Восток и Запад в евразийской концепции

Единство культуры нельзя смешивать с национально-государственным единством, поэтому сопоставление России-Евразии с любым из (кон)федеративных государств Европы неправомерно — если уже проводить здесь аналогии, так с такими этногеографически- ми организмами, как империя Карла Великого, Священная Римская империя, империя Наполеона.

Отмеченные особенности «континента-океана» заставляли искать культурного единства Евразии не в Киевской Руси, которая была только колыбелью будущего руководящего народа Евразии, и даже не в Руси Северо-Восточной: «Впервые евразийский культурный мир предстал как целое в империи Чингис-хана... Монголы формулировали историческую задачу Евразии, положив начало ее политическому единству и основам ее политического строя». Преемницей монгольской державы стало Московское государство. Им-- перия почти закончила государственное объединение евразийского материка и, «отстояв его от посягательств Европы, создала сильные политические традиции»352.

Культура, воспринимающая тексты иных культур, интерпретирует их с той или иной степенью деформированности передаваемых смыслов. При этом в различных секторах (и на разных уровнях) воспринимающей культуры передаваемая традиция может искажаться в различной степени. Так, само существо русско-евразийской идеи оставалось неосознанным внутри политически правящего слоя, который подвергся сильной европеизации. Разрыв культурных потоков, проникавших в разные слои евразийской культуры, на определенных этапах ее развития не приводил к значительной деформации, однако обостряющийся процесс европеизации вызвал в евразийском культурном мышлении существенные искажения: в этой связи культурная и национальная идея Москвы как наследницы Византии и оплота христианства в борьбе с язычеством и западной еретической культурой утратила свой религиозный смысл и была заменена позитивно-политической идеей империи и империализма, а культурная задача стала формулироваться обыденно и чисто эмпирически — только как рост территории и государственной мощи.

209

14 И. А Исаев

Этот процесс совпал с быстрым продвижением России на Восток и переходом ее в лагерь своего вчерашнего врага — Европы, в ходе борьбы с утратившим свой религиозный пафос исламом: «Прошлая разграничительная линия между русской и азиатско- языческой культурами ...исчезла: безболезненно и как-то незаметно границы русского государства почти совпали с границами мон-( і гольской империи»353.

С другой стороны, замирение России с Европой и последовав-' ший за этим процесс европеизации вызвали определенное помутнение национального самосознания, что повело к размыванию ощущения западной границы. Правящий слой стал считать Россию частью Европы и на смену старой идеологии Москвы пришла созданная по европейскому образцу «неоклассическая и романтическая генеалогия русской культуры», основы которой выводились из славянской традиции. Культурное пространство, очерченное пределами Евразии, рассматривалось изнутри как отграниченное и от славянства и от Европы, но извне оно же определялось как Азия, хотя и существенно отличное от Азии Китая и Индии.

Смешанный этнический и географический характер евразийского пространства позволял использовать при его описании метаязык, построенный на противопоставлении двух факторов: «лес» и «степь». Узловым моментом истории евразийской культуры становилась конфронтация этих факторов: до образования «империи Святослава» (конец X в. постоянно предпринимались попытки объединения «леса» и «степи», но параллельно с этим шла и их борьба. Определенная степень единства была достигнута 6 результате победы «степи» над «лесом» (XIII — середина XV в.). С конца этого периода и до конца XVII в. длится эпоха господства «леса» над «степью»: укрепление Московского государства, распад Золотой Орды, вхождение в Московское государство Казанского, Крымского и Сибирского ханств. Наконец, завершающим этапом борьбы становится объединение «леса» со «степью», приходящееся на период складывания, укрепления и падения Российской империи354. Культурная матрица Евразии включила в себя целый ряд пластов и слоев (варяжский, византийский, славянский, татарский и др.), но доминирующими в ней оказывались особые факторы: «Через века и пространства осязается единство творческой стихии.

В силу своего промежуточного положения евразийская культура имела альтернативные ориентации на Запад и на Восток. Петровская эпоха сделала выбор: Запад с его романо-германской культурной традицией. Однако попытки органически переработать транспортируемые ценности и создать в новых формах определенные самобытные виды творчества редко приводили к желанному результату — преобладали механическое перенимание и заимствование14^.

Евразийская культура описывалась как особая сфера, не входящая полностью ни в одну более широкую культурную зону: расплывчатая граница на Востоке в определенной мере соответствовала постепенному переходу, размыванию на Западе — к культурам западных славян и далее — романо-германцев. В ряде же отношений евразийская культура примыкала именно к Востоку и граница «Восток—Запад» часто проходила между русскими и славянами, а их сходство определялось не в связи с общеславянскими характеристиками, а в силу общего влияния на них ту райского элемента356.

Вместе с тем внутреннее расслоение евразийской культуры <«верхи»—«низы») способствовало общекультурной переориентации на Запад, но механизм переориентации срабатывал, пока «верхи» обладали способностью вызывать подражание в низших слоях культурного массива, спуская туда ценности, заимствованные из-за границ евразийской культуры. Особенно глубоко проникали в іїйжние слои традиции восточной, византийской культуры, окрашивающие духовную жизнь в определенный тон, однако западная культура проникала туда гораздо слабее, не затрагивая глубин народной души.

Здесь наметилась главная линия отхода евразийства от славянофильской идеологической традиции: не славянский мир, а мир азиатский должен был стать этногеографической средой нового социума. Открыто провозглашался тот панмонголизм, который пугал В. Соловьева. Поворот утопического сознания мо^кет быть объяснен теми существенными и катастрофическими переменами, которые произошли в мире: трагические последствия принесли европейские рационалистические и социалистические идеи, не оправдались и славянофильские надежды, возлагавшиеся на объединение славян. Напрашивалось единственное и серьезное противопоставление — Азия, и именно Россия, занимающая промежуточное положение между Западом и Востоком, сможет предстать в таком образе перед Европой. Именно для России столь остро вставала проблема граничности и заимствования, поэтому так актуализируются в евразийской утопии старые и больные вопросы славянофильства: о

миссии России, о враждебности ей Запада, о противоестественности для нее европейских идеологических и политических образцов*.

Евразийская концепция культуры ставила перед собой задачу 1 выявить соотношение «народности» и «территории», для решения которой должны были приниматься в расчет давление и сопротивление, оказываемые друг на друга субкультурами Евразии, а равно и степень вовлеченности каждой из них в сложный оборот общеевропейской культурной, политической и экономической жизни при наличии, с одной стороны, сложных групповых и классовых противоречий, а с другой — сил центростремительных и культурообразу ющих357. На более общем культурологическом уровне задача формулировалась как взаимодействие субкультур различных порядков.

Исходной идеей при описании проблемы стало утверждение, что полное приобщение целого народа к чужой политической культуре невозможно: культура народа, воспринимающего чужую культуру, всегда будет смесью культур. Если культура А заимствует элементы культуры В, то для того, чтобы А развивалась в том же направлении, темпе и духе, что и В, необходим равноценный запас культурных ценностей, традиций и навыков.

Целый ряд элементов культуры В в самом культурном пространстве В воспринимался отдельными членами с самого детства, тогда как в культурном пространстве А эти элементы стали усваиваться его членами уже в зрелом возрасте. В рамках культуры В естественным проводником традиции является семья, но в культуре А семья не может на первых порах передавать подрастающему поколению традиции новой культуры в чистом виде. Эти традиции приходится прививать через школу и формальные группы (производственные коллективы, армию и т. п.).

Воспринимая эту новую культуру, молодые люди параллельна получают через посредство семьи старые традиции: молодое поколение комбинирует обе традиции и создает пеструю культурную смесь. Со временем это поколение начинает передавать своим наследникам эту нечистую традицию культуры В (в смеси АВ), а следующее поколение создаст новую смесь (чистая В из школы, АВ — из семьи, поскольку семья ближе к культуре А, чем другие коллективы). Со временем элементы А проникнут и в формальные группы и сделают существующую там культурную традицию смешанной, но диффузия культур не означает усвоения одной культурой другой358.

л Приобщение к чужой культуре оказывается связанным и с антропологическим смещением. Европеируемая культура ставится в условия более неблагоприятные, чем сами условия европейской культуры: ей «приходится искать в разных направлениях, тратить j

свои силы над согласованием элементов двух разнородных культур... выискивать подходящие друг к другу элементы из груды цен^ ностей двух культур144. При этом процесс заимствования чужих культурных элементов чаще всего идет через «высшие» слои культурной структуры — и пока успевает дойти до «низов», там уже меняется несколько поколений. Внутри культуры, подвергающейся широкому вторжению чуждых элементов, теряются интегрирующие свойства, и она представляет некую смесь элементов, в разной степени воспринявших чужое влияние.

Заимствование чужой культуры в конечном итоге ведет к деформации собственной, и, чтобы избежать этого, всякая культура должна руководствоваться в своей жизни стремлением к самопознанию: «Только истинное самопознание укажет человеку (или народу) его настоящее место в мире. Только вполне самобытная национальная культура есть подлинная, и только она отвечает этическим, эстетическим и утилитарным требованиям, которые ставятся любой культуре. Стремление к общечеловеческой культуре с этой точки зрения оказывается несостоятельным: «При пестром многообразии национальных характеров и психологических типов такая "общечеловеческая культура" свелась бы либо к удовлетворению чисто материальных потребностей при полном игнорировании духовных, либо навязала бы всем народам формы жизни, выработанные из национального характера какой-нибудь одной этнографической особи»145.