоторой степени, интегрировала политический процесс и в масштабах всей средневековой Руси, создавая предпосылку (единое стереотипно-понятийное поле) для общения всех его участников. Дифференцированный по ряду других объективных параметров политический процесс средневековой Руси удельного времени был един в плане мифологического обеспечения. Возможно, такая идейная подготовка общественного сознания и сознания правящей элиты положительно повлияла на общую устойчивость политической системы средневековой Руси, ее социокультурной модели к давлению извне, со стороны Западной Европы, для которой Русь представляла интерес в плане распространения на нее практики «крестовых походов», и со стороны формирующейся Монгольской империи. При смене многих ценностных ориентиров политического процесса, связанной с адаптацией политической системы русских княжеств к политической системе ига, сохранение политико-мифологической идентичности, и даже ее некоторое усовершенствование, должно было содействовать развитию политического процесса в русле консолидирующих тенденций. Монгольское нашествие привело к упадку прежней единой, берущей начало из Киева, традиции летописания. По этой при- чине сложно однозначно определить для этого времени географические и социальные границы бытования мифологемы «Русская земля». Для науки остаются проблемой даже общие параметры массового сознания той эпохи. Однако отдельные факты позволяют предположить, что с понятием «Русская земля» в сознании современников начинает ассоциироваться все, что стало жертвой иноземного вторжения, и все, что оказалось способным к сопротивлению. Иначе говоря, произошло смысловое приближение мифологемы «Русская земля» к той категории ценностей, которые политическая наука квалифицирует как «патриотический компонент» политической культуры. Например, в Ипатьевской летописи все участники русско- польского похода на литовское племя ятвягов (кроме поляков), организованного в 1256 г. князем Даниилом Романовичем Галицким, обозначены как «князи Роустии». Причем в эту категорию попали и князья, предводительствовавшие новгородским войском. Следует напомнить, что в предшествующее время именно Галицкая Русь и Новгород менее всего ассоциировались в летописной традиции с «Русской землей» в силу специфики своей геополитической ориентации. Показательно также описание визита в 1250 г. Даниила Романовича Галицкого, тогда владевшего и Киевом, в ставку хана Бату в низовьях Волги. Отмечая, что успех этой дипломатической миссии был куплен ценой унижений князя и выполнения им неуместных для христианина языческих монгольских обрядов, летописец завершил повествование ставшими почти хрестоматийными словами: «.о злее зла честь Татарская Даниилу Романовичу, в бытность князем великим обладавшему Русскою землею, Киевом и Владимиром, и Галичем. ныне стоит на коленах и холопом себя именует. .Его же отец был Цесарь в Русской земле, после того как покорил Половецкую землю и воевал с иными странами. Всей той чести сын не принял»1. В этом, стилизованном под «плач», повествовании прежние политико-географические привязки мифологемы уже полностью уступают место пониманию «Русской земли» как олицетворению национального достоинства. Той политической «чести», которую не удалось сберечь даже правителям, чьи княжества не подвергались монгольскому погрому. Отмеченные тенденции в бытовании мифологемы «Русская земля» на протяжении почти трех столетий позволяют наглядно представить, как в сознании русского средневекового общества вызревало специфическое понимание ценности национально-государственного существования. Внешние обстоятельства, при которых протекал этот идейный процесс, направили его в иное русло, нежели это имело место в Европе. Рефлексией европейских обществ на осознание ценности национально-государственной идентичности стали активные колониальные захваты. Народившееся в последующую эпоху, Русское государство пошло по пути внешней изоляции и активной внутренней колонизации. Заметим, что и в том, и в другом случае эти, несходные по направленности, процессы имели общий стимул — устойчивое, мифологически отрефлексированное представление, что нет в политической жизни общества цели выше, чем поддержание своей специфической политической традиции и сохранение контроля за своим политическим пространством. Мифологический ракурс анализа этой проблемы позволяет представить качественную величину того сдвига, который произошел в политическом процессе при переходе от архаической раннегосударственной формы общественного быта к его национальногосударственной модели. История становления мифологемы «Русская земля» проявляет динамичный характер политической мифологии. Стереотипные представления о «земле русов», как территории обитания варварских племен, унаследованные киевскими книжниками из византийских политико-географических описаний, со времени появления в Киеве в правление Ярослава Мудрого митрополита-грека Иллариона, приобретают и новое, чисто политическое, значение. «Знаемая и слышимая» в других странах, Русь, в сознании и намерениях народившейся государственной элиты, становится олицетворением политического и религиозно-культурного первенства в ряду окружающих ее подобных же раннегосударственных варварских образований Европы. Сохраняя преимущественную географическую привязку к киевской округе, уже на этом раннем этапе своего бытования, мифологема «Русская земля» выполняла геополитическую функцию идентификации нового государственного образования в цивилизационном пространстве так называемой «периферии античного мира». Заинтересованность в монопольном контроле над государственным пространством у политической элиты древнерусского государства содействовала распространению области применения мифологемы «Русская земля» и на тот язык, на котором проговаривались внутриполитические проблемы. Суверенизация удельных княжеств объективно способствовала слиянию внешних (прежде всего, по отношению к кочевому миру «Дикого Поля») и внутренних (по отношению к политическому наследству Киева) идентификационных возможностей мифологемы и окончательному ее превращению в политический принцип, стратегический ориентир и способ структуризации политического пространства и политического процесса. Монгольское иго усилило в этой развивающейся мифологической конструкции момент социокультурной и конфессиональной смысловой нагрузки. Тем самым стереотип «Русская земля» еще более отрывался от первоначального, локально-территориального основания и происходило его сближение с другим, уже до того упрочившимся в массовом сознании, стереотипом «христианское дело». В семантическом варианте «русский = христианский» мифологема «Русская земля» перешла в Московскую эпоху («Святая Русь»). Сознание современников подготавливалось к восприятию политики объединения государственной территории, проводимой тверскими, московскими, русско-литовскими и другими великими князьями, а затем и всероссийскими императорами, готовность к церковным реформам и «расколу». Динамика эта имела нелинейный характер. Изживание представлений о том, что без Киева и связанных с ним государственных традиций нет смысловой полноценности в содержании понятия «Русская земля», растянулось на столетия. На протяжении нескольких последних столетий воспоминания о генетической связи российской государственности как «Русской земли» (символична характеристика, данная своему общественно-политическому статусу в думской анкете последним российским самодержцем — «хозяин Земли Русской») с Киев ской землей стимулировали устойчивые военные конфликты Империи с Речью Посполитой и столь же устойчивые культурные контакты с Малороссией. Эти представления легитимировали имперскую политику присоединения Малороссии и разделов Польши. Оно, это изживание, не завершено и сегодня. Несмотря на политическое отчуждение современных России и Украины, новейшие учебные курсы по отечественной истории традиционно продолжают утверждать в массовом сознании представление о Киевской государственности как источнике российской национальной государственности и о «Русской земле» как производной от политических традиций киевского времени некоторой универсальной стратегической ценности отечественного политического процесса.
<< | >>
Источник: Шестов Н. И.. Политический миф теперь и прежде. 2005

Еще по теме Мифологема «Русская земля»: целеполагание и пространственные рамки политического процесса:

  1. Миф в системе политической науки
  2. Мифологема «Русская земля»: целеполагание и пространственные рамки политического процесса
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Арбитражный процесс - Банковское право - Вещное право - Государство и право - Гражданский процесс - Гражданское право - Дипломатическое право - Договорное право - Жилищное право - Зарубежное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Медицинское право - Международное право. Европейское право - Морское право - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Политология - Права человека - Право зарубежных стран - Право собственности - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предотвращение COVID-19 - Семейное право - Судебная психиатрия - Судопроизводство - Таможенное право - Теория и история права и государства - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Ювенальное право - Юридическая техника - Юридические лица -